Юлия Ден. Подлинная царица


ЧАСТЬ I
СТАРАЯ РОССИЯ

Глава II

Мое детство и раннее девичество мирно проходили в Ревовке и в Крыму. Но любила я Ревовку и всякий раз, как отправлялась в гости к дяде, жившему в Ливадии, брала с собой горсточку земли со своей родины. Важным событием в жизни обитателей Ревовки был приезд из Сибири дядюшки Хорвата, раз в год навещавшего мою бабушку.

Он был начальником Сибирских железных дорог и занимал должность, которая соответствовала должности вице-короля Ирландии. Он был типичным представителем рода Хорватов - высокий, проницательные добрые глаза - и отличался большим умом. Когда он приезжал, я совсем не ложилась спать. Помню, как мы встречали рассвет. До Ревовки дядюшка добирался лишь в три часа утра. До чего же трогательно было видеть их встречу с бабушкой. Они были очень привязаны друг к другу, да и я относилась к нему как к самому большому другу и любимому родственнику.


В школе я не училась. Первым моим наставником был священник, но, так как я почти не знала русского (дома мы всегда говорили по-французски), а он не знал французского, я мало что сумела узнать. Зато мисс Райп, английская гувернантка, взялась за меня. Правда, мне представляется, что она находила нас весьма отсталыми людьми. Наш старый дом охранял ночной сторож. Его покашливание и тяжелые шаги я воспринимала как колыбельную. Всякий раз как сторож отправлялся на лодке в город, он довольно необычным способом "вызывал" горничную моей бабушки. Это был неграмотный крестьянин и время измерял по-своему. Он подходил к окну комнаты, в которой жила служанка, и сообщал ей о том, что в небе взошла такая-то и такая-то звезда. Посредством нехитрых расчетов девушка могла судить, сколько ей еще можно нежиться в постели.

Зима в Ревовке была чудесной порой года. Мне нравилось ощущение праздника, которое она вызывала, и я любила кататься на старинных санях - с узорами, с золочеными деталями. Сани современные - с коврами и медвежьими полостями - были не такими нарядными. У англичан сани всегда ассоциируются с волками, они воображают, что поездка зимой на санях в России непременно сопряжена со смертельной опасностью. Опасность, которую представляют собой волки, превращается в легенду. А между тем в нынешние времена волки встречаются лишь в местностях, удаленных от населенных пунктов.

 Правда, в Ревовке придерживались старинного обычая и на ночь перед воротами конюшен вешали зажженные фонари, с тем чтобы отпугивать волков. Но однажды, гуляя по парку, как-то вечером я встретила ненароком волка. Прежде мне никогда еще не доводилось сталкиваться нос к носу с этими хищниками, поэтому я решила, что крупное серое животное - это собака. Я окликнула ее, бросилась к "милой собачке", чтобы поближе с нею познакомиться, но животное лишь взглянуло на меня исподлобья недобрыми зелеными глазами, а затем повернулось и потрусило рысцой прочь. Придя домой, я рассказала о встрече со странной собакой. Каково же было мое удивление, когда мой рассказ вызвал всеобщую тревогу, и несколько человек отправились взглянуть на следы. Оставшиеся на снегу отпечатки оказались типично волчьими, но нашего незваного гостя и след простыл.

Когда я была еще молоденькой девушкой, в России начали проявляться признаки недовольства, вскоре приведшие к революции. В 1905 году, когда я гостила в Ливадии у одного из моих дядей, который служил управляющим имениями Императора в Ялте, нам довелось познакомиться с методами, к каким прибегали в своей подрывной работе революционные агенты. Теперь хорошо известно, что ядовитые семена революции были посеяны в основном в Ялте, но тогда было просто ужасно наблюдать лодки, разукрашенные красными флагами, и слышать звуки "Марсельезы", доносившиеся со стороны моря: дядя запретил проводить на суше всякие политические сборища. Однажды обнаружили, что золотые двуглавые орлы, обозначавшие границы царских владений, сломаны и сброшены на землю, но этот акт вандализма сочли делом рук евреев и самых горячих голов из числа студенчества.

В Крыму разгорались страсти. Во дворце Великого князя Константина в Ореанде, по какой-то причине пришедшем в упадок, работало несколько подпольных типографий. Мне давно хотелось побывать в полуразвалившемся особняке в Ореанде, и однажды я уговорила своих кузенов сходить туда со мной. Предприятие это было рискованное, но мы сочли, что наше непослушание может быть с лихвой вознаграждено открытием каких-нибудь подземных ходов, за изучение одного из которых мы тотчас же и принялись. Приближаясь к концу прохода, мы услышали отдаленные голоса, нарушавшие тишину. Перепуганные до смерти, мы не знали, что нам делать: то ли скрыться, то ли, собравшись с духом, идти дальше и узнать, что это за звуки и откуда они доносятся. Любопытство в конце концов преодолело малодушие. Мы осторожно двигались вперед до тех пор, пока не увидели большой костер, освещавший темноту. Решив, что мы добрались до преддверия ада, мы кинулись бежать прочь и, невзирая на опасность наказания, сообщили дядюшке о местонахождении преисподней. В известном смысле это действительно была преисподняя, поскольку стало известно, что тайная типография находится под землей, что злобная пропаганда против существующего строя была обязана своим происхождением Ореанде.

Хотя именно евреи больше всех мутили воду, скорпион, жаливший власть, подчас и сам получал укусы, а в 1905 году дело дошло до погромов. Многие утверждают, что революция началась с расправ над еврейским населением после того, как солдаты, вернувшиеся с русско-японской войны, позабыли о дисциплине и принялись немилосердно преследовать евреев.

Моя мама, которая вторым браком была за офицером полка, расквартированного неподалеку от нашего имения, узнала о начавшихся беспорядках в тот самый момент, когда мы подъезжали к городу. Она сначала не поверила, что это возможно, но затем убедилась, что предупреждение было не напрасным. Сначала мы увидели людей, мчавшихся по полям куда глаза глядят, а когда добрались до населенного пункта, то увидели нечто невообразимое. Погромщики били окна, грабили еврейские лавки, вытаскивали оттуда товары, а вожаки громил, невзирая на протесты бедных иудеев, швыряли их толпе. Особенным спросом пользовались белые и черные одежды, применяемые при богослужении: утверждали, будто кусок такой ткани, если его надеть на голое тело, защищает от болотной лихорадки.

На следующий день, гуляя по парку, я оказалась рядом с аллеей, пересекавшей парк. К своему удивлению и ужасу, я услышала невероятные высказывания, которыми делились между собой прохожие.

- Сейчас мы взялись за жидов, - произнес один из них, прибавив непечатное слово, - а потом примемся за других. На то у нас есть приказ. Скоро наступит черед помещиков!

Выяснилось, что громила не бросал слов на ветер. Спустя несколько дней вокруг нашей усадьбы начались пожары и грабежи. С веранды нашего дома было видно расширяющееся кольцо огня. Наши крестьяне предупредили нас, что на очереди наша усадьба. Однако беда обошла нас стороной. Правда, одним из первых было уничтожено поместье госпожи Чеботаревой, крупной помещицы и сторонницы революционных преобразований. Впоследствии ее сослали в Сибирь. Судьба сыграла с нею злую шутку, но, на мой взгляд, справедливость восторжествовала!

Когда волнения утихли, на свет появилась Дума, где впервые встретились представители всех классов населения. На усмирение восставших крестьян были посланы войска. Многих из бунтовщиков солдаты секли розгами. Среди бунтовщиков наших крестьян не оказалось. Мне отвратительна была мысль о том, чтобы пороть людей. Несмотря намой юный возраст, я понимала, что наш класс повинен во многих несправедливостях и поэтому мы обязаны сделать все от нас зависящее, чтобы исправить зло. Однако порка по отношению к виновным оказалась наиболее эффективным и наиболее понятным средством против бунтовщиков. Порка - варварское наказание, особенно в глазах английской публики. Однако она оказалась сущим пустяком по сравнению с жестокими и утонченными расправами, которыми впоследствии ответили выпоротые злоумышленники тем, кто их порол.

Вскоре совсем иные события заставили меня забыть о бунтах и наказаниях. Вместе с бабушкой мы отправились в Петроград, где начались приготовления к моей свадьбе. Когда меня представили ко Двору, я уже была обручена. Женихом моим был Карл Ден, принадлежавший к старинному шведскому дворянству. Его предки обитали в северных провинциях еще со времен крестовых походов. Представители их семейства были в основном генералы и офицеры, находившиеся на царской службе. Карл Ден принимал участие в подавлении Боксерского восстания", а во время осады Пекина он первым из офицеров поднялся на стену Запретного Города, чтобы выступить на защиту посольств западных стран. За свой подвиг он был награжден орденом Св. Георгия (русский эквивалент Креста Виктории), а послы разных стран, имевших свои представительства в Пекине, ходатайствовали о его награждении орденом Почетного Легиона.

Вернувшись в Петроград, он был представлен Императору, который назначил его офицером своей яхты "Штандарт", а также офицером Гвардейского экипажа, многие из которых были удостоены личной дружбы Императора.

Капитана Дена очень любили маленький Цесаревич и Великие княжны, он часто играл с ними у них в детской и получил от них прозвище Пекинский Ден. Как Государь, так и Государыня с большим интересом отнеслись к его помолвке, и Императрица доверительно сообщила моей матушке, что желала бы познакомиться со мной лично.

О нашей помолвке было официально объявлено в 1907 году, но прежде, чем нас приняла Императрица, мы ждали месяц. Великая княжна Анастасия Николаевна хворала дифтеритом, и Государыня ухаживала за дочерью - сначала в Александровском, затем в Петергофском Дворце, где они находились в полной изоляции от остальных членов Императорской семьи до тех пор, пока не миновала опасность инфекции.

Я прекрасно помню свою первую встречу с Той, Которую мне суждено было полюбить беззаветно и чья неизменная дружба была для меня одной из самых больших радостей в жизни. Однажды июльским утром мы с бабушкой приехали в Петергоф, где на вокзале нас ждали мой жених и придворная карета. Я буквально тряслась от страха и была настолько взволнованна, что едва обратила внимание на Карла!

Вскоре мы добрались до Александрии", но, поскольку Императрица все еще опасалась заразить кого-нибудь, было условлено, что представят меня в Зимнем саду, примыкавшем ко Дворцу. Во Дворце нас приняла гофмейстерина Императрицы княгиня Голицына, походившая на свой собственный портрет и настолько строгая, что вы боялись малейшей оплошности при соблюдении правил придворного этикета. Однако с нами она была очень любезна и приветлива. Мне почему-то показалось, что мое простое белое платье от Брессак и шляпка, украшенная розами, пришлись ей по вкусу.

Мы направились к Зимнему саду, и в этот момент на одной из аллей я заметила даму, которая остановилась и внимательно посмотрела на меня. Она была невысокого роста, простодушное детское лицо, большие обворожительные глаза; ее можно было принять за школьницу. Дама эта оказалась Анной Вырубовой, чье имя впоследствии неизменно связывали с именем Распутина и чья дружба с Императрицей послужила причиной для множества ни на чем не основанных слухов и скандальных историй.

В ответ я пристально посмотрела на нее, и вместе с княгиней мы продолжили путь к Зимнему саду. В нем было множество красивых тропических цветов и пальм.

 Казалось, что вы попали в райский сад. Во всяком случае, так думала я, пока не увидела прозаически удобные садовые стулья и заметила игрушки и кукольный домик. Лишь тогда я поняла, что нахожусь не в райском, а в земном саду!

Среди густой зелени неторопливым шагом выступала высокая, стройная женщина. Это была Императрица! Сердце у меня забилось, я с восхищением смотрела на Нее. Я даже не представляла себе, что Она настолько прекрасна. Никогда не забуду Ее красоту, открывшуюся мне в то июльское утро, хотя гораздо глубже в мою память врезался образ Государыни, вынесшей множество невзгод и страданий, - трогательный и святой образ.

Государыня была в белом. Шляпка драпирована белой вуалеткой. Нежное белое лицо, но, когда Она волновалась, щеки Ее покрывались бледно-розовым румянцем. Рыжевато-золотистые волосы, синие глаза, наполненные печалью. Гибкий, тонкий, как тростинка, стан. Помню великолепные жемчуга. При каждом движении головы в бриллиантах Ее серег вспыхивали разноцветные огни. На руке простой перстенек с эмблемой свастики - излюбленным ее символом возрождения, - с которой впоследствии было связано множество всяких домыслов и предположений, будто Императрица была склонна к оккультизму. Эти досужие люди просто не понимали, что на самом деле значила для нее эта эмблема.

Княгиня Голицына тотчас оставила нас одних. Государыня протянула бабушке и мне свою руку, и мы ее поцеловали. С милой улыбкой, глядя на нас с такой лаской, Императрица проронила:
- Садитесь прошу вас - Затем обратилась к капитану Дену: - Когда же состоится свадьба?

Моей нервозности как не бывало. Страха я уже не испытывала. Мне даже показалось, что Императрица сама стесняется. Но, как я узнала впоследствии, Государыне, как и ее кузине, герцогине Файфской, свойственна была Застенчивость в присутствии незнакомых лиц. Однако в Петрограде светская чернь в излишней застенчивости Императрицы усматривала немецкую заносчивость! То же, вслед за клеветниками, говорили и даже некоторые английские авторы.

Государыня довольно долго беседовала с бабушкой: Ей хотелось узнать новости о Своей сестре, Великой княгине Елизавете Федоровне. Затем поговорила с моим женихом, и я заметила, что по-русски Она говорит с заметным английским акцентом. Потом Она обратилась ко мне, назвав меня смущенной героиней нынешнего утра, и с удовольствием отметила мой интерес к игрушечному домику.

- А где вы намереваетесь провести свой медовый месяц? - спросила Императрица с лукавой искоркой в синих глазах. Мы ответили. - Ах, вот что!.. Надеюсь, что очень скоро мы с вами снова увидимся. Я совершенно одинока. Не могу встречаться ни с мужем, ни с детьми. Поскорей бы закончился этот несносный карантин, тогда мы снова сможем быть вместе.

Наша встреча продолжалась больше получаса. С моей бабушкой и со мной Государыня беседовала по-французски и не пыталась перейти на немецкий. Затем поднялась, чтобы попрощаться, и мы поцеловали Ей руку.
- Очень скоро мы с вами снова увидимся, - повторила Она. - Непременно сообщите Мне, когда вы вернетесь.

Я вернулась в Петроград сама не своя от счастья. То не было тщеславной радостью человека, принятого Императрицей. Счастье мое было совсем иного рода. Я почувствовала душой, что обрела друга, человека, которого смогу полюбить и который, я смела надеяться, сможет полюбить меня! Я была так переполнена эмоциями, что, придя домой, бросилась в изнеможении на постель прямо в платье и шляпке и тотчас уснула. Спала я до четырех часов дня. Два месяца спустя, покинув дом тетушки в Ливадии, я вышла замуж.

Перед отъездом в Крым Государь принял капитана Дена и благословил его чудной иконой в окладе из позолоченного серебра. Императрица тоже благословила его иконой, а в день свадьбы мы получили от Их Величеств радиограмму с пожеланиями счастья. Эта радиограмма, как мы впоследствии узнали, вызвала множество разговоров и завистливых взглядов, поскольку связь по радио, тогда еще находившаяся в зачаточном состоянии, как все полагали, должна применяться лишь для важных официальных сообщений.

Медовый месяц мы провели на Кавказе, среди виноградников, где прожили три недели. Наступила осень, окрасившая природу в багряные и золотистые тона. Я была в восторге от дикой прелести той горной местности. Мне хотелось услышать все легенды и сказания, связанные с нею и с ее обитателями. Мне мнилось, будто я слышу стук копыт кентавров, скачущих в ночной тиши по каменистым тропам. Гагры оказались идеальным для медового месяца селением, и мне было даже жаль возвращаться к себе в Ревовку, хотя там нас ждал поистине королевский прием со стороны бабушки и ее арендаторов-крестьян.

Хотя от села до ближайшей железнодорожной станции было два с половиной десятка верст, вся дорога от нее и до самого имения была освещена горящими бочками со смолой, а на каждом повороте дороги нас встречали хлебом-солью. Само собой, поездка наша несколько затянулась, а в конце пути нас ждал свадебный подарок -пара волов.

Моя замужняя жизнь началась при самых благоприятных обстоятельствах. Карл обещал мне, что всегда будет служить в личной охране Государя, и я в душе была убеждена, что мое будущее будет неразрывно связано с судьбой Императорской Семьи. Убежденность эта отнюдь не основывалась на каких-то меркантильных расчетах, у меня и в мыслях не было извлекать какую-то матери альную выгоду из того расположения, которое питал Государь к моему мужу. Моя первая встреча с Императрицей произвела на меня неизгладимое впечатление. Хотя и было бы смешно видеть что-то печальное в том чудном видении, которое предстало моему взору в Зимнем саду Александрии, тем не менее у меня возникло предчувствие чего-то рокового, связанного с личностью Государыни. Время показало, что мое предчувствие оправдалось.

Нашим первым семейным очагом был Аничков Дворец, резиденция Вдовствующей Императрицы Марии Федоровны, где были расквартированы гвардейцы, но затем мы переехали в Царское Село. Дом наш находился напротив Дворца, неподалеку от казарм полка. Офицеры личной охраны были личности весьма живописные: каждый из них носил форму того полка, из которого он был отобран в Сводно-пехотный полк. Особой формы полк не имел. Состоять в нем было само по себе великой честью.

Часто, когда муж дежурил, я прогуливалась по огромному Царскосельскому парку. Дворец восходит к временам Екатерины Великой, и все торжественные приемы происходили именно в нем. Семья Государя Императора Николая II Александровича жила в Александровском Дворце - белом здании, построенном в стиле неоклассицизма. Дворец имел четыре подъезда. Один из них использовался исключительно их величествами, два других - во время приемов, а через четвертый входили и выходили лица из Свиты Государя. Дворец со всех сторон был окружен парком, в котором были выкопаны живописные пруды и каналы, находилась китайская беседка и мост, соединявший Екатерининский парк с Александровским.

Молодая замужняя женщина, к тому же имевшая множество добрых родственников и друзей, я была вскоре принята в светское общество. В 1907 году, всего два года после окончания Русско-японской войны, было не до веселья, поскольку еще многие семьи носили траур по погибшим, поэтому те лица, которые искали увеселений при Дворе, были разочарованы. Государыня придерживалась того мнения, что война еще слишком свежа в памяти всех, чтобы предаваться развлечениям. Она была совершенно искренна, но Ее взгляды не встретили сочувствия в светских кругах. Светская чернь, враждебно настроенная против государыни, заявляла, будто Императрица Всероссийская принадлежит обществу, а не себе самой. И обязанность Ее в том, чтобы исполнять роль великолепного носового украшения на увеселительном корабле: война, дескать, позади, а свету нужны все новые и новые удовольствия и пустые забавы.

Петроградское общество состояло из отдельных партий; каждый великокняжеский двор имел свою собственную клику. Особенно падким на удовольствия, пожалуй, был двор Великой княгини Марии Павловны, супруги Великого князя Владимира Александровича. Великие князья в большинстве своем жили веселой жизнью. Как правило, они обладали красивой внешностью - совсем как герои романов. Многие из них были большими поклонниками Императорского балета, а также танцовщиц из этого балета.

Даже в 1907 году, когда в Петрограде" жизнь, как полагали, была скучна, люди не отказывали себе в дорогостоящих удовольствиях. По воскресеньям ходили смотреть балет, а по субботам - во Французском театре - очень модное место встречи влюбленных, где чересчур глубокие декольте дам сочетались с изобилием ювелирных изделий. После спектакля было принято отправиться в ресторан Кюба или в "Медведь", где слух ужинающих услаждали музыканты великолепного румынского оркестра. Никто не думал уходить из ресторана раньше трех утра, а офицеры обычно оставались и до пяти!

Иногда, возвращаясь под утро домой, я сравнивала рассвет, который наблюдала в Ревовке, с петроградскими зорями. Те же перламутровые, розовые и серебристые тона окрашивали небо; только на юге России вы не видели ночных бабочек с крылышками, опаленными пламенем страстей. Я была еще совсем юна и наслаждалась жизнью, но подчас меня охватывало мрачное предчувствие: не к добру это суетное веселье, не к добру.

Средством общения в петроградском обществе был английский язык: на нем неизменно говорили при Дворе. Некогда было модно заводить немецких нянь; в 1907 году вошло в моду нанимать англичанок, и многие русские, не знавшие английского языка, говорили по-французски с английским акцентом! Чрезвычайно популярен был торговый центр Дрюса, где встречались с друзьями, покупали английское мыло, парфюмерию и платья. Привычка приобретать все "от Дрюса" была заимствована у Двора, где особым спросом пользовались английские товары. В Петрограде особой жизнью жило еврейское сообщество и финансовые круги, но ни с теми, ни с другими мы не соприкасались.

Большое разнообразие в жизнь общества после окончания японской войны вносили благотворительные базары. Один из таких базаров Великая княгиня Мария Павловна неизменно устраивала в помещении Дворянского собрания - огромного здания, где множество ультрамодных дам из великосветского общества продавали всевозможные красивые и дорогие безделушки. Великая княгиня Мария Павловна (урожденная герцогиня Мекленбург-Шверинская) располагалась в центре зала со своим собственным столом, за которым и продавала разные изделия. Это была высокая, внушительного вида дама, правда не такая красивая, как супруга Великого князя Кирилла Владимировича, которой я иногда помогала в торговле.

Каждая Великая княгиня имела свой собственный столик, расположение которого указывало на ее значение в обществе. Благотворительные базары представляли собой как бы светские вечера, где можно было блеснуть своими туалетами. Нередко участницы таких базаров меняли туалеты три раза в день. В воздухе стоял густой аромат духов, повсюду множество цветов, а дамы, продававшие вещи, устав, подкреплялись лучшими сортами шампанского.

У Государыни был Свой столик в Дворянском собрании, и однажды я участвовала в распродаже. Вместо того чтобы заказывать какие-то предметы в Париже или Лондоне, многие изделия Императрица изготавливала собственноручно. В этой привычке проявлялись простота и естественность ее натуры. На Ее столике не было ни одного бесполезного предмета. Она была верна Своей природе, природе всех потомков Королевы Виктории. Подобно Английской Королеве Марии, Она любила шить. Так же, как и она, Государыня вязала много красивых шерстяных изделий для такого рода благотворительных базаров.

 Глава III

С Анной Вырубовой, о которой было столько разговоров, я познакомилась сразу после своего приезда в Царское Село. Она приходилась мне отдаленной кузиной, поскольку ее дед и моя бабушка были родственниками.

Говорить об Анне Вырубовой мне чрезвычайно трудно, поскольку в обществе сложилось в отношении нее определенное и весьма предубежденное мнение. В Англии ее считают коварной, как Борджиа, героиней фильмов, чувственной истеричкой, любовницей Распутина и злым гением Императрицы Александры Федоровны. Полагают, что политическое ее значение можно сравнить с влиянием Сары Дженнингс или Екатерины Дашковой, не говоря уже о роли в жизни Двора.

Если я отмету все эти обвинения в ее адрес, то меня обвинят в слепоте и необъективности и сочтут недостойной всяческого доверия. И все же, каковы бы ни были последствия, я расскажу об Анне Вырубовой, какой я знала ее со дня нашего знакомства в 1907 году и до мартовского дня 1917 года, когда нас обеих по приказу Керенского разлучили с Царской Семьей, оставшейся в Царском Селе.

Отец Анны, статс-секретарь A.C. Танеев, был Главноуправляющим канцелярией, и все ее родственники были связаны со службой Императорской Семье. Она вышла замуж в том же году, что и я, но до брака была влюблена в генерала Орлова, командовавшего уланами, большого друга Императрицы. Справедливо или нет, но Ее Величество сочла, что генерал Орлов слишком стар для Анны, и, хотя генерал любил ее и желал лишь одного - жениться на ней, Анна подчинилась воле Императрицы и приняла предложение лейтенанта Вырубова. Их венчали в придворном храме в Царском Селе. Брак их оказался неудачным.

Как мне представляется, Императрица приняла особое участие в жизни Анны потому, что чувствовала себя косвенно повинной в семейной трагедии А. Вырубовой. К своим обязанностям Государыня относилась крайне ответственно, и самыми яркими особенностями ее характера были добросовестность и обостренное чувство справедливости. Ей было нетрудно проявить больше доброты к женщине, к которой Она и без того была привязана и которая так явно страдала. Анна принадлежала к тому типу женщин, у которых вечно такой вид, словно кто-то их обидел. Невольно хотелось отнестись к Анне по-матерински, как-то развлечь ее, услышать от нее доверительные признания и посмеяться над ее преувеличенными радостями и печалями.

Внешне Анна совершенно не похожа на ту Анну Вырубову, какую изображают в фильмах и в книгах. Более того, она совсем не такая, какой мы ее видим и в более серьезных описаниях, посвященных ей. Она среднего роста, каштановые волосы; большие, красивые серо-голубые глаза, отороченные длинными ресницами; небольшой вздернутый носик. У нее детское лицо - белое и румяное. В отличие от вампира Анны, какой ее изображают в романах, она увы, очень полная. Но у нее чарующая улыбка, красивый рот. Она была слабой, податливой и в то же время привязчивой, цепкой - как плющ, обвивающийся вокруг дерева. Императрица относилась к ней, как относятся к беспомощному ребенку. Анна была чрезвычайно добродушной, всегда готовой помочь ближнему, она не могла себе представить, что кто-то способен причинить людям зло. Эта ее добродетель (а я полагаю, что такое свойство следует считать добродетелью) и привела в конечном счете к падению Анны. Она была слишком доверчивой и поэтому слишком подвержена чужому влиянию. Она обожала Императорскую Семью, была предана ей так, как были преданы Стюартам их сторонники, однако - я сделаю заявление, которое, возможно, будет воспринято читателями с усмешкой, - она не оказывала на нее никакого политического влияния. Ей было просто не под силу сделать это. Императрица ласкала Анну, поддразнивала, бранила ее, но никогда не интересовалась ее мнением, за исключением вопросов, касающихся благотворительности.

Правда, Императрицу и Ее бывшую фрейлину объединяла религия. Окруженные неприязнью и завистью, они разделяли общие религиозные пристрастия, и, поскольку Анна не могла найти общего языка с враждебным окружением, Государыня неизменно вставала на защиту Своей протеже. Анна рассказывала мне, что многие фрейлины недолюбливали Императрицу только потому, что Ее Величество дружит с ней. Хотя она неоднократно заявляла Императрице, что если бы ей, Анне, была предложена какая-то официальная должность при Дворе, то все завистливые и враждебные разговоры тотчас бы стихли; Государыня даже не стала рассматривать подобного рода предложение.

Позднее, когда я сблизилась с Государыней, Она объяснила мне причину Своего отказа.
- Я никогда не дам Анне официального места при Дворе,- заявила Она. - Она Моя подруга, и Я хочу, чтобы она ею и осталась. Неужели Императрицу можно лишить права, какое имеет любая женщина, - права выбирать себе друзей? Уверяю вас, Лили, Своих немногочисленных подлинных друзей Я ценю гораздо больше, чем многих лиц из Моего окружения.

Через четыре года после своего замужества" Анна Вырубова попала в железнодорожную катастрофу. После этого она смогла ходить только на костылях, тело ее было изуродовано, но даже после этого клеветники не оставили ее в покое, а некоторые злые языки в Петрограде утверждали, будто Анна Вырубова не только подруга Государыни, но и любовница Императора!

После несчастного случая Государыня подарила Анне карету и пару лошадей и часто выезжала вместе с нею. Анна Вырубова поселилась в небольшом красивом домике, некогда принадлежавшем Императору Александру I. Проведя утро во дворце, обедала она обычно у себя дома. Дети любили ее, как любили Анну все, кто ее знал, и наилучшим доказательством ее полнейшей безвредности служит тот факт, что после революции никому в голову не пришло приговорить ее к смерти. Уж если бы она действительно была таким опасным существом, то наверняка новые власти тотчас бы расправились с ней. Однако Анна Вырубова жива и поныне и, возможно, когда-нибудь захочет сказать слово в свою защиту".

Как-то в понедельник, вскоре после моего замужества, я получила записку от Анны, которой она приглашала меня пообедать у нее в тот же вечер. Капитан Ден несколько дней находился в Петрограде, и, поскольку мне было довольно одиноко, я приняла ее приглашение с готовностью. Обед прошел очень весело, приглашено было несколько офицеров, среди гостей была и Эмма Владимировна Фредерикс, дочь министра Императорского Двора. В половине десятого послышался стук колес, и возле дома остановилась карета. Анна тотчас вышла из комнаты, и спустя несколько минут дверь открылась и, к нашему большому изумлению, в столовую вошли Их Величества и Великие княжны. Все Они смеялись, так как внезапный этот визит был заранее устроен Императрицей. Сев на стул, Она предложила всем последовать ее примеру и жестом подозвала меня к Себе.

- Я же вам говорила, что очень скоро мы с вами снова увидимся, - проговорила Она с улыбкой, а затем очень дружелюбно и непринужденно стала со мной беседовать.

У меня снова появилось предчувствие - странное, необъяснимое предчувствие какой-то грядущей беды, но в той ярко освещенной, наполненной веселыми людьми столовой было нелепо думать о какой-то трагедии, а когда меня представили Государю, от моих мрачных мыслей не осталось и следа.

Я впервые получила возможность разговаривать с Его Величеством и нашла Его столь же располагающим к Себе и приветливым, как и Ее Величество. Добрые глаза Государя, Его улыбка произвели на меня неизгладимое впечатление. Казалось, Царя окружала аура доброжелательства, а непринужденные чарующие манеры признавали даже Его враги. Что же касается господина Керенского, то он отметил, что Государь был одной из самых благородных личностей, с какими только ему доводилось встречаться.

Государь, который как две капли воды был похож на Своего двоюродного брата, Английского Короля Георга V, был остроумным собеседником и к тому же наделен тонким чувством юмора. В Его обществе я и сама почувствовала себя в своей тарелке. Меня представили Великим княжнам, тогда еще совсем девочкам, с которыми мне впоследствии удалось близко подружиться.

Поскольку Императрица высказала пожелание сыграть в карты, мы сыграли две или три партии. Императрица была большой любительницей "альмы", но ей свойственна была маленькая, но простительная слабость, Она не любила проигрывать! В соседней комнате Император играл в домино, потом Эмма Фредерикс пела, причем аккомпанировала ей Императрица. Ее Величество была великолепной пианисткой и играла с удивительным подъемом, но Ее крайняя застенчивость зачастую мешала Ей проявлять Свое искусство в присутствии посторонних. В полночь Императорская Семья распрощалась с нами, и Ее Величество шепнула мне:
-До свидания, до завтра.

Государыня не забыла Своего обещания. На следующий день мне было велено явиться во Дворец. Это был вторник. Помню, как я этому обрадовалась. "Все хорошее происходит во вторник", - твердила я. Я это заметила уже давно.

После встречи с Ее Величеством в домике у Анны я часто наезжала в Царское Село. Вместе с Великими княжнами мы катались на американских горах, установленных в одном из помещений Дворца. Мы целыми часами развлекались, получая от катания огромное удовольствие. Я совершенно забывала, что я замужняя женщина и надеюсь через несколько месяцев стать матерью. Однако Ее Величество, по-видимому, догадалась, что я в положении, и однажды, после того как Государыня и Анна понаблюдали за нашими забавами, последняя отвела меня в сторонку.

- Лили, - проговорила она. - Мне нужно вам кое-что сказать. Ее Величество желает, чтобы вы были особенно осторожны. - Анна шаловливо погрозила пальчиком: - Так что больше никаких американских гор!

В последующие месяцы Государыня проявляла по отношению ко мне чрезвычайную заботу. Она настаивала на том, чтобы за мною наблюдал Ее собственный врач. За две недели до появления на свет моего ребенка, когда Императорская Семья должна была отправиться в плавание на яхте "Штандарт", мой муж получил приказ взять отпуск и остаться со мной. Этим вниманием к себе я была обязана Ее Величеству. Как и в случае с радиограммой, эпизод этот вызвал мелочную зависть и множество пересудов.

Однако младенец не торопился появляться на свет, и когда Императорская Семья вернулась в Царское Село, первыми словами Его Величества, с которыми он обратился к моему мужу, были следующие:
-Ну как, родился ребенок?
Пока нет, Ваше Императорское Величество.
Ну ничего, Ден, не волнуйтесь. Такое часто случается, знаете ли.

Но на следующее утро у меня родился сын. Вскоре после этого ко мне пришла Анна Вырубова, чтобы от имени Императрицы справиться о нашем здоровье. Она принесла с собой две чудные иконы и пакет, завернутый в шелковую бумагу, украшенную розами. В пакете оказался легкий пуховый платок. К моему несказанному счастью, Анна сообщила мне, что Ее Величество желает быть крестной матерью моему малышу.

Это была огромная честь, но тут возникли трудности, поскольку Дены, чтобы унаследовать известные суммы, должны были креститься по лютеранскому обряду. Императрицу уведомили об этом, и хотя тогда она не стала возражать, впоследствии мне пришлось убедиться, как прониклась Она религией ее новой родины. Во время первого крещения Ее Величество присутствовала лично и держала на Своих руках младенца, которого назвали Александром-Леонидом. Государыня подарила мне чудную брошь, украшенную сапфиром и бриллиантами, и множество всякой всячины. В течение семи лет вопрос о религиозной принадлежности ребенка не обсуждался. Однако после того, как прошел этот срок, Ее Величество призналась, что самое большое Ее желание в том, чтобы Тити (так она называла моего сына) принял Святое Православие.

- Это больше чем желание, Лили, - проговорила Она, серьезным взглядом посмотрев на меня. - Это Мое повеление. Я настаиваю на том, чтобы Мой крестник был православным. Его нужно крестить до Рождества.

Эта спокойная твердость служила, на мой взгляд, убедительным свидетельством того, насколько русской стала Государыня Императрица. Некоторые станут утверждать, будто большинство неофитов обычно становятся фанатиками новой веры, но в данном случае все было иначе. Благодаря своей добросовестности и доскональности, о которой я уже отзывалась как об одной из главных Ее черт, Государыня была более русской, чем большинство русских, и в большей степени православной, чем большинство православных. Ее любовь к Богу и Ее вера в Его милосердие были для Государыни важнее любви к Мужу и Детям, и Она находила наивысшее утешение в религии еще в ту пору, когда Ее окружали великолепие и блеск Царской власти. И в горькие годы заточения, на пути к Голгофе, Императрица черпала силы в Своем религиозном чувстве. Если же Она действительно встретила Свою кончину в том отвратительном екатеринбургском подвале, то, я уверена, именно все та же горячая вера поддержала Ее в смертный час. Ее Величество когда-то призналась мне, что не решалась выйти замуж за Государя до тех пор, пока не почувствовала, что не пойдет против своей совести, если примет Его предложение, сказав с полной убежденностью: "Твоя страна будет Моей страной, Твой народ - Моим народом и Твой Бог - Моим Богом".

Во второй раз Тити крестили в Феодоровском (Федоровском) Государевом соборе". В Царское Село я приехала из Ревеля, и таинство крещения состоялось в восемь часов утра". На первой службе присутствовали Великие княжны Мария и Анастасия Николаевны. Государыня же, которой накануне нездоровилось, прибыла вместе с Его Величеством и Свитой ко второй службе, после чего они причастились Святых Тайн Христовых. Тити пришлось присутствовать на обеих службах, но он оказался молодцом и все это время бережно и уверенно держал затепленную свечу.

После богослужения мы вернулись во Дворец, и Ее Величество была взволнована гораздо больше, чем во время первого крещения. Я убедилась, как заботила Ее необходимость смены религии все эти годы. Она поведала мне о том, какое Она испытывает облегчение и радость оттого, что теперь с Ее крестником все обстоит благополучно. Ее Величество подарила мальчику чудный образ св. Александра и крестик, на котором были выгравированы Ее инициалы.

Но я должна вернуться назад - я отвлеклась от своего повествования, чтобы представить свидетельство того, насколько русской была в душе своей Государыня. Все показное было совершенно чуждо Ей. Узнав Ее, было невозможно сомневаться в Ее искренности.

Ее Величество была всегда очень мила и с моим Тити. В детях Она души не чаяла и часто приходила ко мне в дом, чтобы понянчить младенца и насвистеть ему мелодию. Это Ее развлекало. Государыня уверяла меня, что Тити узнает Ее свист и всегда открывает глазки, заслышав его. Помню, утром после "лютеранского" крещения Ее Величество нанесла мне неожиданный визит.

- Я пришла, чтобы взглянуть на малыша, - проговорила Она.- Позвольте, Я схожу в детскую и принесу его.

Следом за Государыней я поднялась наверх. Она вынула Тити из кроватки и принесла в гостиную. Сев прямо на ковер, Она около часа играла с ребенком.

Пожалуй, я не ошибусь, если скажу, что наша дружба с Государыней приобрела особенно тесный характер после рождения моего Тити. Именно тогда Ее Величество впервые назвала меня Лили. С этим именем во время революции было много недоразумений, в этой моей подписи бдительные "стражи революции" пытались найти какой-то тайный смысл.

Какое-то время в том году Императорская Семья провела в Финляндии, муж мой должен был сопровождать Ее. Мы же с сыном отправились к его родителям. Зимой я жила в Петрограде, мне довелось часто встречаться с Императорской Семьей, и я Их Всех полюбила. Жили они очень простой жизнью: по вечерам Государь нередко играл в домино, а мы вместе с Ее Величеством и Их Высочествами рукодельничали. Они вели поистине семейную жизнь, именно такая жизнь была Им всем по душе как личностям.

Но петербургский свет, с которым у Ее Величества не было ничего общего, косо смотрел на такого рода образ жизни Царской Семьи. Я впервые встречала Рождество в Петрограде и поэтому решила устроить для своего сына елку. В сочельник я вернулась домой с покупками под вечер, а в шесть часов прибыл посыльный, принесший большую коробку, полную всяких сюрпризов. Это был подарок от Ее Величества. Такую же коробку Она неизменно присылала на Пасху, и всегда в шесть часов. Подарки приходили настолько точно в срок, что мой муж нередко прятал коробку, приговаривая при этом, что обо мне забыли. Но меня не проведешь - Государыня не из тех, кто забывает друзей!

Мы получили приглашение провести Рождественский день вместе с Императорской Семьей. Во Дворце стояла огромная рождественская елка. Великие княжны и Цесаревич от души веселились и делили рождественские подарки. У Ее Величества была своего рода слабость: Она непременно хотела, чтобы свечи на елке задувала Она сама. Она гордилась тем, что особенно сильной струей воздуха Ей удавалось погасить самую верхнюю свечу.

И вот теперь я должна рассказать о подлинной Царице, Императрице, чья истинная сущность известна лишь немногим, - Царице, которая была самой оболганной и несчастной из людей. Я верю всем сердцем, что Время -лучший из всех историков - все расставит по местам и прольет свет на то, что было покрыто мраком. Уже теперь, правда медленно, но верно, люди начинают сомневаться в том, что Русская Императрица была пособницей немцев и экзальтированной истеричкой, как утверждали клеветники. Она не опустилась до того, чтобы оправдываться перед злопыхателями и лжецами, сеявшими гнусные слухи по всей России. Для такой натуры, какой была наделена Императрица, подобного рода испытания ниспосланы свыше. И Ей оставалось одно - переносить эти испытания. Но я видела в Ее глазах слезы, когда Их Величества узнали о гибели "Гемпшира" с лордом Китченером на борту". Это не были крокодиловы слезы.

Ее Величество испытывала подлинную печаль как женщина и как Императрица, которой поведали о смерти отважного воина. Однако всякий раз, когда Ее имя упоминают в Англии, обыватели ничтоже сумняшеся роняют: "Ах, это она позаботилась о том, чтобы потопили "Гемпшир". К тому же она еще была и любовницей Распутина, разве не так?"

Пособница немцев, любовница Распутина! Неужели такой эпитафии заслужила эта Женщина - Друг, которого я знала, Императрица, которую я почитала как Ее подданная? Я прекрасно понимаю, что излишняя горячность может только повредить памяти Государыни, но тем не менее я не могу удержаться от того, чтобы не написать о Ее Величестве - такой, какой я видела Ее в домашней обстановке, какой Она запечатлелась в наших сердцах.

Я читала и слушала почти все обвинения, выдвинутые против Нее; я не принадлежу к числу маститых писателей и почти ничего не смыслю в политике, но зато могу утверждать, что я достаточно хорошо изучила представительниц своего пола. В те жуткие дни смуты Императрица разговаривала со мной как женщина с женщиной. Она то и дело возвращалась в мыслях к своему девичеству, к жизни с бабушкой, Королевой Викторией, и несчастному детству в Гессен-Дармштадте.

Государя Она полюбила на всю жизнь. Она сама призналась мне, что Он был первой Ее любовью, но чем больше становилась Ее любовь, тем сильней становился страх что Она может оказаться недостойной Своего Возлюбленного. Выйдя замуж, Она всецело отдала себя России и сочла, что ее священный долг - заботиться о благе России. Однако Их Величества всегда были в большей степени супругами, чем императором и императрицей. Они жили счастливой семейной жизнью, у Них были простые вкусы, Они избегали посторонних, Им претила всякая популярность. И вот это стремление к уединенной жизни послужило причиной многих клеветнических измышлений, объектом которых становилась Царская Семья.

Ее Величество рассказала мне, что, увидев Ее слезы во время свадьбы брата, злые языки стали утверждать, будто то были слезы зависти, будто Она расстроилась из-за того, что отныне ей нельзя будет командовать братом".

- Но, Лили, Я, совсем не завидовала. Я плакала оттого, что вспомнила маму. Ведь после ее смерти это был первый праздник в нашем доме. Мне казалось, что я вижу Ее на каждом шагу".

Она поведала мне о том, каким унылым был их дворец, как строга дисциплина, иногда ослаблявшаяся порывами нежности со стороны отца, с каким нетерпением Она ожидала поездки в Виндзор. Мне кажется, что именно тесное общение с бабушкой послужило невольной причиной того, что в характере Ее Величества появилась свойственная раннему периоду викторианской эры особенность. Во многих отношениях Государыня была викторианкой; вместе с бабушкой Она разделяла приверженность закону и порядку, верность семейному долгу, неприязнь ко всему "модерновому". Свойственна была Ей и расчетливость Кобургов", которая так раздражала светскую чернь.

Русские аристократы никак не могли взять в толк, с чего это их Императрице вздумалось вязать шарфы и шерстяные платки и дарить им эти вязаные изделия или же отрезы на костюмы. У них было совершенно другое представление о том, каким должен быть Царский подарок.

Им было невдомек, с какой любовью вязала Государыня этот злосчастный шарф или платок. Однако Ее Величество, проникнутая викторианскими представлениями о дружбе, не могла и не хотела понять, что старания Ее напрасны. Во многих отношениях Государыня была такой же бережливой, как и Ее бабушка, Королева Виктория, хотя Ей была чужда скаредность Ее дяди, покойного герцога Саксен-Кобург-Готского - Отец Ее Величества был человеком небогатым, и жизнь в Дармштадте порой требовала экономии средств. Государыню с младых ногтей учили быть экономной. И Она была экономной.

После помолвки, Лили, Я показала бабушке некоторые драгоценности, которые подарил Мне Государь. Как вы полагаете, что Она при этом сказала?

Представления не имею, Ваше Величество.

Ну так вот... Она посмотрела на Мои бриллианты и произнесла: "Смотри, Алике, не возгордись чересчур!". Королева была крошечного роста, но любила длинные шлейфы... Это была очень сильная и волевая женщина. - Затем, задумавшись, Ее Величество добавила: - Нам с Моей сестрой Эллой всегда нравились домики в Англии... славные домики, окруженные чудными садиками. Когда-нибудь вы их увидите, а Я - нет.

Королеве Виктории удалось внушить своей Внучке весь спектр обязанностей Hausfrau (домохозяйки). Неизменно придерживаясь раз и навсегда установленных канонов, Го-сударыня демонстрировала черты, присущие немцам и англичанам, но отнюдь не русским. Я уже упоминала о том ужасе, который охватил Ее, когда Она, впервые прибыв в Петроград, выяснила, что прислуга не имеет ни малейшего представления о том, как следует использовать жидкий графит. Это по-настоящему обеспокоило Государыню.

- Я хотела, чтобы у Меня в доме каминные решетки покрывали графитом каждый день, - заявила Она. - Они были в ужасном состоянии, поэтому Я вызвала к себе одну из Моих служанок и велела ей привести в порядок решетки. Но тут выяснилось, что она даже не знает, о чем идет речь. Впоследствии послали за лакеем, но вы только представьте себе, Лили, Мне самой пришлось показывать ему, как следует покрывать графитом решетки.

Практичность, деловая сметка Ее Величества были не по нраву Свите - над этими ее качествами злопыхатели смеялись и осуждали Государыню за то, что Она удостаивала Своей дружбой лиц, которые, по их мнению, не стоят внимания Императрицы Всероссийской. Мы с Анной подпадали под эту категорию, поскольку, хотя мы и происходили из хороших семей, в наших жилах не текла "sang azur" (голубая кровь), в отличие от некоторых великосветских дам, жаждавших попасть в число особ, приближенных к Императорской Семье.

Ее Величество обвиняли в том, что Она слишком демократична. Но Государыня была непреклонна: Она никому не позволяла диктовать Ей вкусы. Меня иногда удивляло, почему Она предпочитает друзей попроще, а не из более привилегированных кругов. Однажды я набралась смелости и задала Ей такой вопрос. Она мне призналась (хотя об этом мне было известно), что Она болезненно застенчива и незнакомые лица чуть ли не пугают ее.

- Меня не заботит, богато то или иное лицо или же бедно. Для Меня друг, кем бы он ни был, всегда остается другом.

Действительно, этого у нее не отнять, Она поистине была верным другом, и дружбу, как и обязанности, которые она накладывала, ставила выше всяческих материальных выгод. Как женщина она поступала правильно, а как Императрица, возможно, и нет.

Великосветская чернь никогда не пыталась понять подлинную натуру Ее Величества. Ослепленные гордыней, аристократы ополчались на Нее, не зная никакого снисхождения. Мне вспоминается один случай, подтверждающий это,- случай, о котором много было тогда разговоров.

Княгиня Барятинская, одна из фрейлин Ее Величества, была очаровательной дамой, но, подобно большинству представительниц аристократических семейств, была большой гордячкой. Однажды, узнав, что Ее Величество собирается на прогулку, княгиня приготовилась сопровождать Ее, но Государыня вышла из Дворца через другой подъезд в обществе госпожи Шнейдер, русской дамы, дававшей Ее Величеству уроки русского языка.

Невольно нанесенную ей обиду княгиня не смогла стерпеть. Она надела на себя шляпу и ушла навсегда из Дворца, заметив напоследок: "Когда кто-то из Барятинских надевает свою шляпу, то лишь для того, чтобы больше не вернуться назад".

Ее Величество не переносила всяческий снобизм. Однажды во время японской войны она работала в одном из помещений Зимнего Дворца. Окна его выходили на набережную Невы. С того места, где сидела Ее Величество, можно было наблюдать за солдатами и офицерами, проходившими мимо Дворца. Неожиданно Она внимательно посмотрела в окно и недовольно вздохнула. На лице ее было написано крайнее негодование. Кто-то из офицеров, находившихся во Дворце, осмелился спросить у нее, в чем дело. Ее Величество указала на набережную:
- Вот в чем, - проговорила Она. Выяснилось, что проходившие мимо одного из офицеров солдаты отдали ему честь, но тот им не ответил тем же. - Почему же офицер не уважает солдат, рядом с которыми он может однажды пасть? Терпеть не могу таких снобов, - добавила Она с холодком в голосе.

Клеветническим измышлениям и злобным сплетням, задевающим Ее Величество, люди - увы! - будут еще долго верить. Ей приписывают склонность к оккультизму, Она якобы участвовала в спиритических сеансах и даже пыталась вызвать тени великих людей, с тем чтобы повлиять на Государя, который якобы и Сам занимался спиритизмом в залах Зимнего Дворца. Очевидно, слухи  эти объяснялись тем, что Ее Величество вела довольно уединенную жизнь. Зачастую уединение это было вынужденным: у Ее Величества было слабое здоровье, но хотя многие авторы утверждают, будто Она страдала болезнью, унаследованной от отца, сама Императрица никогда мне об этом не упоминала.

Она страдала пороком сердца из-за частых родов, а иногда у Нее появлялась одышка. Но я не замечала в Ней ни малейших признаков истерии. Иногда Ее Величество охватывал внезапный гнев, но Она обычно умела сдерживать Свои чувства. Кроме хрупкого здоровья, были и другие причины для того, чтобы Она чуралась общества. Цесаревич и Их Высочества часто болели, а Государыня, как преданная мать, настаивала на том, чтобы быть рядом с детьми и выполнять обязанности сиделки. В Государыне было очень развито материнское чувство; Она особенно была счастлива, когда могла о ком-то заботиться. Если какое-то лицо завоевывало Ее привязанность и доверие, то Она начинала проявлять интерес к малейшим деталям его или ее жизни.

Ее склонность к оккультизму сильно преувеличена. Она была суеверной, но Ее суеверия были вполне невинного свойства: Она полагала, что в путешествие следует отправляться в ясную погоду; а когда дарят икону - это недобрый знак. Что же касается Ее пристрастия к свастике, то оно объясняется тем, что в глазах Ее Величества она представляла собой не амулет, а некий символ. По Ее словам, древние считали свастику источником движения, эмблемой Божественного начала.

"Вера, Надежда, Любовь - это все, что имеет значение", - имела обыкновение говорить Ее Величество. Я готова признать, что в Ее жизни присутствовал элемент мистицизма; в этом было что-то сродни свойствам провидца, которыми был наделен Ее дед", принц-супруг царствующей особы. Что же касается окружения и Православия, которое Она приняла, то они лишь способствовали развитию в Ее Величестве этого мистического чувства. Английские авторы осуждают в ней эту черту. Передо мной лежит книга, в которой автор приводит мнение одного из самых убежденных противников государыни. "Александра Федоровна, - изрекает он, - представляет собой интересный тип - объект для будущих психологов, историков и авторов драматических произведений... Немецкая принцесса, получившая воспитание в Англии и оказавшаяся на русском престоле, участница религиозной секты, основанной крестьянином, и адепт оккультизма. Она создана из того же материала, из которого были созданы те ужасные, с тираническими наклонностями, принцессы XV-XVII веков, жившие в западноевропейских странах, - те самые принцессы, которые в одном лице соединяли деспота, не брезгующего колдовством, и фанатического провидца и которые целиком находились в руках их реакционных советников и лукавых исповедников".

Книгу, в которой содержится этот отрывок, я прочитала до того, как принялась писать свои воспоминания о подлинной Царице. Когда я читала некоторые места, то глаза мои были полны слез, и подчас мне казалось, что я берусь за непосильную задачу. Под силу ли мне, лицу, никому не известному в Англии, опровергнуть подобные измышления? Я ни на секунду не допускаю, что автор той книги был настроен предубежденно против Ее Величества; он писал "в назидание потомству", выражая при этом собственное мнение, как и мнения других лиц. Но любопытно выяснить, сталкивался ли он когда-нибудь с Государыней лицом к лицу, наблюдал ли он в непосредственной близости жизнь Императорской Семьи? Едва ли.

Я же знала Ее Величество лично и собственными глазами видела, как живет Царская Семья. Причем не только до войны и в военные годы, но и в дни невзгод, когда жестокая расправа и внезапная смерть поджидали нас на каждом углу. В такое время люди не притворяются -и все же Ее Величество не изменилась ни на йоту, Она оставалась все той же самоотверженной душой, все той же преданной матерью и супругой, все тем же верным другом.

Материал для еще одной книги, которая вышла большим тиражом в Англии, был якобы "передан" автору некоей дамой, хорошо известной и бывшей в большом фаворе при Дворе. Мне сообщили о появлении этого романа - во многих отношениях это беллетристика, вымысел чистой воды, - и, прочтя его, я поразилась. Я нашла в этой "книге" имена лиц, которых никогда не существовало и которых, следовательно, никогда не было среди придворных. Автор не попытался скрыть эти имена под псевдонимами или инициалами - эти мнимые существа живут, двигаются и исполняют роли как бы реальных людей!

Я так заинтересовалась богатой фантазией этой "придворной дамы", что попросила одну свою подругу написать соавтору и от моего имени узнать имя этой дамы. В просьбе моей было отказано. Упомянутый соавтор заявил, что дал "честное благородное слово" не раскрывать личность своей помощницы!

О какой честности и благородстве может тут идти речь? В книге было множество клеветнических измышлений в адрес Ее Величества, она кишела неточностями; а истории, рассказанные мнимой "придворной дамой", представляли собой сплошную ложь! Но ведь лицо, которое утверждает, будто все это не выдумки, а правда, должно бы набраться смелости и открыто ответить на ряд вопросов. Или же вы делаем какое-то заявление и отвечаете за него, или же вы помалкиваете. Если вы убеждены в том, что это правда, то не следует стыдиться сказать, почему, с какой целью вы это заявили, и указать на источник вашей информации. Я склонна считать, что фраза: "Я дал слово не говорить никому о том, откуда я это узнал" - дешево стоит, что она свидетельствует лишь о том, что мы имеем дело с клеветой и сплетней, которым не место ни в книгах, ни в повседневной жизни.

Глава IV

Государыня была ранней пташкой. При ней состояло шесть горничных. Старшая из них, Мадлена Занотти, итальянка по происхождению, принадлежала к семье, исстари состоявшей на службе у Великих герцогов Гессенских. Луиза Тутельберг, которую все звали Тутель, стоявшая на втором месте, была родом из Прибалтийского края. В их распоряжении состояло еще четверо помощниц. Камеристки, в обязанности которых входило одевать и раздевать Императрицу, служили по три дня в неделю, однако ни одна из них ни разу не видела Ее Величество раздетой или принимающей ванну.

Государыня поднималась с постели и принимала ванну без всякой посторонней помощи. Когда же Ей требовалось прибрать свои волосы, поверх белья она набрасывала японское кимоно - шелковое или же ситцевое. Причесывалась и одевалась Ее Величество чрезвычайно скромно, в чем снова проявлялось влияние викторианской эпохи. То же можно было сказать и об убранстве ее спальни, где соблюдалась мода Виндзорского и Букингем-ского дворцов, восходившая к 1840 году. Ей претило все броское, театральное как при выборе белья, так и в убранстве спальни. Белье Она носила из тонкого полотна, с чудными вышивками, но простого покроя. Ее рыжевато-золотистых волос никогда не касались щипцы для завивки, прическу Она предпочитала самую простую и лишь для праздников и важных приемов изменяла Своей привычке и позволяла Себе более замысловатую прическу.

Опочивальня Их Величеств представляла собой просторную комнату с двумя окнами, выходящими в парк.

 Находилась она на первом этаже: из-за слабого сердца " величеству было трудно подниматься по лестнице. С помощью лифта, расположенного в коридоре, можно было попасть в детские, но во время революции водоснабжение было отключено, и лифт не работал. И тем не менее Ее Величество непременно навещала больных Великих княжон. Я всякий раз сопровождала Ее, поддерживая под руку, когда Она с трудом преодолевала ступени. Я не могла сдержать слезы, видя, как слаба Ее Величество, которая тем не менее была полна решимости не упустить ни единой возможности повидаться со Своими любимыми Чадами.

Большая двуспальная кровать светлого дерева стояла около окон, в простенке между которыми помещался туалетный столик Ее Величества. Справа от кровати в стене была пробита небольшая дверь, которая вела в крохотную молельню без окон, освещенную лампадами, где любила молиться Государыня. В молельне размещался столик и аналой, на котором лежало Священное Писание и образ Спасителя. Образ этот Ее Величество впоследствии подарила мне в память о тех днях, которые мы вместе прожили в Царском Селе. Это одно из самых больших моих сокровищ.

Мебель в Императорской спальне была обита тканью с орнаментом из цветов, на полумохнатый ковер лилового цвета. Туалетная комната Его Величества отделялась от спальни коридором. Напротив нее находилась туалетная комната и ванная Государыни, где не было ни следа показной роскоши и "странных" затей, о которых твердили злые языки. Ванна была не из серебра и не из мрамора, а самая обыкновенная, старинная ванна, помещенная в нишу. Ее величество, которой никогда не изменяло Ее викторианское стремление к аккуратности, требовала, чтобы в дневное время ванна драпировалась занавеской из кретона. В туалетной комнате Ее Величества стоял камин. На тот случай, если понадобятся их услуги, горничные находились в соседней комнате. Здесь хранились платья Государыни. В комнате между этажами, в которой стояло множество больших шкафов, хозяйничали горничные, в обязанности которых входило глаженье и починка одежды Ее Величества.

Государыня предпочитала обувь с длинным заостренным носком. Она обычно носила замшевые золотистого или белого цвета туфельки. Атласные туфли Она никогда не надевала.

Терпеть не могу атласных туфель, они меня раздражают, - признавалась Императрица. За исключением платьев, которые Ее Величество надевала в торжественных случаях, они у Нее были совсем простого покроя. Она любила носить блузки с юбкой, обожала платья, надеваемые к чаю. Утонченностью своих вкусов в одежде Она напоминала Английскую Королеву Марию". Подобно ей, Императрица отрицательно относилась к "последнему крику моды". Никогда не забуду, как неприятно поражена была Ее Величество, когда Она увидела на мне узкую юбку.

Неужели Вам действительно нравится эта юбка, Лили? - спросила Она.
Видите ли, Ваше Величество, - растерянно начала я, - это модно.
Да разве это юбка? - возразила Она. - Что же, Лили, докажите Мне, что в ней удобно. Попробуйте-ка, пробегитесь. Посмотрим, как Вы в ней бегаете.

Нечего и говорить о том, что больше эту юбку я не надевала.

Ее Величество обвиняли в пристрастии к драгоценностям. Ничего подобного я за Ней не замечала. Правда, у Нее было множество чудных самоцветов, но Ее положение Императрицы Всероссийской давало Ей право владеть ими. Перстни и браслеты Она действительно любила и всегда носила перстень с крупной жемчужиной, а также крест, усыпанный драгоценными камнями. Некоторые авторы утверждают, будто бы крест был усыпан изумрудами. Я не согласна с этим. Я уверена, что это были сапфиры, и поскольку я видела этот крест каждый день, то думаю, что я права.

У Ее Величества были мягкие, красивой формы руки. Руки, которые никогда не оставались без дела. Ногти Она никогда не полировала, поскольку Его Величество терпеть не мог наманикюренные ногти.

В девять утра Государыня завтракала вместе с Августейшим Супругом. Завтрак был простой, на английский манер. После завтрака Ее Величество поднималась наверх к своим детям. Потом появлялась Анна Вырубова. Если оказывалось, что необходимо с кем-то встретиться, то аудиенции давались утром. Однако в том случае, если Государыня оказывалась "свободной", то Она отправлялась в училище для детских воспитательниц, организованное по английскому образцу. Она была твердо убеждена в необходимости таких воспитательниц и вкладывала свою душу в работу и надлежащее руководство этим учебным заведением.

Ленч был в час дня, а по воскресным дням - в половине первого; но если Государыня испытывала недомогание, что происходило с ней довольно часто, то ленч Ей или подавали в лиловую гостиную, или же Она трапезничала вместе с Цесаревичем. После ленча Ее Величество прогуливалась или же каталась в легкой открытой коляске. Чай подавали в пять часов. Иногда в промежуток между ленчем и чаем устраивались приемы. Вся Императорская Семья встречалась за чаем, проходившим совсем "по-семейному". Обедали в восемь. Постоянной столовой не было: Государь не любил обедать в каком-то одном помещении, поэтому обеденный стол несли в ту комнату, в которой Ему в тот вечер хотелось пообедать.

После обеда (обычно очень простого, без затей) Императорская Семья проводила остаток вечера вместе. Их Высочества, питавшие страсть к головоломкам, обычно ими и занимались. Иногда Его Величество читал вслух, в то время как Дочери и Их Родительница работали. Эта дружная Семья жила бесхитростной жизнью - жизнью, которой не одобряла светская чернь. Более того, один из русских авторов договорился до того, что, по его мнению, "для блага России было бы лучше, если бы Императрице были свойственны многие слабости, какие приписывали Екатерине II". Даже смешно и задерживать свое внимание на заявлении подобного рода, если вспомнить, с каким осуждением газеты и широкие круги общества относились к Ее знакомству с Распутиным. Но если бы Она была Екатериной II, то, вероятно, эту Ее "слабость" могли бы счесть необходимой для "блага" России!

Гостиная Ее Величества, известная как "Лиловый будуар Императрицы", представляла собой чудную комнату, где можно было наблюдать пристрастие Ее хозяйки ко всем оттенкам лилового цвета. Весной и в зимнее время воздух в ней был пронизан ароматом сирени и ландышей, которые целыми корзинами ежедневно присылали во дворец с Ривьеры. Стены были украшены великолепными картинами. Над кушеткой висела огромная картина "Сон Пресвятой Богородицы", на другой стене висела картина, изображающая св. Цецилию, напротив нее - портрет принцессы Алисы, Великой герцогини Гессен-Дармштадтской, матери Ее Величества. Мебель лиловая с белым, множество уютных уголков. На большом столе множество семейных фотографий, на самом почетном месте - фотография Королевы Виктории.

Вторая гостиная представляла собой просторную комнату, где предметы убранства и обивка мебели были всех оттенков зеленого цвета. По желанию Ее Величества в одном углу была пристроена небольшая лесенка и балкон, который весной утопал в фиалках. В этой комнате висели портреты Их Величеств и несколько изысканных миниатюр Их Высочеств, выполненных Каульбахом". Особенно хорош был портрет Великой княжны Марии Николаевны.

 Книг было множество; Ее Величество очень много читала, но Ее главным образом интересовала серьезная литература. Библию Она знала от корки до корки. Библиотека находилась рядом с зеленой гостиной, где на круглом столике лежали книжные новинки и свежие номера журналов, тотчас же заменявшиеся самыми последними, по мере их выхода в свет.

Ее Величество была большой любительницей писать письма. Писала Она повсюду, где Ей только заблагорассудится. Бюро Ее стояло в комнате рядом со спальней, но я часто видела, как Она пишет прямо на коленях, подложив под листок блокнот. Причем неизменно использовала вечное перо. До войны Она ежедневно писала своей большой подруге, жившей в Германии, и всякий раз читала мне ответные письма от этой дамы. Почтовая бумага и конверты, как и белье, были обыкновенными, но с инициалами и Императорской короной Ее величества.

Поскольку уже отмечалась склонность Государыни к сирени и ландышам, хочу добавить, что Ее величество любила всякие цветы, но в особенности лилии, магнолии, глицинии, рододендроны, фрезии и фиалки. Любовь к цветам сродни любви к духам, и Ее Величество не была исключением. Из духов Она предпочитала "Белую Розу" парфюмерной фирмы Аткинсон. Они, по ее словам, были прозрачными, без всякой примеси, и бесконечно ароматными. В качестве туалетной воды она использовала вербену".

Когда я впервые познакомилась с Ее Величеством, Она не курила, но во время революции приохотилась к папиросам. Как мне представляется, курение успокаивало Ее издерганные нервы.

Государыня имела обыкновение вести дневник, но вскоре я расскажу, как мне пришлось сжечь Ее дневники, а также дневники княжны Софьи Орбелиани и Анны Вырубовой и, наконец, все письма, которые отправил Ей Государь - как после Их помолвки, так и во время супружеской жизни Их Величеств.

Доктора Боткина, преданного друга Царской Семьи и лейб-медика, представила мне Анна Вырубова. Он мне сразу пришелся по душе. Это был умный, либерально на-строенный господин, и, хотя его политические воззрения расходились с идеологией монархистов, он настолько привязался к Его Величеству, что позабыл свои прежние взгляды.

Думаю, что на основании моих воспоминаний, которым, я полагаю, нельзя отказать в объективности, читатель убедится, что правителей одной из величайших империй, которые когда-либо знал мир, окружала простота. Простота была характерна для всех их дел, эта же простота привела и к их падению. Их Величества захотели жить, как живут частные лица; они воображали, что в России не принято, да и невозможно, чтобы Царь был обыкновенным человеком со свойственными человеку чувствами. Он символ, воплощение вековых традиций; Царь - это отец народа и в то же время величественный, непобедимый и недоступный монарх. Император или Императрица, так сказать, в домашнем халате никогда не задевали души своих подданных. Подобно тому как английский фермер хранил и берег безобразные олеографии, изображавшие Королеву Викторию со знаками своей королевской власти, так и русский крестьянин лелеял дешевые репродукции, изображавшие Государя Императора и его Августейшую Супругу в Царском облачении. Ни фермеру, ни крестьянину не пришлись бы по вкусу "семейные" фотографии их властелинов. Воображение простолюдина влекут порфиры, горностаевые мантии, золотые короны и скипетры - символы Царской власти. Все остальное его не интересует и не представляет для него ценности.

В марте, после рождения моего Тити, Ее Величество написала мне, что ей не терпится повидать своего крестника, которому тогда исполнилось девять месяцев. И я с сыном отправилась в Царское Село. Их Высочества возились с малышом и по очереди купали его. Устроились мы в домике Анны, где под личным наблюдением Государыни была приготовлена комната для ребенка. Она прислала для него кроватку, а занавески и покрывало Она связала собственноручно. Ее Величество часами занималась с мальчиком, играла с ним, фотографировала. После первого визита мне то и дело передавали "повеление" "прибыть и привезти с собой младенца". Помню, однажды я опоздала на поезд и не успела к ленчу. Ее Величество, которая ждала меня, заметив мою усталость, велела подать чай. Посадив Тити к себе на колени, Она проговорила:
- Я вижу, Лили, Вы голодны и утомлены. - С этими словами Она принялась потчевать меня бутербродами - совсем как мать, желающая утешить усталого ребенка. О ней можно сказать, что она была в большей степени матерью, чем сама мать, в большей степени русской, чем сами русские. Любила Она Англию и Россию. Я заявляю совершенно определенно, что любви к Германии, как к своей родине, Она не испытывала. Ей дорог был Дармштадт, поскольку в Ее глазах это был Ее домашний очаг, но никакой привязанности к другим областям Германии у Ее Величества не было.

Шли месяцы, и все больше крепла наша дружба с Государыней. Осенью Императорская Семья отправилась в Ливадию, где я гостила у своего дядюшки и, таким образом, имела возможность часто бывать в Ливадийском Дворце Царской Четы. В первый же день, как только я встретила Ее Величество в Ливадии, Она вручила мне комплект приданого для Тити, изготовленный Ею собственноручно. Я было удивилась, когда она телеграфом запросила у меня размер малыша, - теперь я поняла, для чего это Ей понадобилось!

Ее величество нередко заезжала к моему дядюшке и забирала с собой на прогулку моего малыша. Ребенок научился узнавать Ее Величество, и однажды, разглядывая Ее фотографию, он произнес "Бэби"; с тех пор Тити начал называть Императрицу Всероссийскую Тетя Бэби. Он знал Ее лишь под этим именем, и во многих Своих письмах Ее Величество, когда речь шла о Ней самой, ссылалась на это ласкательное прозвище. Нет нужды говорить, что внимание, оказываемое мне и моему малышу Царской Семьей, было темой для всяческих пересудов со стороны придворных.

И я пришла к определенном выводу. Я твердо решила, что никакие материальные соображения не должны повредить этой дружбе, являвшейся источником такой радости для меня. Муж мой целиком был согласен со мной и всякий раз отказывался от постов, о которых время от времени заходила речь. Государыня поняла и одобрила мою точку зрения.

- Вы всегда можете рассчитывать на Меня, если все останется прежним, - сказала Она. - Я не хочу потерять свою Лили, дав ей официальную должность.

Жили мы тогда счастливой жизнью. Великие княжны на глазах превращались из девочек в цветущих, очаровательных девушек. Нельзя сказать, чтобы Они были похожи друг на друга внешне, каждая из Их Высочеств обладала характерной для нее внешностью. Но все Они были наделены милым нравом. Не могу себе даже представить, что нашлись нелюди, которые, говорят, стреляли и наносили удары штыком этим беспомощным созданиям в екатеринбургском доме смерти. Не только их красота, но и их приветливость должны были бы послужить Им защитой. Однако, если правда, что Они погибли, то лучшей эпитафией Им будут эти бессмертные слова: "Милы и прекрасны они были при жизни, и смерть не смогла разлучить их ".

Великая княжна Ольга Николаевна была самой старшей из четырех этих сестер-красавиц. Это было милое существо, и всякий, кто видел Ее впервые, тотчас влюблялся в Нее. В детстве Она была некрасивой, но в пятнадцать лет как-то сразу похорошела. Немного выше среднего роста, свежее лицо, темно-синие глаза, пышные светло-русые волосы, красивые руки и ноги. К жизни Ольга Николаевна относилась серьезно, была наделена умом и покладистым характером. На мой взгляд, это была волевая натура, одно время Ее прочили в невесты румынскому кронпринцу Каролю. Однако Ее Высочество не любила наследного принца, да и тому больше нравилась Великая княжна Мария Николаевна, поэтому помолвка не состоялась. Все Сестры любили друг друга и страстно обожали Своего маленького Брата.

Водной книге, недавно изданной в Англии, Великие княжны изображены этакими Золушками, которых постоянно затирали в Царской Семье, все внимание уделяя Цесаревичу. Это ложь. Действительно, Ее Величество страстно желала сына и появление на свет четырех дочерей одна за другой было для нее в известной степени разочарованием, однако Она любила Своих Девочек, Они были неразлучными Ее спутницами, а Их простое, но довольно строгое воспитание отнюдь не превращало Их в Золушек.

Великая княжна Татиана Николаевна была такой же обаятельной, как и Ее старшая Сестра, но по-своему. Ее часто называли гордячкой, но я не знала никого, кому бы чувство гордыни было менее свойственно, чем Ей. С Ней произошло то же самое, что и с Ее Величеством. Застенчивость и сдержанность Ее приписывали высокомерию, но стоило вам познакомиться с Нею поближе и добиться Ее привязанности, как сдержанность исчезала и вам представала подлинная Татиана Николаевна. Она обладала поэтической натурой, стремилась к идеалу и жаждала большой дружбы. Его Величество горячо любил вторую свою Дочь, а. сестры шутили, заявляя, что если надо обратиться с какой-то просьбой, то "Татиана должна попросить Папа, чтобы Он нам это разрешил". Очень высокая, тонкая, как тростинка, Она была наделена изящным профилем камеи, синими глазами и каштановыми волосами. Она была свежа, хрупка и чиста, как роза.

 Все Великие княжны были бесхитростными, невинными созданиями. Ничего нечистого, дурного в Их жизнь не допускалось. Ее Величество очень строго следила за выбором книг, которые Они читали. В основном это были книги английских авторов. Их Высочества не имели ни малейшего представления о безобразных сторонах жизни, хотя - увы! - им суждено было увидеть самое гадкое, что в ней существует, и столкнуться с самыми низменными чертами человеческой натуры. И подлецы еще смели утверждать, будто Ее Величество под влиянием своей неврастенической, религиозной экзальтации отдавала Своих Дочерей Распутину! Зная Императрицу, зная Государя и Их Высочеств, как знала Их я, я заявляю, что это утверждение просто чудовищно.

В обществе ходили слухи, будто бы мадемуазель Тютчева возражала против того, чтобы Распутин появлялся в спальне Великих княжон с целью дать им свое благословение, когда Они уже были в постели, а после того, как протест ее был оставлен без внимания, она потребовала освободить ее от должности гувернантки. Но дело в том, что Тютчева никогда не была гувернанткой Их Высочеств и не могла видеть, как Распутин их благословляет, поскольку этого не было. Государь не допустил бы подобного даже в том случае, если бы Ее Величество этого пожелала. Ну а уж Императрица отнюдь не считала, что подобная процедура была необходима для спасения душ ее дочерей. И Тютчева стала жертвой собственной заносчивости и зависти".

Характер у нее был вздорный, и всякий раз, когда Императорская Семья отправлялась в Ливадию, Тютчева начинала всех изводить своими претензиями, поскольку она не любила Крым. Вечное недовольство способно вывести из себя и самых терпеливых и покладистых людей. Что же касается ее величества, то и она была простой смертной, так что мадемуазель Тютчевой сначала предоставили отпуск, а затем гофмейстерина Двора Ее Величества и вовсе уволила ее.

Тютчева не преминула заняться сочинением клеветнических слухов, чтобы оправдать свое увольнение. Она была слишком мелочной, чтобы ограничиться изложением подлинных фактов, и поскольку кампания против Распутина была в самом разгаре, она решила таким образом выместить свою злость на Ее Величестве. Я еще раз категорически заявляю, что легенда о том, что Распутин давал благословение Великим княжнам на сон грядущий, совершенно беспочвенна.

Когда я впервые познакомилась с Великой княжной Марией Николаевной, Она была еще совсем ребенком, но во время революции Она очень привязалась ко мне, а я - к Ней, и мы почти все время проводили с Нею вместе. Она была просто золото, обладала недюжинной внутренней силой, но до наступления тех кошмарных дней я даже не подозревала, насколько Она самоотверженна. Она тоже была поразительно красива, будучи наделена типично романовской внешностью: темно-синие глаза, опущенные длинными ресницами, копна темно-каштановых волос. Мария Николаевна отличалась некоторой полнотой, что было поводом для шуток со стороны Ее Величества. Она была не такой живой, как Ее Сестры, но зато имела определенные воззрения.

Самая младшая из Великих княжон, Анастасия Николаевна, казалось, была не из плоти и крови, а из ртути; Она была чрезвычайно забавна и обладала несомненным даром мима. Во всем Она умела находить забавную сторону и была сама не своя до всяческих розыгрышей. Думаю, из Нее получилась бы великолепная комедийная актриса. Она то и делопроказничала, это был настоящий сорванец, но сказать, чтобы Она отставала в своем развитии, как однажды заявил месье Жильяр, наставник Цесаревича, я бы не посмела. Во время революции Анастасии исполнилось всего шестнадцать - не ахти какой преклонный возраст, в конце-то концов! Она была хорошенькой, но лицо y Нее было смышленое, в глазах светился недюжинный ум.

Всем Великим княжнам была совершенно чужда гордыня, и когда во время войны Они ухаживали за ранеными, Их знали как сестер Романовых, которые отзывались на свои номера: первая, вторая, третья и четвертая.

Их Высочества занимали две спальни; в одной из них жили Ольга и Татиана, в другой - Мария и Анастасия Николаевны. Это были просторные, светлые комнаты, с украшениями и мебелью зеленого и белого цвета. Сестры спали на походных кроватях - так было заведено еще в царствование Императора Александра III, который полагал, что Царские Дочери не должны спать на более удобных кроватях до тех пор, пока не выйдут замуж. В углах комнат висели образа, обстановку составляли красивые туалетные столики, кушетки с вышитыми вручную подушками. Их Высочества питали пристрастие к картинам и фотографиям. На стенах было развешано множество снимков, сделанных Ими самими, которые главным образом изображали виды близкого их сердцу Крыма.

Просторная комната, разделенная портьерой, служила Их Высочествам туалетной и ванной. Половина ее была заставлена шкафчиками и комодами, во второй половине стояла массивная серебряная ванна. Вкусы молодых Великих княжон несколько отличались от непритязательных вкусов Ее Величества. Принимая вечером ванну, Они добавляли в воду духи и, для смягчения, миндальные отруби. Как и Их Августейшая Родительница, Они обожали парфюмерию, непременно фирмы Коти. Татиана предпочитала "Корсиканский жасмин"; Ольга- "Чайную розу". Мария Николаевна то и дело меняла духи, но очень часто останавливалась в конечном счете на "Сирени" неизменными духами Анастасии Николаевны были "Фиалка".

Горничные Их Высочеств представляли собой нечто среднее между камеристками, служанками и нянями.

 Все это были девушки из хороших семей. Самой любимой из них была мадемуазель Теглева, которую обычно называли Шурой, двух других звали Елизавета и Нюра. Ее Величество, верная своему викторианскому воспитанию, очень хотела, чтобы девушки носили чепцы, но они почтительно, но твердо отказались выполнить такого рода пожелание Государыни.

Их Высочества любили своих горничных и часто помогали им убирать комнаты и стелить постели! В отличие от Родительницы Они, как и большинство русских девушек, имели собственные пристрастия в одежде, но Ее Величество, не желая баловать Дочерей, сама выбирала и заказывала Им платья. В детстве Девочки одевались одинаково, но затем две старшие Великие княжны стали носить похожие платья, а младших одевали, так сказать, под стать Их Сестрам. Единственная вольность, которую допускала Императрица в одежде Их Высочеств, это парадные мундиры с юбками, соответствовавшие форме полков, шефами которых Они были. Великие княжны очень гордились и Своими мундирами, и полками Своего имени. Они всегда присутствовали на парадах, надев форму Своих полков, что неизменно доставляло им огромное удовольствие.

Их высочества жили обычной размеренной жизнью и никогда не кичились Своим происхождением. Со свойственной Им учтивостью Они неизменно пропускали меня вперед, выходя из какого-то помещения. При этом не было ни церемонности, ни суеты, это были славные, милые Девочки, и я любила Их всех.

Их Высочества поднимались рано и вскоре принимались за уроки. После утренних уроков Они гуляли с Его Величеством. В перерыв между ленчем и чаем Они вновь отправлялись с Отцом на прогулку. Разговаривали Они по-русски, по-английски, немного по-французски. По-немецки они не разговаривали никогда. Хотя Они хорошо танцевали, возможность для этого предоставлялась Им редко.

Разве только когда Императорская Семья отправлялась в Крым, где княгиня Мария Барятинская устраивала для них танцевальные вечера.

Движущим стимулом в жизни этих очаровательных существ была любовь к семье. Ни о чем другом, как о домашнем очаге, Они и не думали. Объектами Их привязанности были Родители, Брат и немногие друзья. На первом месте у них стояли Их Величества. Первое, что неизменно спрашивали Дети, как мы их называли, это: "А Папа это понравится?", "Как ты полагаешь, это или то Мама одобрит?" К Своим Родителям Они обращались просто: Мама и Папа.

Цесаревич, дарованный Императорской Чете в ответ на горячие молитвы, один из самых трогательных персонажей в трагедии Царской Семьи, родился в 1904 году. Это был крепкий малыш, весивший одиннадцать фунтов (около 5 килограммов), когда появился на свет. Многие из рассказов о слабости Его здоровья, ставшие известными миру, значительно искажают действительность, в особенности история о том, будто бы нигилисты изувечили ребенка на борту Императорской яхты. Никакому увечью Он не подвергался. Правда, Цесаревич страдал наследственным недугом - непрочностью кровеносных сосудов, что впервые проявилось после несчастного случая в Спале", когда он упал и ударился внутренней частью бедра об уключину, но в остальном это был нормальный, здоровый Ребенок, а к тому времени, когда произошла революция, Он по-настоящему окреп и гораздо реже жаловался на болезнь. Я знаю, что Он хворал в Тобольске и Екатеринбурге, но стоит ли этому удивляться!

Внешностью Он напоминал Свою Сестру Татиану Николаевну: те же тонкие черты лица, те же прекрасные синие глаза. Наследник обожал Своих Сестер, и Те души в Нем не чаяли и терпеливо сносили Его поддразнивания. Это был живой, забавный мальчуган. Он обладал превосходным музыкальным слухом и великолепно играл на балалайке. Подобно Его Сестре Татиане, Мальчик был застенчив, но стоило Ему кого-то узнать поближе и полюбить его, застенчивости Его как не бывало.

Ее Величество настаивала на том, чтобы Цесаревича, как и Его сестер, воспитывали совершенно естественно. В повседневной жизни Наследника все происходило буднично, без всяких церемоний: Он был Сыном Родителей и Братом Своих Сестер, хотя подчас было забавно наблюдать за тем, как Он изображает из Себя взрослого. Однажды, когда Он увлекся игрой с Великими княжнами, Ему сообщили, что во Дворец пришли офицеры Его подшефного полка и просят разрешения повидаться с Цесаревичем.

Шестилетний ребенок, тотчас оставив возню с Сестрами, с важным видом заявил: "Девицы, уйдите, у Наследника будет прием".

В Матери Он души не чаял, о Ее же преданной любви к Сыну известно всему миру; правда, как и многое другое, материнскую привязанность к Своему Ребенку неизменно использовали как оружие, направленное против Ее Величества. Для Государыни рождение Наследника явилось результатом долгих часов, проведенных в жаркой молитве, символом Божия благословения, апофеозом супружеского счастья. Конечно же, если Она и проявляла излишнюю заботу о Нем, то поступала лишь таким образом, как это делали, делают и будут делать все матери до самого скончания века. Разумеется, между Матерью и Сыном существовала нежная привязанность: Родительница была для Мальчика воплощением красоты и любви. Мне явственно вспоминается один характерный пример этой трогательной преданности.

Мы с мужем как-то обедали вместе с Императорской Семьей, и после обеда Его Величество предложил нам подняться вместе с Ним в спальню Цесаревича, поскольку Государыня имела обыкновение приходить к Сыну, чтобы пожелать Ему покойной ночи и послушать Его молитвы на сон грядущий. Было трогательно наблюдать Ребенка и Его Мать, слушать Его немудреные молитвы, но когда Императрица поднялась, чтобы уйти, внезапно мы оказались в темноте: Наследник выключил электрическую лампу, висевшую у Него над постелью.

- Зачем Ты это сделал, Бэби? - спросила Ее Величество.
- Ах, Мамочка, Мне только тогда светло, когда Ты со Мной. А когда Ты уходишь, для Меня наступает темнота.

Наследник обожал Отца, и самой большой мечтой Государя в "счастливые дни" было Самому заняться воспитанием Сына. По ряду причин тогда это было невозможно, и первыми наставниками Алексея Николаевича стали мистер Гиббс и месье Жильяр. Впоследствии обстоятельства изменились, и Государю удалось осуществить Свое желание. Он давал уроки Цесаревичу в мрачном доме в Тобольске. Уроки продолжались и в нищете и убожестве екатеринбургского заточения. Но, пожалуй, самым важным уроком, который извлекли Наследник и остальные члены несчастной Семьи, был урок Веры: именно вера в Бога поддерживала Их и давала Им силы в ту пору, когда Они лишились Своих сокровищ, когда друзья покинули Их, а Сами Они оказались преданными той самой страной, важнее которой для Них не существовало на свете ничего.

У Цесаревича было много друзей - всех возрастов и всех сословий, - которые играли с Ним. В их числе находились два мальчика- сыновья матроса, служившего ему, двое крестьянских мальчиков, к которым Он был очень привязан, и мой Тити, который носился сломя голову вместе с Наследником, переворачивая все вверх дном и получая от этого огромное удовольствие. Наследник Престола был столь же учтив, как и Его Сестры. Как-то раз мы с Ее Величеством сидели в Ее лиловом будуаре, и тут из соседней комнаты послышались возбужденные голоса Цесаревича и Тити.

- Думаю, это они ссорятся, - проговорила Государыня и, подойдя к дверям, прислушалась. Потом со смехом  повернулась ко мне: - Вовсе они и не ссорятся, Лили. Алексей настаивает на том, чтобы первым в лиловую комнату вошел Тити, а добрый Тити и слышать об этом не желает!

У Цесаревича были свои чудачества. Самым замечательным из них, мне кажется, была страсть копить разные предметы. Многие представители дома Кобургов отличались исключительной бережливостью. Возможно, у них-то Цесаревич и унаследовал эту черту. При всей своей экономности, Алексей Николаевич был поразительно щедрым Ребенком, хотя из-за Его страсти к накопительству Государь часто немилосердно поддразнивал Сына. В период перебоев с сахаром свою порцию сахара Он экономил, а потом с серьезным видом раздавал друзьям. Животных Он обожал, и Его спаниель Джой, на свое счастье, обрел дом в Англии. Главным любимцем Наследника в Царском Селе был некрасивый, песочного цвета с белыми пятнами, котенок, которого Он однажды привез из Царской Ставки. Котенка Он назвал Зубровкой и в знак особой привязанности надел на него ошейник с колокольчиком. Зубровка не был особым почитателем дворцов. Он то и дело дрался с бульдогом Великой княжны Татианы Николаевны, которого звали Артипо, и опрокидывал на пол все семейные фотографии в будуаре Ее Величества. Но Зубровка пользовался привилегиями своего положения. Что с ним стало, когда Императорскую Семью увезли в Тобольск, в ссылку, я не знаю.

Животных обожали все Царские Дети. Артипо, бульдог Татианы Николаевны, спал у них в комнате, к досаде Ольги Николаевны, которой мешал своим храпом. Любимцем Великой княжны Марии Николаевны был сиамский кот, а за год до революции Анна Вырубова подарила Анастасии Николаевне собачку породы пекинес.

Это крохотное создание окончило свои дни трагично. Любопытно отметить: многие считали Джемми несчастливой собакой, но это было такое милое животное. Ножки  у Джемми были настолько короткие, что она не могла ни подниматься, ни спускаться по лестнице. Великая княжна Анастасия всегда носила ее на руках, и Джемми отвечала собачьей преданностью своей хозяйке и Ее Сестрам.

Джемми вместе с Царской Семьей отправилась в Тобольск, и отныне ее судьба ассоциируется с судьбой ее хозяев. Согласно одному из рассказов, труп собачки был обнаружен вмерзшим в лед в верхней части заброшенной штольни; другой автор утверждает, что Джемми защищала своих друзей в екатеринбургском подвале, смело бросалась на убийц и охраняла потерявшую сознание Великую княжну Татиану Николаевну, пока их обеих не застрелили. Говорят, что скелет Джемми обнаружили в кустах и опознали собачку по ее размерам и пулевому отверстию в черепе.

Если бы это славное существо могло говорить, то, думаю, призналось бы, что не желает лучшей судьбы, чем погибнуть вместе с милыми ему людьми, некогда одарявшими его любовью и лаской.

Его Величество был удивительно похож на Короля Георга V своей внешностью. Но у Него были удивительные, незабываемые глаза. Глаза Его двоюродного брата, хотя и красивые, лишены того особенного выражения, которое свойственно Государю Императору. В них слились воедино грусть, доброта, смирение и трагизм. Казалось, Николай II предвидел трагическое будущее, но в то же время знал, что за бренной земной жизнью придет иная жизнь. Он был поистине "Божий человек". Более высокой похвалы, достойной светлой памяти умученного Государя, мне не найти.

Он обладал умением расположить к Себе. Когда вы находились в обществе Его Величества, то вы забывали, что перед вами Государь Император, всякая официальность в Нем отсутствовала. Он любил поддразнивать знакомых, от Него досталось и мне. Однажды я пешком гуляла по Ливадии, мимо проехало несколько экипажей, но я не обращала внимания на седоков. На другой день вечером, во время обеда в Ливадийском Дворце, Государь строго заметил, обращаясь ко мне:
Лили, а вы знаете, нехорошо не признавать своих друзей!
Но что вы хотите этим сказать, Ваше Величество?
Дело в том, - продолжал Император, - что Вы сделали вид, будто не заметили Меня вчера.
Ваше Величество, такого не может быть!
Еще как может, Лили. Я проезжал мимо Вас, несколько раз поклонился Вам, но Вы не захотели со Мной знаться. Скажите, чем Я Вас обидел?

Государь продолжал в таком духе до тех пор, пока я совершенно не растерялась.

Супругу он боготворил. Никто не посмел бы усомниться в глубине чувств, связывавших Их Обоих. Это был идеальный союз - брак по любви, и когда Их любовь подверглась испытаниям, то из этого горнила она вышла еще более прочной.

Николая II упрекали за слабоволие, но люди были далеки от истины. Ее Величество, которая была в курсе всего, что говорится о Государе и Ей самой, как-то заметила в разговоре со мной, как же плохо знают подданные своего Императора.

- Его обвиняют в слабоволии, - проговорила Она с горечью. - Он самый сильный, а не самый слабый. Уверяю Вас, Лили, какого громадного напряжения воли стоит Ему подавлять в себе вспышки гнева, присущие всем Романовым. Он преодолел непреодолимое - научился владеть Собой, - и за это Его называют слабовольным. Люди забывают, что самый великий победитель - это тот, кто побеждает самого себя.

Во время другого разговора Ее Величество заметила, что Их с Государем обвиняют в том, что Они не желают окружать Себя настоящими людьми.

- Удивительное дело, Лили, - проронила Она. - Мы вот уже двадцать лет пытаемся найти настоящих советников, и все напрасно. Да и существуют ли они - эти настоящие советники!

Ее Величество всегда возмущалась злобной клеветой, направленной против Государя.

- Удивительно, что Его не обвиняют в излишней доброте. Во всяком случае, это было бы правдой! - воскликнула Императрица.

Что касается себя, то клевета в Ее адрес Ее трогала меньше.

- Почему людям непременно необходимо перемывать Мне кости? - вырвалось у Нее. - Почему они не оставят Меня в покое?

А однажды Она возмутилась:
- С какой стати они утверждают, будто Я симпатизирую немцам? Двадцать лет Я прожила в Германии и двадцать лет в России. Все Мои интересы, будущее Моего Сына связаны с Россией. Следовательно, разве Я могу быть кем-то другим, а не русской?

Ее Величество клеймили за то, что Она оказывала вредное влияние на Государя, и этому "вредоносному" влиянию приписывали все беды, выпавшие на долю России. Но "влияние" Ее ничем не отличалось от влияния на Своего Мужа всякой любящей женщины. Если же оно как-то и отличалось, то происходило это бессознательно. Иначе и быть не могло. Я заявляю это с полной ответственностью, понимая, что тем самым могу навлечь на себя гнев и враждебное отношение. Непременно зададут вопрос, по какому праву я смею вступаться за Женщину, которую подвергли суду и признали виновной. Да, я смею встать на защиту Ее.

Действительно, имя мое не известно широким кругам публики, но никто из тех, кто жил в Царском Селе и Петрограде, не станет отрицать, что Ее Величество удостоила меня своей дружбы и доверия.

Государю, как и Ее Величеству, свойственна была добросовестность. Прежде чем прийти к какому-то определенному выводу, Он лично проверял состояние дел. Во время войны Государю были представлены на утверждение образцы новой формы. Чтобы испытать новое обмундирование, Он надел его вместе с полной выкладкой и прошагал тридцать верст. Когда Государь прошел мимо часовых в форме простого рядового, те его не узнали, что весьма позабавило Его Величество. В результате после некоторых изменений, предложенных Государем, обмундирование было принято.

Государыня главным для себя лицом считала Государя Императора. Только и было слышно от Нее: "Так желает Его Величество", "Так сказал Его Величество"; Она была очень нежна с Ним: материнское чувство проявлялось даже в любви к Своему Супругу. Государыня очень заботилась об Императоре, - возможно, это объяснялось тем, что Он много страдал из-за любви к Ее Величеству.

Как супруги Они составляли одно целое. И стремились Они к простому человеческому счастью. Вкусы Государя были самыми непритязательными, Государыня отличалась застенчивостью и склонностью к уединению. Характеры Их были схожи, и вот это сходство - которое как нельзя кстати, когда речь идет о простых смертных, - оказалось роковым для Них как правителей империи. Я вовсе не хочу сказать, что Они хотя бы на мгновение отстранялись от возложенных на Них обязанностей. Напротив, они всегда готовы были нести бремя Царского Служения, но Они не учитывали, что наступили "вывихнутые" времена, что долг Их состоял в том, чтобы постоянно быть на виду, как бы в огнях прожекторов, заливающих беспощадным светом трон. Я не думаю, что Они спасли бы Россию, если бы даже следовали требованиям времени.

С Императором Николаем II и Императрицей Александрой Федоровной произошло то же самое, что произошло с Людовиком XVI и Марией-Антуанеттой. Российские  монархи, подобно своим французским предтечам, были призваны править страной, зараженной революцией, драконовы зубы которой были посеяны недобрыми руками их предшественников. Французское общество было столь же экстравагантным и экзотичным, как и русское. Роковое предзнаменование уже было начертано на стенах Версальского и Зимнего Дворцов, но государи тогдашнего времени, как и нынешнего, его не замечали. Людовик XVI мечтал о том, чтобы его оставили в покое и дали ему возможность работать у себя в мастерской - изготовлять замки и чинить часы, а Мария-Антуанетта вздыхала о бесхитростных радостях Трианона и пасторальной жизни жены земледельца.

Николай II слесарем стать не желал, Он хотел одного - жить жизнью получившего хорошее воспитание джентльмена. Рыцарь по своей природе (тут английский автор прав), Он больше, чем кто-либо, соответствовал идеалу монарха, каким Он представляется ученику английской частной школы. Государыне Трианон был не нужен, Ей нужен был домашний очаг; однако хотя она любила Россию, та всегда относилась к ней враждебно. Этого Она так и не осознала, как не осознала того, что крестьяне совсем не хотели, чтобы Она попыталась их понять.

Его Величество отличался недюжинным умом и поразительной зрительной памятью, свойственной и Его двоюродному дяде, Королю Эдуарду VII. Однажды, когда мой муж был удостоен приема Императором после награждения орденом, на приеме присутствовал полковник одного сибирского полка. Его Величество протянул руку полковнику.

- Я уверен, что мы с вами уже встречались, - проговорил Он.
- Так точно, Ваше Величество.
- Да, но где? - задумался Государь. Но лицо Его тут же прояснилось. - Ах да, мы с вами встречались двенадцать лет назад, когда Я проезжал через Саратов.

 Его Величество любил бывать на свежем воздухе. Он был отменным стрелком, превосходным спортсменом. У Него были чрезвычайно сильные руки. Излюбленным Его развлечением являлась гребля. Он любил байдарку и каноэ. Когда Императорская Семья отдыхала в финских шхерах, Государь, бывало, проводил на воде целые часы.

И Государь, и Императрица недолюбливали Кайзера. Я заявляю это определенно. Они и до войны редко произносили его имя, и мне определенно известно, что страсть Кайзера к театральным эффектам претила Им Обоим. На борту своей яхты Вильгельм II прибыл в 1903 году в Ревель, чтобы присутствовать на военном смотре. В это же время в Ревеле находился и Император Николай II, приплывший туда на своем "Штандарте". После того как Кайзер нанес официальный визит Русскому Царю, оба судна обменялись сигналами.

- Что за сигнал он поднял? - поинтересовался Государь.
- Ваше Величество, - доложил один из офицеров, -сигнал е "Гогенцоллерна" гласит: "Адмирал Атлантического океана приветствует адмирала Тихого океана".

Государь рассердился:
- Ах вот оно что. Поднимите сигнал "Благодарю". Этого будет достаточно.

Кайзер произвел невыгодное впечатление на офицеров и экипаж "Штандарта". Он без разбора со всеми здоровался за руку, что вызвало замешательство и насмешки. Все облегченно вздохнули, когда "адмирал Атлантического океана" покинул корабль.

Их Высочествам не нравилось, когда при Них упоминали имя Кайзера, но некоторые офицеры любили Их поддразнивать. Стоило кому-нибудь из офицеров оказаться во Дворце, как следовал неизменный вопрос к Великим княжнам:
- Как сегодня чувствует себя дядя Вилли?
- Никакой он Нам не дядя.

Во время войны Россию часто называли страной слез и нищеты, но это совершенно неверно. Никогда еще крестьяне не были так богаты, как во время великой войны. Ни о каком недовольстве в провинции не было и речи. Жены получали большие пособия за мужей, да и сами могли без труда заработать лишние деньги. Каждый парень щеголял в лакированных сапогах, каждая девушка имела возможность наряжаться. Конечно, погибших оплакивали, но нужды в России не было.

Его Величество разрабатывал большие планы, с тем чтобы облегчить жизнь лицам, получившим увечья на службе Царю и Отечеству. Он намеревался наделить землей всех раненых, увечных и награжденных орденами воинов, выделив им наделы из земель, принадлежавших Короне, после того как война закончится. Он разрабатывал различные земельные реформы, но революционеры настраивали помещиков против Государя, утверждая, будто бы Он хочет стать щедрым за их счет, а не за собственный!

Английскому читателю даже трудно себе представить, сколько заговоров, сколько покушений вынашивалось в ту пору в России. Не раз Ее Величество лишь чудом избегала смерти. Ее недолюбливали все классы общества, но, по счастью, Она не догадывалась о пределах низменности, до которой доходила ненависть "доброхотов". Вряд ли можно придумать какое-то преступление, в котором Ее бы не обвиняли. Заявляли, что Она истеричка, что Она одержима религиозным маниакальным чувством, что Она германский агент, что Она изменница, распутна, как Мессалина.

Утверждали, будто это наделенная сильной волей интриганка, подавившая Своего слабовольного Супруга, орудие в руках похотливого подлого мужика, будто бы Она наполовину ведьма, наполовину мистик. Подлинная Ца рица, твердая в своих убеждениях, верная, преданная жена, мать и друг, никому не известна. Благотворительной Ее работе приписаны эгоистичные мотивы, глубокая Ее религиозность стала предметом насмешек, сама Ее национальность, от которой Она с такой готовностью отрешилась, подвергалась незаслуженному осуждению. Она знала и читала все, что говорили и писали о Ней, однако, несмотря на то что авторы анонимных писем пытались очернить Ее, а журналисты обливали Ее грязью, ничто не прилипало к Ее чистой душе.

Я видела, как Она бледнеет, как глаза Ее наполняются слезами, когда что-то особенно подлое привлекало Ее внимание. Однако Ее Величество умела видеть сияние звезд над грязью улицы.

Глава V

Я расскажу о Григории Распутине, каким я его знала. Мое знакомство с ним продолжалось с 1910 по 1916 год, но попытаться сказать хотя бы одно слово в его защиту -это все равно, что попробовать в одиночку расчистить авгиевы конюшни. Как мужчина, как человек, оставивший недобрый след в истории, он не представляет для меня особого интереса, и, зная, насколько предубеждено против него общественное мнение, сначала я не хотела упоминать его имени на страницах своей книги. Однако меня вынудили к этому. Мне указали, что мое молчание могло быть истолковано как признание не только его вины, но и вины Ее Величества. Последнее соображение заставило меня отказаться от первоначального решения и представить правдивый рассказ о человеке, который якобы играл столь важную роль в последние годы существования Российской Империи.

Если я заявлю, что не видела ничего дурного в Григории Распутине, то меня назовут лгуньей или же недалекой женщиной. Причем последнее определение будет саТ мым мягким по отношению ко мне. И тем не менее это истинная правда, что мы никогда не видели отрицательной стороны в его натуре. Возможно, объясняется это тем, что некоторые люди обладают двойственной натурой. Мне приходилось слышать о лицах, которые в домашней обстановке были ангелами во плоти, но стоило им шагнуть за порог дома, как они окунались в такой разврат, что современный французский роман покажется вам сущим пустяком. Однако их родные и близкие даже не догадывались ни о чем. Им не составляло никакого труда ввести в заблуждение и своих друзей. Порой темная сторона их натуры так и оставалась никому не известной, и они оканчивали свои дни в глазах общества как истинные христиане. Но если даже, вследствие каких-то непредвиденных обстоятельств, становилось известно о тайных пороках этого лица, о его преступных наклонностях, то люди, знавшие его близко в течение многих лет, почти наверняка усомнились бы в их существовании.

Какое-то постороннее лицо заявляет вам, что ваш близкий знакомый отъявленный лжец и сладострастник. Неужели вы ему поверите? Вряд ли, если вы достойны называться другом! Наверняка вы посоветуете "доброжелателю" не попадаться вам больше на глаза. Если же вы позволите, чтобы яд сомнения начал подтачивать ваш ум, то вы встанете на один уровень с клеветником.

Ее Величество отказывалась верить сплетням о Распутине, потому что никогда не видела ничего плохого с его стороны, к тому же Они с Государем сами протянули ему руку дружбы. В нежелании Императрицы отвернуться от Распутина не было ни малейшего следа привязанности, той чувственности, которая отличала Екатерину II и которую столь великодушно прощали в ней ее подданные. Ее Величество унаследовала от своей знаменитой бабушки - Королевы Виктории - ее целеустремленность и независимость и не допускала, чтобы кто-то указывал Ей, как Она должна поступать. Своим сильным характером Она напоминала Английскую Королеву.

Не хочу сравнивать Распутина с Джоном Брауном- -они так же далеки друг от друга, как Южный и Северный полюс, - но я хочу отметить в этой связи, что как Английская Королева называла Джона Брауна своим другом, так и русская Императрица называла тем же именем Григория Распутина. В глазах как той, так и другой ни косые взгляды родственников, ни враждебность толпы не были убедительным основанием для того, чтобы пожертвовать другом. Но на этом параллель и заканчивается.

В Петроград Григорий Распутин пришел как паломник, пешком. Весь путь он проделал с веригами на теле с тем, чтобы странствие оказалось трудным и причиняло ему боль. Если бы какой-то пилигрим решил совершить такое же путешествие из Эдинбурга в Лондон, его бы осудили за бродяжничество и, вероятнее всего, отправили в сумасшедший дом. Случаи такого рода в Англии - неслыханное явление, но в России подобное происходило сплошь и рядом. Мы так привыкли ко всему необыкновенному, что, полагаю, русский обыватель ничуть бы не удивился, если бы встретил на улице Архангела Гавриила!

Распутина познакомили с Гермогеном, иерархом Православной Церкви, другом монаха Илиодора, который пользовался большой популярностью среди жителей Поволжья. Главная идея Илиодора состояла в том, чтобы создать собственную секту, но ему это не удалось, и впоследствии он был отрешен от сана священнослужителя. Справедливо или нет, но он приписал свое падение действиям Распутина. Гермоген был твердо убежден в том, что Распутин наделен духовностью, он также с интересом отнесся к его самоотверженному паломничеству. Распутин произвел на него такое впечатление, что он решил представить "старца" Великой княгине Милице Николаевне, черногорской княжне, вышедшей замуж за Великого князя Петра Николаевича, а также ее сестре, Анастасии Николаевне, супруге Великого князя Николая Николаевича-младшего. Обе эти Великие княгини увлекались разновидностью мистицизма, скорее оккультизма. На них Распутин произвел не меньшее впечатление, чем на епископа Гермогена, и обе на каждом шагу принялись расхваливать своего нового знакомца.

В тот период Великие княгини находились в очень хороших отношениях с Ее Величеством, так что ничего удивительного, что они мало-помалу вызвали в Ней интерес к сибирскому паломнику. Кончилось тем, что Государь и Императрица выразили желание встретиться с Распутиным.

Вскоре "старец" был представлен Их Величествам. Я еще раз подчеркиваю, что подобные вещи могли происходить только в России, поэтому не следует подходить к делу Распутина с английской точки зрения. Этот неотесанный крестьянин, появившийся в обществе Их Величеств босым, в тяжелых веригах, нисколько не был поражен дворцовой роскошью, с Государем говорил, не заискивая перед Ним. Как и многие другие, Император был поражен простотой и откровенностью Распутина. Никаких заметных перемен в жизни сибирского крестьянина эта встреча не принесла. Для Их Величеств это было всего лишь любопытное знакомство. Когда я впервые встретила Ее Величество, Она ни разу не упомянула при мне о Распутине.

По моему убеждению - а я говорю с полной откровенностью, - Распутин был, сам того не ведая, орудием в руках революционеров. Если бы в период с 1910 по 1916 год был жив Иоанн Кронштадтский, то из него бы сделали второго Распутина. Революционерам надо было найти какое-то лицо, чье имя можно было бы связать с именем Императрицы, - имя, связь которого с Царской Семьей подорвала бы престиж Их Величеств среди высших слоев общества и в то же время скомпрометировало бы и свело на нет преклонение перед Царским именем класса крестьян. Один из членов Государственной Думы как-то прервал оратора-революционера, громившего Распутина, такими словами:
- Если вы так настроены против Распутина, то почему же вы его не убьете?

И получил поразительный, но правдивый ответ:
- Убить Распутина! Да пусть бы он жил вечно! В нем наше спасение!

На положение Распутина смотрели по-разному. Одна часть общества относилась к нему как к провидцу. Не сомневаюсь, что это был в определенной мере патологический интерес. Другие видели в нем как бы "учителя", придавая ему некое мистическое значение. Третьи заискивали перед ним корысти ради, рассчитывая с его помощью приобрести влияние на Ее Величество. Стыдно должно было быть не Распутину, а тем, кто использовал его в собственных эгоистических целях.

Как-то раз Распутин был приглашен в гости одним известным генералом, но когда этот господин понял, что своим радушием ничего не добьется, тотчас прогнал прежнего своего друга. Распутину пришлось перебраться в тесную квартирку, где он существовал за счет добровольных пожертвований его почитателей. Жилье "старца" было весьма скромным, питался он довольно скудно, а вино ему приносили в качестве подарка лишь в последний год его жизни.

Анна Вырубова впервые встретилась с Распутиным после того, как решила развестись со своим мужем. Как я уже упоминала, брак ее с лейтенантом Вырубовым оказался неудачным, и их отношения прервались весьма прискорбным образам. Однажды, когда Анна потчевала пришедших к ней в гости Государыню и генерала Орлова, неожиданно из плавания вернулся лейтенант Вырубов. Так как полицейские офицера не узнали, то не захотели впустить в его собственный дом. После того как Ее Величество уехала, между ним и его женой произошла отвратительная сцена, и Анна была жестоко избита. Анна отказалась продолжать с ним совместную жизнь и вернулась к родителям. История эта получила огласку, и для того, чтобы утешить Анну, "черногорки" отвели ее к Распутину.

Была ли в их действиях ошибка или же нет, сказать не решаюсь. На мой взгляд, они оказали ей медвежью услугу, поскольку Анна Вырубова была чрезвычайно впечатлительной, неврастенической особой, на воображение которой было нетрудно воздействовать с помощью удачной мизансцены. И такая мизансцена была налицо. Униженная и оскорбленная молодая женщина была принята во дворце Великой княгини Анастасии Николаевны с невероятной помпой. Происходившее во дворце скорее всего напоминало собрание сторонников какой-то религиозной секты.

Неожиданно дверь открылась и появился Григорий Распутин. Он оказался в самом центре смотревших на него с обожанием поклонниц, не обращая внимания на их восторг. Он излучал мир и покой, он воплощал Сильного Мужчину, который является любимым идеалом всех представительниц слабого пола. Анне, лишившейся иллюзий, чьи чувства были растоптаны, Распутин казался штилем, который наступает после шторма. Вместе с ней он молился, утешал ее. Она решила, что может ему довериться. Она совсем забыла о той социальной пропасти, которая их разделяла. Распутин представлялся ей некоей опорой, а Анне всегда был нужен кто-то, на кого она могла бы опереться. Это слабое, милое, доверчивое существо не умело обходиться собственными силами. С этого-то и началось их сближение. Я уверена, что Анна не любила его как мужчину (хотя она всегда была в кого-нибудь влюблена), однако он оказывал на нее влияние - главным образом как духовный наставник.

Я полагаю, что в тот период времени Ее Величество встречала Распутина лишь изредка, зато его можно было встретить в обществе обеих "черногорок", которые "открыли" его и теперь заявляли всем и каждому, что сибирский крестьянин, несомненно, "провидец". Это раздражало Императора, и в следующий раз, встретившись с Распутиным, Он спросил того, каким он видит будущее.

- Царь-батюшка, да не могу я предсказывать будущее, - взмолился Распутин.
- Отчего же Их Высочества утверждают, что Вы умеете предсказывать будущее? - сердито спросил его Император. Когда же Ее Величество задала ему тот же вопрос, то получила от крестьянина тот же ответ.

Зачем "черногоркам" понадобилось утверждать, будто бы Распутин наделен даром предвидения, никто не узнает никогда. Возможно, тут были какие-то политические мотивы, однако после того, как Распутин опроверг их заявление, обе Великие княгини отреклись от своего прежнего протеже и ополчились против него вместе с Гермогеном. Именно к этому периоду восходит начало бесконечных интриг против сибирского крестьянина, поскольку Илиодор и Гермоген испугались, что Распутин может приобрести большее, чем они, влияние при Дворе.

Теперь я должна коснуться мнимого влияния Распутина на Ее Величество. Несомненно, Ее подсознательная вера в то, что он наделен сверхъестественными способностями, была основана на целом ряде обстоятельств. Цесаревич заболел, приступ недуга угрожал Его жизни, и Родители были в отчаянии. Всякая мать, имеющая единственного сына, читая эти строки, согласится, что слово "отчаяние" как нельзя точно определяет состояние родительницы, оказавшейся в подобном положении.

Государыня в буквальном смысле была сама не своя; именно тогда кто-то предложил послать за Распутиным. Когда он появился во Дворце, бедные родители воспряли духом. Сибирский крестьянин молился у постели Больного, и Ребенку, казалось, тотчас же стало лучше. В версиях, которые использованы в фильме и "романе", нет ни доли правды. Совпадение, одно лишь совпадение объяснить улучшение здоровья Цесаревича в тот именно момент, когда Распутин возносил к Господу свои жаркие молитвы.

Я познакомилась с Распутиным незадолго до его стычек с епископом Гермогеном. Муж мой отправился на борту яхты "Полярная звезда" в Копенгаген, сопровождая Вдовствующую Императрицу Марию Федоровну, и с нетерпением ждал меня в Дании. Если бы я поехала к нему, мне пришлось бы оставить Тити у моей мамы, и хотя я готова была пойти навстречу пожеланиям супруга, покидать ребенка мне не хотелось. Таким образом, я была в некоторой растерянности. Анна заметила, что я чем-то встревожена.

- Послушайте, Лили, я знаю одного человека, который может вам помочь, - произнесла она.
- Кто же этот человек? - спросила я.
- Григорий Распутин, - ответила Анна.

Я совсем не жаждала познакомиться с Распутиным - во мне не было той безграничной веры в него, которая свойственна была Вырубовой, - но, чтобы доставить ей удовольствие, я согласилась. И она повела меня в его "орлиное гнездо". Дело в том, что его квартира была у самой крыши. Затем она оставила меня.

Некоторое время я сидела в ожидании в небольшом кабинете и не заметила, как в него вошел какой-то мужчина - настолько бесшумными были его шаги. Это был Распутин. Наши взоры встретились. Я была поражена его жутковатой внешностью. На первый взгляд он был простым русским крестьянином, но его глаза цепко держали меня в своей власти. Сверкающие стальные глаза, которые, казалось, видят тебя насквозь. Лицо бледное, худое, длинные волосы, темно-русая борода. Роста невысокого, но казался высоким. Одет по-крестьянски: русские сапоги, рубаха навыпуск, длинная черная поддевка. Шагнув вперед, он взял меня за руку:

 - Ага, понятно. Тебя что-то тревожит (он всем говорил "ты"). Только нет ничего в жизни такого, из-за чего стоит беспокоиться. Все проходит, как сказано в Писании. Вот так-то.

Потом он посерьезнел.

- Надобно верить. Господь один твой пастырь. Ты разрываешься между мужем и ребенком. Кто из них слабее? Ты думаешь, дите слабее. Вовсе нет. Дите слабое ничего не натворит, а мужчина может наделать делов.

Распутин посоветовал мне ехать в Копенгаген, но я его совету не вняла. На следующий же день я уехала из Петрограда в провинцию, - пожалуй, назло ему! Но впечатление, которое произвел на меня Распутин, было очень ярким. Он одновременно притягивал к себе, отталкивал, тревожил и успокаивал. Глаза же его вызывали ужас и отвращение. Когда Ее Величество приветствовала меня со словами: "Значит, Лили, вы видели нашего друга? Он всегда вам поможет", я Ей ничего не ответила.

Вторая наша встреча с Распутиным состоялась зимой. Тити серьезно захворал. Существовала опасность, что у него дифтерит. Бедный мальчуган метался в горячке. Анна, то и дело справлявшаяся о его здоровье, позвонила:

- Лили! Мой тебе совет: попроси Григория прийти и помолиться.

Я колебалась, зная, как не любит мой муж все, что граничит со сверхъестественным. Но, увидев, как страдает малыш, я решилась. Что предосудительного в том, что человек будет молиться об исцелении больного ребенка? Распутин обещал прийти тотчас же. И он действительно пришел скоро. Но не один, а в обществе пожилой женщины в монашеском одеянии. Это странное существо отказалось войти в детскую, а село на ступеньки и начало молиться.

- Не надо будить Тити, - прошептала я, входя вместе с Распутиным в спальню ребенка: я боялась, что неожиданное появление незнакомого крестьянина может испугать малыша. Ничего не ответив, Распутин сел рядом с постелью ребенка и стал пристально смотреть на спящего. Затем опустился на колени и стал молиться. Поднявшись с колен, он наклонился над Тити.

- Не надо его будить, - повторила я.
-Молчи. Так нужно.

Распутин коснулся пальцами крыльев носика Тити.

Мальчуган тотчас проснулся, без страха посмотрел на незнакомого человека и назвал его дедушкой. Распутин стал его расспрашивать, и Тити пожаловался ему, что у него "сильно болит головка".

- Ничего, - отозвался Распутин, в стальных глазах которого горели странные огоньки. Затем он обратился ко мне: - Завтра твое дитя поправится. Дай мне знать, если будет иначе.

Попрощавшись с нами, он ушел в сопровождении своей странной спутницы.

Едва крестьянин ушел, как мальчуган уснул. Наутро исчезли опасные симптомы, температура стала нормальной. Через несколько дней, к изумлению доктора, малыш окончательно поправился. Могла ли я сомневаться в необычных дарованиях Распутина после этого случая? Всякий раз, когда он появлялся во Дворце - а происходило это в среднем раз в месяц, - я непременно навещала его.

К чести Распутина надо заметить, что такого рода визиты никогда не приносили ему никакой материальной выгоды. Однажды он даже посетовал в разговоре со мной, что ему никогда не оплачивают расходы на извозчика!

Влияние Распутина на Императрицу существовало лишь в воображении ее недоброжелателей. Ее Величество всегда верила в силу молитвы. Распутин же лишь укрепил в Ней эту веру, а его способность успокаивать и исцелять людей вносила мир в Ее мятущуюся душу. Ни о каком плотском влечении не могло быть и речи. Касаясь этой темы, я испытываю невыносимую боль, но я не вправе уйти от ответа на вопрос.

До меня доходили самые отвратительные сплетни, касающиеся Ее Величества: якобы в порыве жертвенности Она сама отдалась Распутину и отдала ему милых своих Девочек для того, чтобы доказать, что плотская жертва угодна Богу. О таких чудовищных вещах не могло быть и речи. Но когда я выступала в защиту Государыни и заявляла, что Распутин ничем не примечательный человек с неприятной внешностью, неопрятными манерами и отталкивающий во всех отношениях, мне возражали, что такого рода дефекты ничего не значат в глазах некоторых особенно чувственных особ.

Я указывала на бесспорный факт, что Ее Величество была крайне брезгливой женщиной, что "животное" начало было Ей чуждо, что моральные ее устои были чрезвычайно строги - столь же строги, как и у Ее бабушки, Королевы Виктории. И что же я слышала в ответ? Дескать, многие брезгливые и чересчур нравственные женщины часто бывают повинны в невероятных грехах благодаря их брезгливости и высокой нравственности. Если такие примеры известны, то почему бы не причислить к таким женщинам и императрицу?

На каждом шагу я слышу подобные отвратительные россказни, и при этом сплетники с сочувствием добавляют: "Но ведь вы любили Императрицу". Да, это так. Но я еще и знала Императрицу. Отношение Государя к распутинскому скандалу было достаточным основанием для того, чтобы в корне пресечь эти отвратительные сплетни, поскольку Ее Величество никогда не встречалась с Распутиным без ведомая согласия Своего супруга. Даже если мы допустим, что Николай II был слабовольной личностью, целиком находившейся под каблуком у жены, он был в достаточной степени Мужчиной, Мужем и Отцом, чтобы не допустить аморальные отношения между Распутиным и его близкими.

Прежде всего Государь был христианином и порядочным человеком, но он к тому же был представителем Дома Романовых и Императором. Произойди подобное преступление, о котором заявляли сплетники, наказание последовало бы незамедлительно. Когда Ему рассказывали о безобразиях, которые творит Распутин "на стороне", Он не хотел им верить. И почему? Да по простой причине: слишком уж черными были краски, рисующие Распутина. Если бы "доброжелатели" не перестарались, то, возможно, Государь и прислушался бы к их словам. Всякий, кто задался целью поссорить двух друзей, совершает большую ошибку, когда изображает человека, которого собирается погубить, как совершенно никчемную личность. Желаемого результата можно получить гораздо легче, если, осуждая его или ее, вы слегка их похвалите.

Когда разные лица укоряли Государыню в том, что Она дружит с простым мужиком, который, по Ее мнению, еще и наделен святостью, Она отвечала, что Господь наш Иисус Христос не выбирал себе учеников из числа представителей знатных еврейских семейств. Все Его ученики, кроме Апостола Луки, были людьми низкого происхождения. Я склонна думать, что Ее Величество уподобляла Распутина св. Иоанну. По Ее мнению, оба они были мистически настроенными людьми.

Ее Величество была твердо убеждена в том, что Распутин наделен способностью исцелять больных. Она верила, что существуют такие люди, которым дар этот дан свыше, и что Распутин - один из них. Когда Ее уговаривали обратиться к помощи самых знаменитых докторов, Ее Величество неизменно отвечала: "Я верю в Распутина". Что же касается сплетен о том, будто Распутин и Анна Вырубова "притравливали" Цесаревича, я с негодованием отметаю их прочь - рассказы эти из области чтива, предназначенного вызвать сенсацию. Анна Вырубова побоялась бы дать дозу лекарства даже котенку, не говоря уже о каких-то манипуляциях со снадобьями, предназначавшимися Цесаревичу.

Первый крупный скандал, разразившийся над головой Ее Величества, произошел после опубликования ее письма к Распутину, в котором она пишет: "Я хочу, чтобы моя душа успокоилась рядом с Вами". Враги Распутина знали, что у него была роковая привычка носить с собой интересные письма, поэтому Распутина приглашали на встречи с отдельными влиятельными людьми (Распутин жаждал популярности), а по пути на встречу на него нападали и грабили простака". Так была похищена вся корреспонденция, которая была при нем.

Когда содержание письма Государыни стало известно публике, это нанесло Ей огромный вред. Даже Дума придала часто цитируемой фразе "Я хочу, чтобы Моя душа успокоилась рядом с Вами" наихудший смысл. Но ведь речь-то шла не о физическом контакте! Государыня просто хотела сообщить Своему другу, что Ее душа нуждается в утешении наставника.

В течение того времени, что я живу в Англии, я постоянно встречаю женщин, которые опираются на помощь духовных наставников и обыкновенных советников. У большинства католиков имеется особый исповедник, к которому они неизменно обращаются, подобно тому как большинство людей прибегают к помощи определенного доктора, которому они доверяют. У многих специалистов того или иного рода есть своя клиентура. Разница лишь в том, какие потребности удовлетворяют эти специалисты.

Нападки на Ее Величество очень беспокоили Императора. Но и у Него, и у Ее Величества было ложное чувство ответственности перед Распутиным, и вот эта-то ложная ответственность привела в конечном счете к гибели и Распутина, и Их Самих. Императорская Чета решительно отказалась выбросить Своего друга за борт. В этом Император был заодно с Государыней. Возможно, Они из гуманных соображений не захотели, чтобы кто-то диктовал Им свою волю, но, как бы то ни было, положение Распутина оставалось прочным.

Хорошо известно, что Распутин осуждал войну, но не все знают, что он попытался помешать объявлению войны. Когда началась мобилизация, Распутин телеграфировал Анне [из Сибири]. В телеграмме он умолял Императора "не затевать войну, что с войной будет конец России и им самим и что положат до последнего человека". На эту телеграмму не обратили никакого внимания - по той простой причине, что Распутин не имел политического влияния, как не имел влияния и при решении других вопросов, вопреки широко распространенному мнению.

Однажды генерал Белецкий попросил Распутина походатайствовать перед Императором, чтобы его назначили на пост генерал-губернатора Великого княжества Финляндского. Распутин обещал выполнить его просьбу и завел об этом речь перед Императором в присутствии Государыни. Император внимательно выслушал просьбу Распутина, но ничего не ответил. Назначение генерала Белецкого так и по-видимому, так и не удастся беспристрастно рассмотреть все обстоятельства, связанные с Императрицей и Распутиным. Каких только слухов о его пьянстве и дебошах не пускали в оборот. Возможно, в частной жизни Распутин и был отнюдь не безупречен, но я должна торжественно заявить, что, когда он находился в нашем обществе в Царском Селе, ни словами, ни манерами, ни поведением Распутин ни разу не скомпрометировал себя.

Князь Орлов, начальник военно-походной канцелярии, никогда не скрывал, что недолюбливает и даже не переносит Ее Величество. При встречах с Ней он испытывал что-то вроде нервного потрясения, и всем было известно, что с целью успокоить нервы он принимал в больших количествах валериановые капли, если ему было необходимо встретиться с Нею. Императрице было об этом хорошо известно.

- Сегодня Я видела князя Орлова, - заметила Она мне однажды. - От него просто несло валерьянкой. Бедняга, каких мучений ему стоят встречи со Мною.

Князь не стеснялся в выражениях, когда заходила речь об Императрице и Распутине. Казалось, он задался целью вывести Ее из себя - ненависть его принимала форму некоей фобии. В конце концов, Государь потерял всякое терпение и отправил Орлова на Кавказ.

Вскоре после этого княгиня Орлова" была принята Ее Величеством. Государыня очень любила Ольгу, но аудиенция оказалась очень неприятной для Ее Величества, поскольку княгиня пыталась убедить Ее, будто князя жестоко оклеветали. Впоследствии Государыня поделилась со мной впечатлениями от этой встречи.

- Это было нечто жуткое, Лили, - проговорила Она. - У Меня только что была Ольга Орлова. Мне очень, очень жаль ее, она в ужасном состоянии. Когда Я поднялась, она запаниковала, стала уверять Меня, что ее муж предан Мне и нашим интересам. Я знала: стоило бы Мне
сесть, как Я сразу бы разрыдалась. Поэтому Я продолжала стоять. Это был кошмарный момент.

Распутин всегда предчувствовал, что умрет насильственной смертью. Он часто говорил с глубоким убеждением в голосе: "Пока я жив, все будет путем, но после моей смерти потекут реки крови. Но с Папой и Мамой (так он называл Государя и Государыню) ничего не случится". Приблизительно в это время однажды вечером к Распутину пришла одна из почитательниц монаха Илиодора. Это была старая женщина в белом платье, отделанном множеством красных лент.

Распутин пожурил ее за такой наряд.

- Зачем же ты нацепила эти страшные красные ленты? - спросил он старуху.
- Так надо, - ответила гостья. - Я знаю, зачем я надела красное.

Она и в самом деле знала, что делает, - с мрачным видом проговорил Распутин, рассказывая мне об этой встрече. - Красное - это цвет крови. А крови скоро будет так же много, как алых лент на ее платье.

Все, кто любил Императорскую Семью, приходили в ужас от все учащавшихся скандалов; ходили самые ужасные слухи, главным образом лживые, где была лишь частица правды. Доходило до того, что утверждали, будто бы Распутин развратничает в Петрограде, а на самом деле он в это время находился в Сибири. Убедить Императрицу в том, что общественное мнение против Нее, было невозможно. Правда, Она слышала, что о Ней говорили, а изредка даже читала, в чем Ее обвиняют, но Она не обращала внимания на сплетни и лживые статьи продажных писак.

Она всем существом своим погрузилась в религию и летом 1916 года отправила нас с Анной Вырубовой в паломничество в Тобольск. В Тобольске незадолго перед этим был канонизирован новый святой [Иоанн Тобольский], и ее величество дала обет, что или Сама поедет на торжества, или кого-нибудь пошлет вместо себя. Анна попросила меня согласиться на просьбу Государыни, потому что боялась ехать одна, и я дала себя уговорить, чтобы проявить свою преданность Императрице.

Когда я приехала в Петроград, то узнала, что с нами должен ехать Распутин. Мне невольно пришло в голову, что в связи с враждебными настроениями общества, направленными против сибирского крестьянина, вряд ли целесообразно давать огласку нашей поездке, но я не посмела высказать свои сомнения вслух. К поезду был прицеплен специальный салон-вагон, по всем станциям железной дороги были отправлены телеграммы, оповещающие о нашем прибытии, и на станциях толпились зеваки, чтобы взглянуть на нас.

Наконец, поздно вечером мы прибыли в Тюмень, а оттуда пароходом отправились в Тобольск. Разве могла я подумать тогда, что год спустя Царской Семье предстоит со-вершить тот же путь, который станет для Нее путем к русской Голгофе! Они тоже увидят черные воды быстрой реки,  заброшенные татарские села по ее берегам; как и мне, Им суждено будет узреть город на холме, его храмы и дома, четко вырисовывающиеся на фоне вечернего, быстро темнеющего неба.

В Тобольске нас встретил губернатор, главные чиновники и иерарх Православной Церкви Варнава. Затем нас отвезли в дом губернатора, где я спала в небольшой комнате, год спустя ставшей кабинетом Государя Императора.

На следующий день мы посетили могилу святого и присутствовали на богослужении в соборе, произведшем большое впечатление своим благолепием и торжественностью. Распутин ночевал у священника, но, к сожалению, он поссорился с Варнавой. Обстановка стала несколько напряженной, и я ничуть не огорчилась, когда два дня спустя визит наш завершился.

Во время возвращения в Тюмень Распутин настоял на том, чтобы мы остановились в его селе и познакомились с его женой. Предложение его меня очень заинтриговало: мне давно хотелось узнать, где и как он живет. Я с интересом увидела темно-серый деревянный дом с резными наличниками, принадлежавший Распутину. Село представляло собой ряд небольших деревянных домов в два этажа. Дом Распутина был лишь немногим больше остальных. "Старец" выразил надежду, что когда-нибудь Их Величе-ства приедут к нему в гости.

- Но ведь это так далеко, - возразила я, изумленная.
- Они должны приехать, - сердито проговорил крестьянин. Спустя несколько минут он произнес пророческие слова: - Волей или неволей Они приедут в Тобольск и, прежде чем умереть, увидят мою родную деревню.

День мы провели в гостях у Распутина. Жена его оказалась милой, доброй женщиной. Славными людьми оказались и крестьяне - это были честные, простые люди. Они обрабатывали землю, принадлежащую Распутину, не  требуя никакой платы, - работали, как добрые христиане.

Распутин имел троих детей. Две дочери учились в Петрограде, но мальчик крестьянствовал. Все были очень дружелюбны к нам, однако большинство селян были против того, чтобы Распутин возвращался в Петроград.

Поскольку мы решили ехать дальше в Екатеринбург, чтобы оттуда проследовать в Верхотурский монастырь, я подумала, что следовало бы убедить Распутина остаться со своей семьей. Однако он отказался последовать моему совету. Я сказала Анне, что с нас хватит сплетен и что она должна уговорить Распутина покинуть нас. Она обещала поговорить с ним, но в последний момент он-таки поехал с нами в Екатеринбург.

Никогда не забуду своих первых впечатлений от этого рокового города. Только мы ступили на перрон, как меня охватило предчувствие беды - такое ощущение возникло и у остальных. Распутину было не по себе, Анна заметно нервничала. Я искренно обрадовалась, когда мы добрались до Верхотурского монастыря, расположенного на левом берегу реки Туры. Ночь мы провели в странноприимном доме при монастыре, потом Распутин предложил нам отправиться вместе с ним в лес, чтобы посетить келью отшельника, которого местные жители почитали за святого".

В глазах английских читателей паломничество это должно показаться совершенно глупой затеей. Я пытаюсь поставить себя на их место и представить себе, что бы подумала английская публика, если бы в газете "Дейли мейл" появилось сообщение о том, что Королева Мария отправила двух своих подруг в подобное путешествие.

"Этого не может произойти - Королева Мария достаточно здравомыслящий человек", - заявили бы вы.

Несомненно, Королева Мария чересчур здравомыслящий человек. Вещи такого рода никогда бы не смогли произойти в Англии, и я привожу подобное сравнение лишь для того, чтобы еще раз объяснить читателям, что о России невозможно судить с английской точки зрения.

Оказалось, что отшельник живет в самой глубине леса, и его келью вполне можно было принять за птичий двор. Он был окружен домашними птицами всех размеров и пород. Возможно, он считал птицеводство чем-то сродни миссии святого. Он снабжал монастырь множеством яиц, но мы поужинали весьма скромно: нам предложили хо-лодную воду и черный хлеб. Что такое кровать, отшельник не имел представления, так что нам пришлось спать на жестком глиняном полу. Должна признаться, что я несказанно обрадовалась, когда мы вернулись в Верхотурье и смогли принять ванну и лечь в мягкую постель.

В Верхотурском монастыре Распутин решил с нами расстаться, поэтому мы с Анной поехали в Пермь, где наш салон-вагон прицепили к другому поезду. Приходили толпы зевак, чтобы поглазеть на Анну, некоторые из их замечаний привели меня в замешательство. Толпа была настроена весьма враждебно. Когда наш вагон отцепляли, сделано это было так резко, что он едва не сошел с рельсов, а меня отбросило из одного конца салона в другой. Однако в Петроград мы вернулись благополучно, Государыня нас встретила и поблагодарила.

- В конечном счете Лили, - проговорила Анна, приходя в себя после нервного срыва и сердечного приступа, - мы должны верить, что Господу угодно, чтобы мы страдали.

Не знаю, относилось ли это ее замечание к нашему посещению отшельника или же путешествию в салон-вагоне, но я искренне благодарила Бога за то, что мы вновь оказались в цивилизованных местах.

В своем селе Распутин пробыл недолго; он вернулся в Петроград, и снова зазвучали злобные голоса клеветников. Однажды - дело было в 1916 году, когда я находилась в Ревеле, - я получила телеграмму от Ее Величества с просьбой приехать и встретиться с Ней.

Я повиновалась и нашла Ее в одиночестве, грустной и явно встревоженной. Она не сразу перешла к делу, которое больше всего Ее волновало. Потом Ее словно прорвало, и Она заговорила о жестокости людей, которые злобно нападают на Нее.

Я знаю все, Лили, - произнесла Она. - Почему Григорий не уезжает из Петрограда? Государь не желает, чтобы он оставался здесь. Я тоже. Но мы не можем выгнать его - он не сделал ничего плохого. Ну почему он сам не хочет нас понять?

Я сделаю все, что в моих силах, Ваше Величество, чтобы объяснить ему обстановку, - отозвалась я. Сердце мое было переполнено любовью к Государыне, которая показалась мне такой убитой, такой невыносимо печальной.

Я уже пожурила Анну за то, что она не помогла Мне в этом деле, - продолжала Ее Величество. Она разрешила мне тотчас же отправиться на Гороховую, где жил Распутин. Поехали мы к нему вместе с Анной.

Распутин был не один. Было около пяти часов, его окружала стайка поклонниц. Рядом с ним сидела его "потерянная душа", Акилина Лаптинская, тайный агент, под умелым руководством которой Распутин невольно участвовал в игре, разработанной революционерами. Акилина изображала из себя сестру милосердия, и многие ей верили. Она имела большое влияние на Распутина, и он, забыв об осторожности, сделал ряд имевших печальные последствия признаний Акилине, которая все услышанное использовала во вред Императорской Семье.

Акилина тотчас невзлюбила меня. Анну она считала безвольной и глупой, во мне же, как мне представляется, она увидела противника, более достойного ее железного характера. Поздоровавшись с ней, я спросила Распутина, нельзя ли поговорить с ним наедине.

- Отчего же нельзя, - ответил "старец", и мы вышли в соседнюю комнату. Акилина последовала за нами.
-  Ну, что скажешь? - спросил Распутин, усаживаясь. Я тотчас же взяла быка за рога.

Григорий, - без обиняков начала я, - вы должны немедленно покинуть Петроград. Вы с таким же успехом можете молиться за Их Величества и в Сибири. Вы должны уехать - ради Них. Я вас умоляю. Уезжайте... Вы знаете, что говорят кругом. Если вы не уедете, положение станет опасным для нас всех.

Распутин внимательно, серьезно смотрел на меня, но не произносил ни слова. Я заметила на лице Анны выражение "обиженного ребенка", чувствовала на себе зловещий и пристальный взгляд Акилины. Распутин, совершенно неожиданно для меня, произнес эти слова:
- Пожалуй, ты права. Надоела мне вся эта бодяга. Я уезжаю.

Но тут произошло нечто поразительное. Ударив кулаком по столу, Акилина злобно впилась в меня своими глазами:
- Да как ты смеешь противиться духу отца Григория? - воскликнула она. - А я говорю, он должен остаться. Да кто ты такая? Ты пустое место, и не тебе судить, что для кого лучше.

В комнате воцарилось тяжелое молчание. Анна плакала, Распутин ничего не говорил. Я не желала склониться перед волей Акилины: силы мне придавала мысль о Государыне.

- Что же, вы станете слушать эту женщину? - спросила я холодно.

Акилина снова принялась стучать по столу.

- Если ты уедешь из Петрограда, отец, тебе несдобровать. Ты не должен никуда ехать.
- Ну что же, может, так оно и есть. Я остаюсь, - беспомощно проговорил Распутин.

Все мои старания оказались безуспешными. Распутин уперся как осел. Страшно расстроенная, я вернулась во Дворец. Ее Величество была очень разочарована.

- Не понимаю, почему сестра так противилась моим пожеланиям, - проговорила Государыня.

Впоследствии нам все стало ясно. Полагаю, что, несмотря на ее козни и хитрости, Акилина все же была привязана к Григорию Ефимовичу и подчас ей было стыдно за свою предательскую роль. Помню, однажды, когда он уехал из Петрограда, чтобы повидаться с семьей, я пошла на вокзал, чтобы проводить его, и там, естественно, встретила Акилину.Когда поезд тронулся, она расплакалась. Это были подлинные слезы, я видела, что горе ее было искренним. Хотя Акилина была мне не по душе, мне стало жаль ее.

- Разрешите, я отвезу вас домой, - предложила я.

Она охотно согласилась, но в автомобиле снова разрыдалась.

- Что случилось? - спросила я. - Ведь вы снова увидите отца Григория.

Акилина вскинула на меня свои заплаканные глаза:
- Ничего-то вы не знаете. Если бы вы знали, если бы вы только знали то, что знаю я.

Она, несомненно, имела в виду нечто такое, что лежало страшным грузом на ее душе и, возможно, тревожило ее нечистую совесть.

Когда Анна заболела корью, то Акилина ухаживала за нею в Царском Селе, однако на второй день революции прислала мне записку с просьбой прийти в левое крыло Дворца. Тут она мне сообщила, что у Анны горячка.

- Однако я мало чем могу ей помочь. Прошу вас, сообщите Ее Величеству, что мне нужно съездить на день в Петроград. Я должна повидаться с родными Григория.

Я пообещала выполнить ее просьбу, но после этого мы Акилину больше не видели. Две недели спустя мы узнали, что она живет в семье одного из самых главных революционеров.

Другая "сестра милосердия", Воскобойникова, также связанная с Распутиным, была старшей сестрой-хозяйкой  лазарета Анны Вырубовой. Кроме того, она была в приятельских отношениях с Протопоповым, Царским министром внутренних дел, который часами пропадал в ее обществе. Воскобойникова обладала располагающей к себе внешностью, но очень уж была любопытной, и мы с нею невзлюбили друг друга. По примеру Акилины она исчезла из Царского на второй день революции, но вечером, прежде чем оставить свою должность в лазарете, она устроила обед в честь выздоравливающих солдат, во время которого вино лилось рекой и произносились разного рода подстрекательские речи. Солдатам заявили, что свободу следует ждать из Петрограда и что револьверы и патроны - вещь полезная. Поистине революция умела использовать женщин в своих целях!

Однако вернемся к Распутину. Злобная кампания, направленная против него, усиливалась изо дня в день. Илиодор однажды послал к Распутину одну женщину, велев ей убить Григория Ефимовича, который получил тяжелое ранение в живот. Неправда, что Анна Вырубова ухаживала за ним после покушения. Она даже не пыталась сделать это.

Князь Феликс Юсупов, имя которого будет навсегда связано с убийством Распутина, впервые познакомился с ним в доме госпожи Головиной, невестки Великого князя Павла Александровича. Головина восхищалась Феликсом Юсуповым, более того, ее страсть к нему была известна всем. После первой встречи князя и Григория Ефимовича прошло достаточно много времени: последующие два года я жила в основном в Ревеле, но регулярно приезжала на две недели, чтобы повидаться с Ее Величеством. А после того как мой муж; получил назначение в Англию, я перебралась в Петроград и виделась с Государыней каждый день. Я чрезвычайно удивилась, когда узнала от нее, что Феликс Юсупов частый гость в доме Распутина. Настолько это мне показалось невероятным, что я спросила у Григория Ефимовича, правда ли это.

- Правда, как не правда, - ответил он. - Очень уж мне по душе князь Юсупов. Иначе как "Маленьким" я его и не зову.

Мария (Маня) Головина, которой я тоже выразила свое удивление, сказала, что, по словам князя Юсупова, молитвы Распутина очень ему помогают. Больше нам не о чем было с нею говорить.

16 декабря, находясь в Царском Селе, я уведомила Ее Величество, что назавтра хочу встретиться с Григорием Ефимовичем. Но 17 декабря, около пяти вечера (я уже собиралась выйти из дома), мне позвонили из Царского Села. Ее Величеству было угодно поговорить со мной. Мне показалось, что Она взволнована.

- Лили, - произнесла Государыня, - не ходите сегодня к отцу Григорию. Произошло что-то странное. Вчера вечером он исчез, и с тех пор о нем ничего не известно, но я уверена, что все обойдется. Не сможете ли вы сейчас же приехать во Дворец?

Не на шутку расстроенная этим тревожным известием, я, не теряя времени, села в поезд и отправилась в Царское. На станции меня ждала Императорская карета, и вскоре я очутилась во дворце.

Государыня находилась в лиловом будуаре. Меня снова охватило предчувствие беды, но я усилием воли попыталась подавить в себе это чувство. Никогда еще в лиловой гостиной Ее Величества не было так по-домашнему уютно. Воздух был пропитан ароматом цветов и свежим запахом пылающих дров. Ее Величество лежала на кушетке, рядом с Нею сидели Великие княжны. На скамеечке возле кушетки устроилась Анна Вырубова.

Государыня была очень бледна, в глазах тревога. Их Высочества молчали, Анна, похоже, плакала перед моим приходом. Я услышала то, что мне уже было известно. Григорий Ефимович исчез, но, как мне кажется, Государыня и на секунду не допускала мысли, что его нет в живых. Она отвергала все мрачные предположения, утешала продолжавшую плакать Анну, а потом обратилась мне.

- Сегодня вы переночуете в домике Анны, - сказала она. - А завтра я попрошу вас встретиться вместо меня с некоторыми людьми. Мне советуют не заниматься этим самой.

Я ответила, что буду только счастлива оказать ей услугу, и после обеда пошла в дом Анны. К моему удивлению, он был занят агентами тайной полиции.

Уютная столовая была битком набита полицейскими, которые встретили меня чрезвычайно учтиво, объяснив свое появление тем, что недавно раскрыт заговор с целью убить Государыню и Анну Вырубову. Новость была не очень-то утешительная, но я решила не нервничать и, пожелав полицейским офицерам покойной ночи, отправилась в спальню Анны Александровны.

Знакомая комната показалась мне какой-то чужой. В темных углах ее мерещилось что-то жуткое, казалось, сам воздух пропитан запахом смерти. По своей натуре я не суеверна, но, признаюсь, мне стало не по себе, когда с грохотом упала икона, сбив при падении портрет Распутина. Я поспешно разделась и легла в кровать, но уснуть не могла. Я лежала с открытыми глазами несколько часов и, лишь под утро задремав, внезапно была разбужена страшным шумом. Откуда-то издалека до меня донесся топот бесчисленного множества ног. Огромная толпа двигалась к Царскому Селу. В голове у меня мелькнула кошмарная мысль: должно быть, в Петрограде произошел мятеж. Я выпрыгнула из постели, накинула на плечи плед и кинулась в столовую. Но там было тихо: полицейские офицеры спали прямо на полу. Мое появление разбудило их.

- Что случилось, мадам? - спросили они.
-А разве вы сами не слышите? - нетерпеливо ответила я. - Шум... толпа... Я уверена, что в Петрограде произошло что-то ужасное.
- Мы ничего не слышали.
- Уверяю вас, я не могла ошибиться.

Полицейские открыли ставни, затем окна. Все было тихо. Стояла глубокая тишина, какая бывает лишь зимой. Ничего не сказав, офицеры закрыли окна.

- Вам, видно, что-то приснилось, мадам, - произнес один из них сочувственно. - Расшалились нервы, и есть с чего.

Но я была иного мнения. Разумеется, я много пережила в тот день, однако то, что я слышала, не было кошмарным сном или обманом слуха. Когда я снова вошла в мрачную спальню, где на полу валялась икона и портрет старца, я содрогнулась. Я не все еще поняла до конца, но для меня приподнялась завеса, и я слышала быстро приближающиеся шаги мятежа и убийств.

Хотя во Дворец я пришла рано, Ее Величество была уже на ногах и очень приветливо поздоровалась со мной. Она сообщила мне, что Протопопов настоятельно рекомендовал Ей никого не принимать: раскрыт заговор с целью убить Ее. И тут Она впервые призналась, что у Нее дурные предчувствия относительно судьбы Григория Ефимовича. За себя Она не боялась; Она была безмятежна и не испытывала ни малейшего страха. Я была так этим поражена, что невольно воскликнула:
- Ваше Величество, вижу, Вы совсем не боитесь смерти. А я всегда боюсь умереть - я ужасная трусиха.

Ее Величество удивленно посмотрела на меня:
- Неужели, Лили, Вы действительно боитесь смерти?
-Действительно, Ваше Величество.
- Не могу понять людей, которые страшатся умереть, - проговорила Она спокойно. - А Я всегда смотрела на смерть как на друга, как на избавление от земных страданий. Вы не должны бояться смерти, Лили.

Ш

Утро было полно забот и волнений. Меня осаждали посетители, желавшие повидаться с Анной Александровной и с Ее Величеством. Я полагаю, что роль, которая мне была поручена, вызвала зависть со стороны придворных, поскольку на этот раз Государыня поручила мне одной принимать за Нее решения, причем официальный этикет не соблюдался.

О Распутине не было никаких известий, но до нас доходили всякого рода тревожные слухи. Некое лицо в течение одного дня двадцать два раза посетило Дворец, надеясь встретиться с Ее Величеством, однако, следуя совету Протопопова, Государыня неизменно отклоняла его просьбы.

Два дня спустя из-подо льда извлекли труп Распутина. Его отвезли в ближайший госпиталь, где и было произведено вскрытие. Григорий Ефимович был ранен в лицо и в бок, на спине у него было пулевое отверстие. Выражение его лица было умиротворенное, окоченевшие пальцы одной руки были подняты для благословения; опустить руку в естественное положение оказалось невозможным! Вскрытие однозначно свидетельствовало о том, что, когда его бросили в Неву, Распутин был еще жив!

Известие об убийстве привело в неописуемый ужас всех обитателей Дворца. Анна Вырубова лежала пластом, убитая горем. Вся Императорская Семья была страшно рас-строена. Заявление о том, будто весть об убийстве Григория Ефимовича вызвала у Ее Величества приступ истерии, не соответствует действительности. Нельзя сказать, что Государыня не была потрясена и огорчена, однако Она держала себя в рамках. Государь был встревожен, но тревога эта объяснялась скорее не просто убийством знакомого Ему человека, а тем, что убит именно Распутин. Он понял, что это не обыкновенное убийство, а удар, направленный против власти Царя, которая до сих пор была непререкаемой!

Сразу после вскрытия во Дворец прибыла Акилина Лаптинская. По ее словам, она хотела обсудить вопрос о погребении Григория Ефимовича. Ее Величество приняла Акилину, при их встрече присутствовали мы с Анной Вырубовой. "Сестра милосердия" сначала поинтересовалась у Ее Величества, не угодно ли ей будет взглянуть на труп.

- Разумеется нет, - ответила Государыня тоном, не допускающим никаких возражений.
- Но остается открытым вопрос о погребении, - продолжала Акилина. - Григорий Ефимович всегда хотел, чтобы его похоронили в Царском Селе.
- Это невозможно, невозможно! - вскричала Государыня. - Пусть тело отвезут в Сибирь и похоронят в родной деревне "отца Григория".

Акилина заплакала. Она стала утверждать, что дух Григория Ефимовича не найдет покоя, если его тело будет погребено так далеко от Дворца. Императрица заколебалась. Я понимала Ее. Она подумала о том, что отречься от мертвого друга так же недостойно, как и от живого. Анна уладила вопрос, предложив похоронить тело Распутина в центральной части часовни, рядом с ее лазаретом для выздоравливающих. Часовня и лазарет строились на земле, приобретенной Анной на ее собственные средства. Поэтому имя Императорской Семьи не будет затронуто, если разгорится скандал. Недоброжелатели лишь получат возможность лишний раз бросить камень в огород Анны Александровны.

- Ну и пусть, - проговорила Анна, обиженно выпятив губы, как капризный ребенок. - Меня мало заботит мнение света.

Так и порешили, что Распутина похоронят в часовне Анны, и поскольку я присутствовала на похоронах, могу рассказать, как и где это происходило. Судя по книгам и различным совершенно не соответствующим действительности отчетам репортеров, Григория Ефимовича похоронили глубокой ночью, втайне, в парке Царского Села. Ничего подобного. Похороны Распутина состоялись в I 8 утра 22 декабря. Накануне вечером Ее Величество обра тилась ко мне с просьбой встретить Ее и всю Семью возле могилы, что я Ей и пообещала.

Утро выдалось чудное. Ярко-голубое небо, сверкающее солнце, блестящий, словно алмазная россыпь, снежный наст. Кругом царили мир и покой. Я с трудом могла поверить, что мне предстоит присутствовать при заключительном акте одной из величайших и скандальных трагедий в истории человечества. Моя карета остановилась на дороге неподалеку от Обсерватории, и меня провели по покрытому ледяной коркой полю к недостроенной часовне. На снег были брошены доски, и когда я приблизилась к часовне, то заметила полицейский фургон, стоявший у свежевырытой могилы. Минуту спустя я услышала звон бубенцов и затем увидела Анну Вырубову, с трудом ковылявшую по полю. Почти тотчас же подъехал закрытый автомобиль, и к нам подошли члены Императорской Семьи. Он был в трауре, в руках у Ее Величества - белые цветы. Она была очень бледна, но совершенно спокойна. Однако, когда из фургона вынули дубовый гроб, в глазах Ее блеснули слезы. Гроб был самый простой. Лишь православный крест на крышке свидетельствовал о религиозной принадлежности мертвеца.

Церемония продолжалась. Священник из лазарета Анны Вырубовой прочитал отходную молитву, и после того как Их Величества бросили на крышку гроба по горсти земли, Государыня раздала цветы Великим княжнам и всем остальным, и мы бросили их на гроб. После того как были произнесены последние слова молитвы, Императорская Семья покинула часовню. Мы с Анной последовали за нею... Анна Александровна села в свои сани, я -в карету. Было около девяти часов.

Я оглянулась на заснеженные поля, на голые стены недостроенной часовни и подумала об убиенном рабе Божием, нашедшем там последний покой. Я испытывала огромную жалость к нему, но еще сильней были моя жалость и любовь к тем, кто верил в него и одарил его своей дружбой, бросив вызов враждебному миру, к тем, на чьи невинные плечи легло тяжкое бремя его безрассудств.

Я не стала приводить никаких живописных деталей в своем рассказе о погребении Распутина. Я изложила факты в точном соответствии с действительностью, и теперь мне предстоит опровергнуть одно из самых несправедливых обвинений, выдвинутых против Ее Величества в связи с погребением Распутина.

Некоторые авторы утверждают, что, когда останки Распутина были извлечены из могилы после революции, под щекой покойника нашли образок с подписями Государыни и Великих княжон. Заявляют, будто бы Ее Величество сама положила этот образок в гроб, но это неправда. Этот образок был одним из многих икон Чудотворной Божией Матери Псковской, которые Государыня привезла из Пскова, куда ездила вместе с Их Высочествами, чтобы посетить один из своих лазаретов. Ее величество купила эти образки так же, как делают это паломники в Лурде, приобретая сувениры с изображением Божией Матери Лурдской. На оборотной стороне всех этих образков члены Императорской Семьи написали карандашом свои имена и дату и раздали их Своим друзьям. Один из образков получил и Григорий Ефимович, и, когда его тело положили в гроб, Акилина, движимая каким-то недобрым чувством, настояла на том, чтобы этот образок сунули под щеку покойнику. Без сомнения, именно она и распустила слух, будто бы это было сделано по распоряжению Ее Величества.

После смерти Распутина в Царское Село приехали его сын и дочери, которых встретила Государыня. Они рассказали, что вечером накануне убийства их отца он получил записку от князя Юсупова, в которой тот просил Григория Ефимовича прийти к нему. Похоже, что у дочерей было какое-то недоброе предчувствие, и они стали умолять отца остаться дома. Тот, однако, захотел навестить Маленького. Когда же обнаружили один из ботиков, которые  надел Распутин из-за глубокого снега на улице, подозрение, что случилась беда.

Родные Григория Ефимовича просили Государыню отомстить убийцам за смерть их отца. Ее Величество ответила:
- Я не могу вам ничего обещать. Все в руках правосудия. Мы не вправе вмешиваться в действия должностных лиц.

Таковы были Ее слова; таким образом, утверждение, будто бы князь Юсупов и Великий князь Дмитрий Павлович стали жертвами мстительного нрава Ее Величества, совершенно беспочвенно.

Повторяю, что Распутин, каким я его знала, совершенно не похож на того мужлана, каким его изображают в романе и фильмах. В моих глазах это был малограмотный крестьянин, наделенный свыше редкими способностями; говорил он на малопонятном сибирском диалекте, с трудом читал, писал как четырёхлетний ребёнок, а о манерах и говорить нечего. Но он обладал гипнотическим воздействием и духовной силой, он верил в себя и заставлял верить других.

Мне известно, что говорили о его животных наклонностях, о страстности сатира, о бесчисленных оргиях, во время которых молодые женщины и девушки отдавались ему, становясь жертвами его похоти. Существует поговорка "Нет дыма без огня". Возможно, она применима и к личной жизни Распутина, но ни в коем случае в такой степени, как это утверждают злые языки. Лишь одна женщина из двадцати в состоянии забыть о приличиях и пожелать вступить в интимные отношения с мужчиной низкого звания. Рассказы о том, как он одевался и сорил деньгами, также сильно преувеличены.

Григорий Ефимович жил и умер бедняком. Одевался он обычно по-крестьянски, а его чудный крест, усыпанный бриллиантами, существует лишь в воображении писателей и журналистов. Сначала Распутин носил простой  медный крест, затем - золотой, который он впоследствии послал Его Величеству в Царскую Ставку. Дарить крест в России не принято, поскольку это означает, что вы вместе с крестом одаряете данное лицо печалями и страданиями, с которыми в нашем сознании связан Крест. Посчитав, что крест Распутина не принесет ему удачи, Государь отдал его мне с просьбой передать его Анне Вырубовой. Но та упорно отказывалась взять этот крест, и я не знала, что мне с ним делать. Сообщить Императору о том, что Анна не захотела взять распутинский крест, я не посмела, поэтому куда-то его спрятала. Куда он потом исчез, я и не знаю.

Я видела лишь моральную сторону этого человека, которого почему-то называли аморальным. И я была не одинока в своей оценке характера сибирского крестьянина. Мне известно наверняка, что многие женщины моего круга, имевшие интрижки на стороне, а также дамы из полусвета именно благодаря влиянию Распутина вылезли из той грязи, в которую погружались.

Помню, что однажды, прогуливаясь по Морской с офицером, сослуживцем моего мужа, капитана 1-го ранга Дена, я встретила Распутина. Он строго посмотрел на меня, а когда вернулась домой, то нашла записку, в которой "старец" велел зайти к нему. Отчасти из любопытства я повиновалась. Когда я увидела Григория Ефимовича, он потребовал от меня объяснений.

- А что я должна объяснить? - спросила я.
- Сама знаешь не хуже моего. Ты что же это, хочешь походить на этих распутных светских барынек? Почто со своим мужем не гуляешь?

Женщинам, искавшим у него совета, он неизменно повторял:
- Вздумается тебе сделать что-то нехорошее, сперва приди ко мне и все выложи как есть.

О Распутине я могу рассказать только то, что я видела в нем. Будь я распутинианкой или жертвой низменной трасти, я бы не жила счастливо со своим супругом, и капитан 1-го ранга Императорского Российского флота Ден не допустил бы, чтобы я встречалась с Распутиным, если бы он вел себя непозволительно в Царском Селе. Его долг мужа превозмог бы преданность Императорской Семье.

Не могу целиком оправдать отношение Ее Величества. Я люблю Ее, чту Ее память, но полагаю, во многих отношениях Она придерживалась ошибочной точки зрения. Она вполне справедливо считала, что, хотя Она и принадлежит России, душа Ее принадлежит Богу и Она имеет полное право почитать его так, как Она считает необходимым. Я уже упоминала о Ее преклонении перед волей Всевышнего. Такое отношение было недопустимо, особенно в России, где покорность судьбе была чужда как крестьянам, так и знати. Этот религиозный "коммунизм" Государыни казался им нелепым... Крестьян возмущало, что простой мужик - такой же, как и они, - держался запанибрата с Императором и Императрицей. Что же касается светской черни, то она не скрывала своего презрительного отношения к Их Величествам.

Зная религиозные убеждения Государыни и присущие обоим классам особенности, революционеры нашли в лице Распутина подходящее орудие для разрушения Империи.

Православная религия наиболее древняя. Она не представляет собой, так сказать, никакой опасности, если не вносить в ее обиход элементов современности. Современность же - исстари роковое начало для любой религии -особенно вредоносна для Православия. Государыня не хотела этого понять. В силу Своих верований Она допускала существование старцев, отшельников, провидцев. И когда Распутин предстал перед Нею в обличье одного из таких лиц, Она не была удивлена, Она сочла, что он ниспослан Ей свыше - в полном соответствии с Ее религиозными воззрениями.

Как я уже отмечала, вера Императрицы в то, что Распутин обладает даром исцеления, основана главным образом на совпадениях. Его молитвы совпадали с моментами, когда поправлялся Цесаревич - Сын, вымоленный Ею у Всевышнего. В своей любви к Ребенку Государыня становилась "более матерью, чем мать". Я также убеждена, что в дружбе Распутина с Анной Вырубовой не было ничего такого, что работало бы на публику. Если бы Анна была наделена умом Акилины, я не стала бы этого утверждать. Но Анна Александровна была отнюдь не интриганкой. Предвидя обвинения в адрес Вырубовой как сообщницы Распутина, я еще раз заявляю, что она была сущим ребенком по натуре - безвредным и слабым.

Если отметить в характере Государыни какой-то особенно бросающийся в глаза недостаток, то, как ни парадоксально, это было Ее упрямство. Она не позволяла никому вмешиваться в те области, которые принадлежали лишь Ей одной. Такой же нетерпимостью была наделена Ее бабушка, Королева Виктория, и принц Альберт. Даль-няя Ее родственница, принцесса Клементина Саксен-Кобургская, отличалась сверхъестественным упрямством. Фердинанд Болгарский, находившийся с Нею в родстве, также демонстрировал эту особенность рода Кобургов. Если произвести психологический анализ, то можно заметить, что у некоторых представителей этого семейства подобная черта проявляется в неизменном честолюбии, у других - в вопросах морали и семейных отношений. Если говорить о Ее Величестве, то предметами, где Она не допускала, чтобы Ей кто-то перечил, были мораль, отношения в семье и религия.

Если бы Император был наделен менее глубоким религиозным чувством, то Он смог бы (если мы встанем на точку зрения обывателя) убедить Свою Супругу реже видеться с Распутиным. Но Он не пытался вмешиваться в вопросы, имеющие отношение к религии, возможно помня, с каким самоотвержением Она отказалась от веры Своих отцов, прияв святое Православие - религию Своего Нареченного.

 Государыню обвиняют в том, что Она способствовала крушению Императорской России благодаря ее общению с Распутиным. С презрением и ненавистью указывали на Нее пальцем, чуть ли не единодушно восклицая при этом: "Се жена!" Но история если не всегда справедлива, то по крайней мере великодушна. И вполне вероятно, что настанет день, когда сомнение будет истолковано в пользу Государыни Императрицы Александры Федоровны и станет возможно опротестовать приговор, вынесенный Ей.

За много лет до того, как Она стала Императрицей Всероссийской, медленно, но верно раковая опухоль "освободительного движения" проникала во все части России, а создание Думы лишь усилило антимонархические настроения. Однако революционерам этого было мало. Некоторые из них - столь же отвратительные и жестокие, как и их французские прототипы, - не гнушались прибегать к низким людям с тем, чтобы достичь своих низких целей. Люди эти использовали Распутина. Результат их интриг налицо. Но разве зверские убийства Распутина и Императрицы очистили Россию от грехов и позволили ей стать заново крещенной Утопией?

Прах Распутина развеян по ветру", кровь невинных вопиет к Небесам об отмщении, однако Россия - пьяная от кровавых оргий, освобожденная от древнего ига и расправившаяся со своими повелителями - знает лишь одно: плодить новых Робеспьеров.

Глава VI

Прежде чем коснуться Великой войны, я обсудила Распутинской вопрос, но имя Распутина также связано с войной. Ведь утверждали, будто бы он немецкий агент, будто бы он поощрял прогерманские настроения в Государыне Императрице. Хотя я по-прежнему придерживаюсь своего первоначального мнения, что сибирский крестьянин был невольным орудием в руках революционеров, не стану отрицать, что он выступал против войны и всегда жаждал мира, но эти взгляды были продиктованы ему соб-ственными желаниями и убеждениями. В 1915 году я спросила у Григория Ефимовича, когда, по его мнению, окончится война. "Еще не кончится, - ответил он. Неча думать, будто она скоро кончится".

Вернувшись из Ревеля в 1916 году, я задала Государыне тот же самый вопрос. "Конца пока не видно, Лили", - ответила Ее Величество. Оба эти ответа указывают, на мой взгляд, сколь незначительным было влияние Государыни или Распутина на политику. Несомненно, как лицо частное, Государыня желала мира, а как Русская Императрица - она не могла желать победы Германии.

В 1914 году вся Россия была проникнута патриотическими настроениями. Все надеялись, что на стороне России выступит Англия. Особенно на это рассчитывали моряки, отдававшие себе отчет в слабости русского флота.

Когда Россия стала союзницей Франции, восторгам не было границ. Императорский оркестр ежедневно исполнял национальные гимны союзных государств. Ни о каких прогерманских настроениях при Дворе не было и речи: Россия, следуя лучшим традициям, сражалась за правое дело!

Моему мужу было приказано сопровождать Императорскую Семью, отправлявшуюся в плавание на яхте "Штандарт", и я поняла, что день рождения встречу без своего супруга. Однажды вечером, когда мы с ним сидели в Императорском парке, обсуждая, как отпразднуем, хотя и с опозданием, это событие, к нему обратился один из руководителей его ведомства.

- Ден, - проговорил он, - немедленно отправляйтесь к командиру порта. Вас там ждут.

Вернувшись от начальства, муж был очень взволнован.

- Лили! - воскликнул он. - Мне приказано явиться в распоряжение адмирала Эссена. Ехать я должен практически немедленно.

 Так оно и вышло. В три часа пополудни муж распрощался со мной. Узнав, что Карл уехал, Государыня прислала мне записку.

"Надеюсь, что все окончится благополучно, - писала Она. - Бедняжка Лили, не отчаивайтесь".

Я старалась не отчаиваться; как большинство жен военных, я постоянно улыбалась, хотя в любую минуту была готова разрыдаться. Каждый день происходили заседания Военного совета, то и дело консультировавшегося с Государем. Вечером, накануне объявления войны, я знала, что принято решение начать мобилизацию.

Государь был твердо убежден, что Россия имеет достаточное количество вооружения и боеприпасов. В этом его заверяли Великий князь Николай Николаевич и военный министр генерал Сухомлинов. Сухомлинов знал, что запасы вооружения у русской армии не отвечают ее потребностям, но продолжал уверять Государя и союзников в обратном. Великий князь Николай Николаевич, который вел себя далеко не безупречно, создал Особую комиссию под председательством Великого князя Сергея Михайловича якобы с целью обеспечить армию необходимым ей снаряжением.

Прошло три месяца, но ничего не было сделано. Правда, на фронт поступило определенное количество боеприпасов, но от них не было никакого проку: их калибр не соответствовал калибру орудий и стрелкового оружия, для которых эти "боеприпасы" предназначались! Во всех этих бедах несправедливо обвиняли Императора, хотя он был тут ни при чем. Подлинными преступниками были Великий князь Николай Николаевич, генерал Сухомлинов.

На следующий день после отъезда моего мужа Государыня прислала мне записку, в которой просила меня отправиться вместе с Ней в храм Уланского Ее Императорского Величества полка. Служба произвела на меня неизгладимое впечатление. Я стояла позади Государыни,  которая горячо молилась. По окончании богослужения Она повернулась ко мне.
- Не надо так расстраиваться, Лили, - прошептала Она. - Эта война была неизбежна.

Всякий раз, когда полки, шефом которых была Государыня, отправлялись на фронт, Она встречалась с офицерами и нижними чинами этих полков, благословляла их и напутствовала. Очень много говорили и писали о том, насколько непопулярной была Императрица среди солдат. Я почти не слышала доброго слова о Ней от этих писак. А между тем я знаю, как беззаветно любили Ее многие офицеры и рядовые. Сочту своим почетным долгом сообщить, что во время революции Государыня видела много трогательных знаков внимания с их стороны. Пусть клеветники вершат свой сизифов труд, пытаясь оболгать Императрицу; все их старания не заставят меня забыть, что происходило на самом деле.

После начала военных действий Государыня тотчас же принялась создавать собственные лазареты и вместе с Дочерьми записалась на курсы сестер милосердия военного времени. Преподавала Им княжна Гедройц, профессор-хирург, и большую часть своего времени Императорская Семья посвящала лекциям и практическим занятиям.

После того как Они сдали необходимые экзамены, Государыня и "четыре сестры Романовы" стали работать в качестве хирургических сестер, часами ухаживая за ранеными и почти всегда присутствуя на операциях.

Общество тотчас осудило этот благородный порыв Царской Семьи. Дескать, Императрице Всероссийской не пристало работать сестрой милосердия. Светская чернь словно не замечала, что в иллюстрированных изданиях полно фотографий коронованных особ, которые выполняли те же обязанности, за которые светская "анюта" нападала на Ее Величество! Она продолжала нести Свой крест, хотя то, что было достойно похвалы в других, считалось в Ее случае грехом. Да не упрекнут меня в злопамятстве, но я должна с грустью отметить тот факт, что все слои русского общества, начиная от князя и кончая крестьянином, неизменно проявляли свою враждебность по отношению к собственной Императрице.

Зло, что человек творит, Его переживет, А то, что доброе, Уходит с ним в могилу.

Что же касается Государыни Императрицы, то добро, которое Она творила, вне всякого сомнения, при жизни, не только ушло с Нею в могилу, но не было отмечено и при Ее жизни. Невольная Ее вина состояла в том, если использовать выражение одного английского автора, что Она не отдавала Себе отчета, что в глазах своих подданных Она должна сверкать и служить украшением, а не приносить пользу в обыденном смысле этого слова". Возможно, Государыня не сумела понять склад ума русского крестьянина. Будучи беспристрастным наблюдателем, я склонна думать, что именно так оно и было. Когда Она надела платье общины Красного Креста - символа всемирного Братства Милосердия, простой солдат увидел в эмблеме Красного Креста лишь признак утраченного Ею достоинства Императрицы Всероссийской. Он испытывал потрясение и смущение, когда Она перевязывала его раны и выполняла чуть ли не черную работу. Ему никогда не приходило в голову, что Императрица - женщина, он видел в Ней лишь образ - ослепительный, недоступный образ монархини.

О немецких симпатиях Государыни Императрицы заговорили после того, как во главе армии встал Государь Император. Все стали коситься на Нее, и когда Она разговаривала со Своими Дочерьми и фрейлинами по-английски, то солдаты в лазаретах, присутствовавшие при этом, заявляли, что Она говорит по-немецки. И эти слухи, однажды пущенные, разрастались с чудовищной скоростью.

Фактически революция началась перед смертью Распутина, но уже во время войны стали открыто заявлять, что конец царизма не за горами. Все наши поражения приписывались влиянию "симпатизировавшей немцам" Императрицы, которую в некоторых светских салонах язвительно называли "полковницей".

Министр внутренних дел Протопопов неоднократно докладывал о готовившихся покушениях на Императрицу. Об одном из них стало известно из перехваченного полицией письма от одной светской дамы своей московской подруге. Автор письма сокрушалась о том, что убийство государыни не стало "свершившимся фактом", и заявляла, что если Ее не удастся убить, то другим методом Ее устранения будет заключение Ее в сумасшедший дом.

Княгиня Васильчикова - якобы от имени всех русских женщин - написала Государыне предерзкое письмо, в котором утверждала, будто все классы общества настроены против Нее и требуют, чтобы Она не вмешивалась в русские дела.

Кто-то писал, будто Государыня была в такой же степени возмущена содержанием письма, как и тем фактом, что написано оно было на клочке бумаги, вырванном из блокнота! Однако дело было вовсе не в том, что письмо на клочке бумаги, адресованное Монархине, является нарушением этикета, а в ужасных обвинениях, ядовитой враждебности "послания", которое сначала разгневало Ее Величество, а затем глубоко огорчило. Рассказывая мне об этой гнусной цидулке, Государыня горько плакала.

- В чем же женя обвиняют? - проговорила она. - Григория больше нет в живых. Неужели эти люди не могут оставить Меня в покое?

Затем Императрица получила еще одно письмо, на этот раз анонимное, но тоже с обвинениями в адрес Государыни. Оба письма вызвали невероятное возмущение в лазаретах: офицеры, хорошо изучившие подлинную натуру Государыни, были страшно сердиты на злопыхателей. Жизнь была чрезвычайно трудной и связанной с лишениями. Дошло до того, что когда мой муж вернулся из Мурманска и спросил графа Капниста, как дела, граф ответил:
- Скоро узнаете сами и ужаснетесь. Мы вернулись к эпохе Павла Первого. Нас ожидает погибель.

В это время Государыня встречалась со многими людьми. Каждый четверг устраивались музыкальные вечера, во время которых я могла видеть наших друзей - офицеров-артиллеристов, флигель-адъютанта его величества Линевича, графа Ребиндера и его жену (имевшую несколько карикатурное сходство с Императрицей), офицеров со "Штандарта", князя Долгорукова (впоследствии убитого большевиками в Екатеринбурге), госпожу Воейкову, супругу дворцового коменданта, полковника Гротена и многих других.

Во время этих вечеров играл румынский оркестр под управлением знаменитого Гулеску-, и Государыня получала истинное наслаждение, слушая столь изысканную музыку. В салоне всегда топился огромный камин. Государыня садилась рядом с ним, а сразу за ней, специально для меня, ставили небольшой табурет. Если я приходила после того, - как Государыня усаживалась, она с милой улыбкой жестом указывала мне на свободное место.

Однажды вечером, приблизительно за две недели до революции, заняв свое обычное место и слушая румынский оркестр, я заметила, что Императрица особенно грустна. Собравшись с духом, я наклонилась вперед и озабоченно прошептала:
- Ваше Величество, почему Вы сегодня так грустны?

Государыня повернулась и посмотрела на меня:
- Почему Я грустна, Лили? Я и сама не знаю, но музыка Меня угнетает. Надрывает душу.

В тот же вечер Анна Вырубова по своей детской наивности заявила:
 - Мы все словно не в своей тарелке. Давайте выпьем шампанского, сразу веселей станет!

Услышав предложение Анны, Государыня рассердилась.

- Нет, - проговорила Она. - Государь не любит вино и терпеть не может женщин, которые пьют. Но дело вовсе не в том, что Он любит, а что не любит, просто люди скажут, что Он сам пьяница.

Здоровье Государыни совсем расстроилось. Заботы усугубили Ее сердечную болезнь, однако Она продолжала выполнять Свои обязанности, не обращая внимания на недуги. Во время официального приема после проводов гвардейцев на фронт Императрица мне призналась, что с трудом справляется с нервным напряжением.

- Я держусь лишь благодаря вероналу. Я буквально пропитана им, - сообщила Она.

После того как мой муж приехал на несколько дней на побывку, Государь послал за ним и внимательно выслушал его, задавая ему точные вопросы, чтобы выяснить ряд деталей. Сами мы его ни о чем не расспрашивали. Выяснилось, что муж целых два года участвовал в постановке минных полей, и Государь заметил, как плохо он выглядит.

- Дену нужен отдых, - проговорил Его Величество. - Я оставлю его при Себе.

Но осуществить это намерение Государю так и не удалось. Мужа вызвал к себе морской министр, и ему было предписано в течение двадцати четырех часов отбыть в Англию вместе с генералом Меллер-Закомельским, чтобы, по повелению Государя, вручить ордена ряду английских офицеров. Когда они прибыли в Англию, ни они сами, ни их английские хозяева еще не знали, что в России произошел переворот, поэтому в их честь был устроен великолепный официальный прием. Почти сразу после этого всем стало известно о том, что случилось в России, и вручить Царские награды стало невозможно. Любопытно, что сталось с этими наградами?

Перед тем как отправиться в Англию, муж попросил меня приехать к нему. Обещать это я ему не могла. Хотя я горячо любила его, я полагала, что мой долг остаться с государыней.

- Нет, Карл, - сказала я мужу. - Пока я не могу обещать ничего. Но если дела наладятся, я к тебе приеду.

После того как муж отплыл, я чувствовала себя совершенно несчастной. Однако я готова была на любые жертвы ради Императорской Семьи. Слишком горячо я Их Всех любила.

На этот раз Государь намеревался остаться с Семьей, но однажды утром, после аудиенции генералу Гурко, он неожиданно заявил:
- Завтра Я уезжаю на Ставку.

Ее Величество удивленно спросила:
- Неужели Ты не можешь остаться с Нами?
- Нет, - ответил Государь, - Я должен ехать.

Почти сразу после отъезда Его Величества заболел корью Цесаревич. Каждый вечер мне приходилось оставаться с Государыней, которая, естественно, была очень встревожена болезнью сына. В эти дни мы с Нею настолько сблизились, что я почти все время уделяла Императрице и редко виделась со своими друзьями и родственниками. Но моя тетушка, графиня Коцебу-Пилар, была хозяйкой светского салона, поэтому я знала обо всем, что там происходит. Однажды вечером перед обедом тетушка (которую всегда приводили в ярость сплетни, порочившие Государыню Императрицу) позвонила мне и попросила тот-час же приехать к ней. Я застала ее в чрезвычайно возбужденном состоянии.

- Рассказывают ужасные вещи, Лили, - воскликнула она. - Вот что я должна тебе сказать. Ты должна предупредить Ее Величество.

Затем более спокойным тоном она продолжала:
- Вчера я была у Коцебу. Среди гостей было множество офицеров, и они открыто заявляли, что Его Величество никогда не вернется из Ставки. Что ты намерена предпринять? Ты постоянно общаешься с Ее Величеством - ты не можешь допустить, чтобы Она оставалась в неведении в отношении этих обстоятельств.

- Она им не поверит, - отвечала я.
- И тем не менее, - возразила тетушка, - это твой долг - предупредить Ее.

Вернувшись во Дворец, я не находила себе места. Я не знала, как мне лучше всего поступить. Наконец, после внутренней борьбы, я решила передать Ее Величеству слова моей тетушки. Как я и ожидала, Государыня с недоверием отнеслась к этому известию:
- Все это чепуха, Лили. Не могу этому поверить. Это злонамеренные сплетни, больше ничего. Однако, раз Вы так взволнованы, позовите Гротена и расскажите ему все.

Услышав мой рассказ, Гротен сердито закричал:
- Бросьте вы слушать бабьи сплетни. За версту видно, что это враки!
- Ну что же, генерал, - ответила я, досадуя на себя за то, что из мухи раздула слона. - Если то, что я узнала от тетушки, окажется бабьими сплетнями, то слава Богу!
- Не сердитесь... Я непременно свяжусь со Ставкой Его Величества, - заверил меня Гротен.

ТРИ ДНЯ СПУСТЯ ПРОИЗОШЕЛ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПЕРЕВОРОТ.

Раздавался похоронный звон, означавший конец России. Сначала глухо, но не умолкая. Началось с беспорядков в Петрограде. 21 февраля (по старому стилю) началась стачка, толпа требовала хлеба, поставки которого внезапно прекратились. Никто не мог понять, почему такое происходит, поскольку последние слова, которые произнес Протопопов, обращаясь к Ее Величеству, были следующие: "Муки много. Даю честное слово, муки хватит на месяц, а затем будут новые поставки". Перебои с хлебом были в действительности делом рук Думы. Это было заранее обдуманная акция!

 С каждым днем положение ухудшалось. На улицах происходили стычки, бесчинствовали пьяницы, убивали городовых - точь-в-точь, как это происходит в Ирландии . Улицы тонули в сугробах. Петроград мертвой хваткой стиснули неслыханные морозы.

Протопопов, министр внутренних дел, всегда отличался излишним оптимизмом. Я лично никогда не любила его и не доверяла. Он не принадлежал к числу людей, способных справиться с кризисной обстановкой. Дума его ценила до тех пор, пока он не дал свое печально известное интервью в Стокгольме, когда он весьма откровенно обсуждал не подлежащие огласке факты, относящиеся к войне.

После того как Император назначил его министром внутренних дел, все его возненавидели. Все осуждали Государя за то, что он воспользовался услугами человека, лишенного всяких достоинств". Протопопов обещал все, что угодно, не задумываясь над тем, сможет или нет сдержать свое обещание. То же касается и его докладов: он не любил сообщать неприятные факты, поэтому отделывался любезностями. Он неизменно уверял Императорскую Семью, что ничего опасного не может произойти. "Положитесь на меня", - заявлял Протопопов, принимая соответствующую позу. А когда кто-нибудь робко замечал, что среди рабочих несомненно налицо тревожные настроения, то Протопопов снова принимал позу, как был говоря: "Тут что-то говорили о тревожных настроениях или же мне это послышалось?" Вслух же с надрывом в голосе, но дружелюбно произносил: "Как?! Неужели вас действительно беспокоят какие-то волнения? Мы скоро подавим эти беспорядки. Против МЕНЯ рабочим не выстоять".

У кого-то из читателей может возникнуть вопрос, почему же Императорская Семья, в особенности Государыня Императрица, так полагалась на заявления Протопопова: ведь, зная все, что о Ней пишут, она вряд ли вправе была питать какие-то иллюзии? Ответ простой: Государыня знала, что не пользуется популярностью, но Ей ни когда не приходило в голову, что недружелюбность эта выражается простым людом, - Она приписывала все скандалы и клеветнические измышления классовой ненависти, той жажде сенсаций, без которых определенная часть журналистских кругов не смогла бы существовать.

Поскольку меня охватывали все более тревожные чувства, я осмелилась заметить Ее Величеству, что в нынешние времена "простой люд" перестал быть образцом пре-данности, на что в ответ Государыня напомнила мне тот вечер, когда мы совсем недавно заехали в небольшую чухонскую деревню неподалеку от Петергофа. Я прекрасно помнила тот случай.

Наш автомобиль остановился около храма, и едва Государыня вышла из машины, как Ее тотчас же окружила толпа крестьян, которые опустились перед Ней на колени и со слезами на глазах стали молиться о Ее здравии и благополучии. Вслед за тем Ее Величеству поднесли хлеб-соль, и лишь с большим трудом нам удалось пробиться к ждавшему нас автомобилю. Встреча эта произошла за два года до революции.

- И как Вы можете говорить мне, Лили, что эти люди желают Мне зла!
- Ваше Величество, за последние два года произошло многое.
- Не произошло ничего такого, Лили, что могло бы затронуть истинное сердце России.

Я не считаю себя знатоком политики, и у меня никогда не было желания вмешиваться в политические вопросы, поэтому мне трудно судить о так называемом политическом влиянии Ее Величества. Мы почти не касались политических дел, но я со всей определенностью заявляю, что ни разу не слышала от Императрицы ни одного замечания, которое можно было истолковать как даже отдаленно прогерманское. Письма Ее Величества, написанные Ею уже после ареста Царской Семьи, которые приводятся здесь впервые, являются гораздо более убедительными доказательствами в Ее пользу, чем любые мои слова.

Когда Ее Величество писала их мне, ни Она сама, ни я не могли себе даже представить, что часть их сможет прочитать английская публика. Письма эти могли бы не дойти и до меня; они были тайно вынесены из Александровского Дворца и пересланы мне из Тобольска при чрезвычайно сложных и опасных обстоятельствах. Но каждая строчка в них дышит искренностью: они были написаны в те дни, когда над Царской Семьей нависла тень смерти...

Ни в одном из них нет и намека на истерию и интриганство. Письмо, в котором содержатся строки, имеющие отношение к флоту, возможно, поможет восстановить доб-рое имя Государыни больше, чем что-либо другое. Во всяком случае в том, что касается Ее мнимых немецких симпатий. Слепая, но тем не менее всевидящая Судьба распорядилась так, что немцы признались, что именно они выставили мины, на которых подорвался и погиб "Гемпшир". Призванная к ответу, Германия не постеснялась бы свалить вину за гибель крейсера на Ее Величество, тем более что сама Она уже не сможет защитить себя. Однако Германия не примкнула к хору клеветников, которые продолжают чернить имя Государыни Александры Федоровны. Хотя бы одно обвинение с нее снято.

ЧАСТЬ II.
РЕВОЛЮЦИЯ

 Глава I

В субботу 25 февраля 1917 года Государыня пожелала, чтобы в понедельник я приехала в Царское Село. Должна признаться, что, когда в десять часов утра зазвонил телефон, я все еще была в постели. То, что я замешкалась с ответом, видно, позабавило Императрицу, поскольку первыми ее словами были следующие: "Полагаю, Вы только что встали с постели, Лили. Послушайте, я хочу, чтобы Вы приехали в Царское на поезде, который отправляется в десять сорок пять. Утро чудное. Мы едем кататься на автомобиле, так что Я встречу вас на вокзале. Вы сможете повидать Девочек и Анну, а в четыре часа вернетесь в Петроград. Наверняка на этот поезд Вы опоздаете, но Я все равно буду на вокзале, чтобы Вас встретить".

Я стала лихорадочно одеваться и, схватив перчатки, кольца и браслет, выбежала на улицу в надежде поймать извозчика. Я совсем забыла, что идет забастовка! Но тут увидела экипаж господина Саблина. Я окликнула его и попросила подвезти меня к вокзалу. По дороге я спросила его:
-Какие новости, сударь?
- Ничего нового, - ответил мой собеседник, - но все в полном порядке. Хотя, должен признаться, нехватка хлеба для меня довольно подозрительна.

 Когда выбежала на платформу, поезд на Царское уже успел тронуться с места. Я вскочила в вагон и оказалась в обществе госпожи Танеевой", матери Анны, ехавшей навестить свою дочь, которая, как и Великие княжны Ольга и Татиана Николаевны, заболела корью. Как и Саблин, госпожа Танеева новых известий не имела; она была занята в основном болезнью Анны. Однако первыми словами Императрицы, которая, верная своему обещанию, ждала меня, были такие:
- Ну, что происходит в Петрограде? Я слышала, что положение очень серьезное.

Мы заявили, что тревожиться, похоже, нечего, и Государыня предложила госпоже Танеевой сесть рядом с нами в автомобиль, чтобы поехать во Дворец.

Утро выдалось великолепное. Спустя долгое время я вспоминала тот погожий день: ярко-голубое небо и ослепительно белый снег. По парку мы не смогли покататься: дорожки были покрыты сугробами снега. На обратном пути мы встретили старшего лейтенанта Хвощинского, одного из офицеров Гвардейского экипажа. Императрица выразила желание поговорить с ним, и автомобиль остановился. При упоминании об опасной обстановке старший лейтенант улыбнулся:
- Нет никакой опасности, Ваше Императорское Величество.

Успокоенные, мы с Государыней вернулись во Дворец. Я сразу же отправилась к Великим княжнам. Они действительно были очень больны и испытывали сильную боль в ушах. Но, увидев меня, обе обрадовались". Сев на стул между Их походными кроватями, я стала беседовать с Ними. После ленча, я снова поднялась наверх, вскоре к нам присоединилась и Императрица.

Сделав мне знак, Она пригласила меня в соседнюю комнату. Я заметила, что Государыня очень взволнована.

- Лили, - произнесла она, тяжело дыша. - Дела из рук вон плохи. Я только что видела полковника Гротена и  генерала Ресина. Они сообщают, что Литовский полк взбунтовался, солдаты убили своих офицеров и оставили казармы. Их примеру последовал Волынский полк. Не могу этого понять. Никогда не поверю, что возможна революция. Ведь еще только вчера все заявляли, что ее не должно быть! Крестьяне любят Нас... они обожают Алексея! Я уверена, что беспорядки происходят в одном лишь Петрограде. Но я хочу, чтобы вы сходили к Анне... Наверное, она тоже узнала о происходящем, а вы же знаете, как просто ее напугать!

Оказалось, что Анна больна и в бреду. Войдя в ее спальню, я была поражена контрастом с той прохладной, затемненной комнатой, которую недавно оставила. Ольга и Татиана были настолько терпеливы, лежали так тихо и были благодарны за любые знаки внимания к ним. Зрелище этой же комнаты напомнило мне картину "Утро короля" - сцену времен Людовика XIV. Анну окружала целая толпа сестер, тут же находились и три доктора. Рядом стояла госпожа Танеева, всем своим видом выражая глубочайшее горе. Сестра Анны, близкая к истерике, то и дело восклицала: "Все пропало". Они ждали к ленчу генерала Танеева, но он не приехал, и от него не было никаких известий. Что же делать? Среди этого смятения вошел генерал Танеев. Тяжело дыша, с багровым лицом, он сказал:
- Петроград в руках толпы. Останавнавают все автомобили... Мой мотор отобрали, пришлось идти пешком от самого Питера.

Услышав это, Аля Пистолькорс (она была замужем за пасынком Великого князя Павла Александровича) разрыдалась и стала умолять меня узнать у Государыни, как ей теперь быть. Я пообещала тотчас же увидеться с Императрицей, и поскольку за мной пришли Великие княжны Анастасия и Мария, я вместе с Ними вернулась в апартаменты Императорской Семьи.

Зимний день клонился к вечеру. Императрица находилась одна в своем будуаре. Никакого сообщения для госпожи Пистолькорс Она мне не передала.

- Я не знаю, что ей посоветовать, - грустно заметила Она. Затем, повернувшись ко мне, спросила: - А что намерены делать Вы, Лили? Тити в Петрограде... Не лучше ли Вам вернуться к нему сегодня же вечером?

При виде Государыни, такой одинокой, такой беспомощной среди символов и великолепия светской власти, я едва сдерживала слезы. Сделав усилие, чтобы унять волнение, я произнесла умоляюще:
- Позвольте мне остаться с Вами, Ваше Величество!

Ни слова не сказав, Государыня посмотрела на меня.

Потом заключила в объятия и, крепко прижав к Себе, принялась меня целовать со словами:
- Я не вправе просить Вас об этом, Лили.
- Но я должна быть с Вами, мадам, - отозвалась я. - Прошу Вас, позвольте мне остаться. Яне могу уехать в Петроград и оставить Вас одну.

Государыня сообщила мне, что пыталась связаться с Императором по телефону, но безуспешно.

- Однако Я послала ему телеграмму, - добавила Она, - умоляя Его немедленно вернуться. В среду утром Он будет здесь.

После этого разговора мы пошли повидать Великих княжон. Государыня прилегла на кушетку в их комнате. Я села рядом, и мы стали говорить вполголоса, чтобы не разбудить спящих Девочек. Императрица все еще не могла поверить полученным донесениям и выразила желание встретиться с Великим князем Павлом Александровичем.

- Как бы Я хотела, чтобы он приехал, - проговорила Она. Затем попросила меня сходить к Анне и сообщить той, что чувствует себя нездоровой и не может прийти Сама.

Спальня Анны была в таком же беспорядке. Аля, по словам госпожи Танеевой, покинула их дом, и я отправилась во дворец Великого князя Павла Александровича. Не теряя времени понапрасну, я передала просьбу Императрицы и тотчас вернулась к ней. Время шло... Поступило сообщение о том, что в Петрограде бунт, что толпы мятежников бродят по всему городу. Государыня попросила меня позвонить Линевичу, флигель-адъютанту Императора, и узнать у него, что происходит. Линевич командовал ротой конной артиллерии, расквартированной в Павловске, поэтому связаться с ним оказалось легко.

- Передайте Ее Императорскому Величеству, - заявил он, - что я нахожусь здесь вместе со своей ротой и что все будет в порядке.

Вечер я провела вместе с Государыней в Ее лиловом будуаре. Она сказала мне, что рада тому, что я рядом с Нею.

- Я знаю, Великие княжны хотят, чтобы Вы находились где-нибудь поблизости от их комнат, поэтому я решила, что лучше всего вам устроиться на ночь в красной гостиной. Пойдемте со мной. Анастасия ждет нас, - продолжала Государыня.

Красная гостиная была уютной нарядной комнатой; стены были обтянуты алой тканью, кресла - алым и белым ситцем. На одной из кушеток была приготовлена постель. Обе Великие княжны с трогательным вниманием позаботились обо всем. На покрывале лежал ночной халатик Анастасии; Мария поставила лампу и икону на столик возле кровати. Рядом со святым образом стояла фотография моего Тити, извлеченная из альбома Великих княжон и торопливой рукой помещенная в рамку. До чего же я всех Их любила и как была счастлива находиться рядом с Ними в минуту опасности!

Государыня оставила меня в обществе Анастасии, так как захотела повидать графа Бенкендорфа. С удобством расположившись на алом ковре, мы вместе с младшей Великой княжной занимались разгадыванием головоломок, пока не вернулась Императрица.

 Она была расстроена и взволнована и, после того как Анастасия легла спать, сообщила мне, что получены еще более тревожные сообщения.

- Не хочу, чтобы Девочки что-то узнали до того, как станет невозможно утаивать от них правду, - сказала Она, - но все вокруг перепились, на улицах стрельба. Какое счастье, Лили, что с Нами самые преданные войска и Гвардейский экипаж. Все они Наши друзья, и еще Я всецело доверяю стрелкам, расквартированным в Царском.

Мне показалось, что мысль об этом успокоила Императрицу. Когда Она пожелала мне спокойной ночи, лицо у Нее повеселело. Во вторник утром я проснулась рано. Я долго не могла сомкнуть глаз, лишь после рассвета погрузилась в тревожный сон. Я торопливо оделась, чтобы опередить Государыню, но Она уже давно была на ногах и в половине девятого вошла в красную гостиную. Мы сразу отправились к Великим княжнам и у них в комнате выпили кофе с молоком.

Государыня сказала, что неоднократно посылала телеграммы Императору, но ответа так и не получила. Немного позднее Она приняла графа Бенкендорфа и полковника Гротена, которые уведомили Императрицу о том, что обстановка стала более тревожной и что Гвардейскому экипажу следует находиться во Дворце, так как, судя по донесениям, толпа, поддерживаемая Думой, направляется в сторону Красного Села.

Императрица тотчас же согласилась. Ее действительно обрадовала мысль, что Гвардейский экипаж расположится во Дворце. Что же касается Великих княжон, те пришли в неописуемый восторг.

- Мы словно Опять на нашей яхте, - восклицали Они.

Гвардейский экипаж, усиленный Сводно-пехотным полком и казаками из Собственного Его Императорского Величества конвоя, расположились снаружи Дворца и в просторных подвальных помещениях. Часть Дворца была превращена в перевязочный пункт. Работы у нас было хоть отбавляй, но Великие княжны не обращали никакого внимания на опасность и не проявляли каких-либо признаков тревоги в отличие от нас с Государыней. Она по-прежнему ждала ответа на Свои телеграммы. Но ответа не было.

Вторник был очень тревожным днем. Погода, под стать людям, словно взбесилась. Куда подевалось голубое небо, какое мы видели накануне. Из темных туч сыпала ледяная крупа, северный ветер наметал сугробы вокруг Александровского Дворца, и без того утопавшего в снегу. Во второй половине дня, возвращаясь от Анны, в одном из коридоров я встретила баронессу Изу Буксгевден. Она очень торопилась и показалась мне весьма озабоченной.

- Я должна увидеть Государыню, - сказала она. - Я только что из города (Царского Села). Все ужасно. Говорят, что в рядах войск недовольство, они бунтуют.

Страх, охвативший Изу, был заразителен. Паника охватила обитателей Дворца, но никто из слуг нас не покинул. Правда, сбежали служанки госпожи Шнейдер, но на следующий день они вернулись. Государыня очень хотела встретиться с Великим князем Павлом Александровичем, о чем он был извещен. Великий князь был уверен, что, согласно этикету, Императрице следовало Самой попросить его прийти к Ней, и заявил, что не может приехать без личной просьбы Ее Величества. Поняв, в чем дело, встретившись снова с Ее Величеством, я высказала предположение, что Великий князь ждет от Государыни приглашения прийти к Ней. Самой Императрице в голову не пришло сделать это. Она поручила мне тотчас же телефонировать во дворец Великого князя и передать ему просьбу Ее Величества прийти к Ней после обеда.

Я невольно оказалась в сложном положении. Официальной должности при Дворе я не занимала, но Ее Величество, по-видимому, желала, чтобы я взяла на себя ответственность, какой я отнюдь не жаждала, и выступала бы от Ее имени.

Я позвонила в Великокняжеский дворец- и от имени государыни попросила его владельца явиться в Александровский Дворец. К телефону подошел его сын" и довольно резко спросил, кто говорит.

- Лили Ден, - ответила я.
- Ах вот оно что! - Это восклицание было красноречивее всяких слов.

Пополудни Ее Величество вызвала меня к Себе в лиловый будуар.

- Лили, - сказала она. - Говорят, что враждебно настроенная толпа человек в триста движется ко Дворцу. Мы не станем, мы не должны бояться. Все в руце Божией. Завтра определенно приедет Его Величество. Я знаю, когда Он вернется, все встанет на свои места.

Затем Государыня попросила меня позвонить в Петроград и связаться по телефону с моей тетушкой, графиней Пилар, и другими друзьями. Я обзвонила нескольких знакомых, но новости оказывались все более неутешительными. Наконец позвонила к себе домой. На мой звонок ответил флигель-адъютант Императора Саблин, живший в одном с нами доме. Я попросила его присмотреть за моим сыном и, если можно, приехать к нам в Царское Село, потому что Императорская Семья нуждается в защите. Но он сказал, что здание окружено враждебно настроенными матросами. Однако он смог привести Тити к телефону. Мое изболевшееся сердце сжалось, когда я услышала озабоченный голосок моего мальчика:
- Мамочка, когда ты вернешься?
- Очень скоро вернусь, голубчик.
- Ну, пожалуйста, приезжай, здесь так страшно.

Я разрывалась между материнской любовью и долгом, но я давно решила, в чем мой долг.

Я передала Государыне то, что сообщил мне Саблин. Она молча выслушала меня, но затем огромным усилием воли обрела прежние свои спокойствие и выдержку. Сила Ее передалась и мне. А мужество было нам очень кстати.

Бедные дети тяжело заболели. Они находились на грани, отделяющей жизнь от смерти... Анна металась в горячке, обитатели Дворца были поражены ужасом, а за его стенами бродил страшный призрак революции.

Неожиданно у Государыни возникла мысль поговорить с солдатами. Я умоляла Ее разрешить мне сопровождать Ее на случай какой-нибудь предательской выходки. Но Ее Величество не позволила мне этого сделать.

- К чему это, Лили? - проговорила она укоризненно. - Все это наши друзья!

Вместе с Ее Величеством к защитникам Дворца вышли Великие княжны Мария и Анастасия. Я наблюдала за Ними из окна. Совсем стемнело, и огромный двор был освещен прожекторами. Издалека доносился гул орудий. Стужа стояла нестерпимая. Оттуда, где я стояла, я видела Ее Величество, закутанную в меха. Она подходила к одному солдату за другим, совершенно не опасаясь за Свою жизнь. Она была спокойна, величественна - поистине Царица, Супруга, достойная Императора Всероссийского.

Она не была той охваченной религиозной истерией, распутной маньячкой, какой Ее изображают в дешевых романах. В этой драматической обстановке Государыню охраняли лишь Ее доброта и благожелательность. Когда на Ее прекрасное бледное лицо упал свет, я вся затрепетала. Я знала о Ее слабом сердце, хрупком здоровье и испугалась за Нее. Только бы Она не упала в обморок!

Вернулась во Дворец Государыня во взволнованном, приподнятом настроении. Она сияла, Она верила в "народ", и веру в Ней поддерживали воспоминания о тех узах, которые некогда связывали Ее с ним и которые - увы! - были этим народом преданы забвению.

- Они Наши друзья, - твердила Ее Величество. - Они так Нам преданы.

Увы, скоро ей предстояло узнать, что зачастую слова "Иуда" и "друг" становятся синонимами.

Мимолетную Ее радость тревожило одно лишь обстоятельство.

- Я не видела роту в подвальном этаже... Такая жалость, что я не спустилась туда, но я чувствовала себя не вполне здоровой. Возможно, я исправлю свою оплошность завтра.

После обхода войск Ее величество приняла у себя графа и графиню Бенкендорф, которые обратились с просьбой к Государыне, чтобы та позволила им остаться во Дворце. Просьба их была охотно удовлетворена, и было отдано распоряжение приготовить апартаменты для престарелой четы.

В конце вечера прибыл Великий князь Павел Александрович. Это был высокий, внушительного вида господин, пользовавшийся репутацией обворожительного и, к его чести, очень добросердечного человека. У них с Государыней состоялся продолжительный разговор. Их возбужденные голоса доносились до нас из комнаты. Ее Величество впоследствии мне рассказывала, что чуть ли не первым вопросом, который Она ему задала, был следующий:
- А как обстоит дело с гвардейскими частями?

На это упавшим голосом Великий князь ответил:
- Я ничего не могу поделать. Почти все они на фронте.

Когда мы пошли пожелать покойной ночи Их Высочествам, я с огорчением узнала, что из их окон отчетливо слышится стрельба. Ольга и Татиана Николаевны, похоже, не замечали ее, но, когда Их мать ушла, Ольга спросила у меня, что означает этот шум.

Дружочек, я не знаю. Пустяки. Из-за мороза все звуки усиливаются, - ответила я небрежно.

Но вы уверены, что это так, Лили? - продолжала допытываться Великая княжна. - Видно, что даже Мама нервничает, Нас так тревожит Ее больное сердце. Она слишком перетруждает Себя. Непременно скажите Ей, чтобы Она отдохнула.

Ее Величество решила, что Мария Николаевна должна спать в Ее опочивальне.

- Вы, Лили, будете спать у Анастасии, займете кровать Мари. Не снимайте корсет: неизвестно, что может произойти. Государь приезжает завтра утром от пяти до семи, и мы должны быть готовы встретить Его. Придите ко Мне пораньше, и Я вам скажу, когда приходит поезд.

Ни Анастасия Николаевна, ни я не могли уснуть, и мы лежали в темноте, переговариваясь между собой вполголоса. Иногда я умолкала, но Анастасия никак не могла угомониться, и то и дело спрашивала:
-Лили, вы спите?

Ночью мы поднялись с постелей и подошли к окнам. Во дворе была установлена огромная пушка.

- То-то удивится Папа! - прошептала Великая княжна.

Мы стояли несколько минут, рассматривая непривычное зрелище. Стояла такая стужа, что часовые прыгали вокруг пушки, чтобы согреться. На фоне прожекторов ярко вырисовывались их фигуры. Казалось, будто они танцуют карманьолу. Издалека доносились пьяные голоса и одиночные выстрелы. Так прошла ночь.

В среду в пять утра мы спустились в опочивальню Ее Величества. Она бодрствовала, и когда мы открыли дверь, Она прошептала:
- Тсс... Мари спит. Поезд опаздывает... Вероятнее всего, Государь не приедет раньше десяти.

Государыня была полностью одета. Заметив Ее печальный вид, я не удержалась и спросила:
- Ваше Величество, отчего же поезд опаздывает?

Императрица слабо улыбнулась, но ничего не ответила. После того как мы с Анастасией вернулись к себе в спальню, Великая княжна взволнованно проговорила:
- Лили, а ведь поезд никогда не опаздывал. Ах, поскорей бы приехал Папа. Мне что-то нездоровится. Что же Мне делать, если я заболею? Тогда Я не смогу ничем помочь Мама... Ну, скажите же, Лили, что Я не захвораю.

Попытавшись утешить Ее Высочество, я убедила Ее лечь в постель и уснуть. Но у бедной Девочки начиналась корь. Анастасия была славным Ребенком: в Матери Она души не чаяла и с радостью бегала выполнять Ее поручения. Недаром Государыня всегда говорила о младшей Своей Дочери: "Это мои ноги!"

Встретив меня в комнате Ольги незадолго до девяти, Ее Величество все еще рассчитывала, что поезд прибудет в десять.

- Возможно, он задержался из-за снежных заносов, - проронила Она.

Государыня прилегла на кушетку, я села на пол около Нее. Мы переговаривались негромко. Ее Величество главным образом заботила моя бессонница.

- Сядьте на кресло, Лили, а ноги положите на кушетку, - посоветовала Она.
- Нет, нет, Ваше Величество,- возразила я.- Об этом и речи быть не может.

Но по Ее настоянию я все-таки положила ноги на конец кушетки.

Пробило десять часов, но никакого поезда слышно не было. Наступило первое марта - месяц, роковой для Дома Романовых, поистине можно было сказать: "Бойся мартовских ид!" Первого марта был задушен Император Павел I, а за тридцать лет до нынешнего дня бомбой был смертельно ранен дед Государя, Царь Александр И. Марту 1917 года суждено было стать свидетелем падения Династии.

Мы жили в постоянном и неослабном напряжении. Доктор Боткин и доктор Деревенко неустанно заботились о здоровье Великих княжон, но болезнь отступала медленно. Особенно трудно было заставить смириться с постельным режимом бедняжку Анастасию. Она все время плакала, твердя: "Ну, пожалуйста, не держите Меня в постели". К счастью, Цесаревич шел на поправку.

Все службы во Дворце работали как обычно, но подача воды, приводившей в движение лифт, которым пользова лась Государыня, прекратилась, и в результате Она была теперь вынуждена подниматься наверх пешком. На первый взгляд деталь эта покажется не стоящей внимания, но Императрица, и без того измученная и издерганная, еще больше страдала. И прежде не отличавшаяся крепким здоровьем, Государыня, которой хотелось непременно Самой видеть Детей, подчас близка была к тому, чтобы свалиться без чувств. Идя рядом, я поддерживала Государыню под руку.

Мы не могли понять, что же произошло с Его Величеством. Императрица полагала, что все дело в беспорядках на железных дорогах, которые оказались в руках бунтовщиков.

Унылый день 1 марта ознаменовался неприятным событием. Стоя с ее Величеством у окна, выходящего на площадь перед Дворцом, мы заметили белые платки на рукавах у многих солдат. После расспросов выяснилось, что по договоренности с членом Думы, приехавшим в Царское Село, войска согласились руководствоваться указаниями Думы.

- Выходит, все теперь в руках у думы, - с горечью проговорила Государыня, обращаясь ко мне. - Будем надеяться, что она зашевелится и каким-то образом исправится.

Ее Величество отошла от окна. Я увидела на Ее лице обиду и разочарование. Увы, то была не самая последняя из Ее утраченных иллюзий!

Граф Апраксин, гофмейстер Ее Величества, приехал во Дворец во второй половине дня: добраться до Царского Села оказалось нелегким делом. Новости, которые он привез, были неутешительными. В тот вечер мы засиделись допоздна. За обедом почти не ели: мы все были настолько озабочены и встревожены, что было не до еды. Дети опасно больны, где Государь - неизвестно, а у ворот революция. Когда же я в конце концов пожелала Государыне покойной ночи, Она не велела мне раздеваться.

- Сама Я раздеваться не стану, - проговооила Она, и по Ее ровному голосу я поняла, что Императрица ожидает самого худшего!

 Глава II

Утром 2 (15) марта государыня вошла в спальню Великих княжон. На Ней, что называется, лица не было. Я бросилась к Ней, чтобы узнать, что случилось, и Ее Величество взволнованно прошептала:
-Лили, войска дезертировали!

Не найдясь, что ответить, я словно оцепенела. Наконец, я с трудом выговорила:
- Но почему они это сделали, Ваше Величество? Скажите, ради Бога, почему?

Так приказал их командир, Великий князь Кирилл Владимирович". - Затем, не в силах сдержать своих чувств, с мукой в голосе, произнесла: - Мои моряки - Мои собственные моряки. Поверить не могу.

Но случилось именно так. Гвардейский экипаж оставил Дворец двумя группами - в час и в пять утра. "Верных друзей", "преданных подданных" с нами больше не было. Утром в лиловой гостиной офицеры Гвардейского экипажа были приняты Ее Величеством. Я присутствовала при этой встрече и узнала от одного из друзей моего мужа, что обязанность увезти Гвардейский экипаж в Петроград была возложена на их благородие лейтенанта Кузьмина. Офицеры были взбешены, в особенности старший из них, Мясоедов-Иванов", рослый, плотно сбитый моряк с добрыми глазами, которые были полны слез... Все как один они стали умолять Ее Величество позволить им остаться с Нею. Переполненная чувствами, Она благодарила офицеров, говоря им:
- Да, да. Прошу вас остаться. Для меня это был ужасный удар. Что-то скажет Государь, когда узнает о случившемся!

 Она вызвала к себе генерала Ресина, командира Сводно-пехотного полка, и повелела ему включить в состав своего полка оставшихся верными присяге офицеров.

Генерал Ресин впоследствии признался мне, что испытал облегчение, когда трусоватые моряки из Гвардейского экипажа покинули Дворец, поскольку одному из подразделений было приказано занять позицию на одной из колоколен, откуда хорошо просматривался Дворец, и если к определенному времени войска не присягнут Думе, то отдать команду расчетам двух огромных орудий открыть огонь по Дворцу!

От Государя по-прежнему не было никаких известий, хотя Государыня посылала Ему одну телеграмму за другой. По слухам, Императорский поезд возвращался на Царскую Ставку, и в то время многие были уверены, что если Государю удастся добраться до нее, то войска встанут на Его сторону. Чтобы получить какие-то известия, мы принялись обзванивать лазареты, и Государыня приняла много разных лиц. Всем им Она казалась все такой же спокойной, полной достоинства. Когда я выразила свое восхищение Ее мужеством, Ее Величество ответила:
- Лили, нам нельзя сдаваться. Я твержу себе "Нельзя сдаваться", и это мне помогает.

Под вечер из Петрограда приехала с самыми дурными новостями Рита Хитрово (одна из молодых фрейлин и подруга Их Высочеств) ". После беседы с Ритой Государыня вызвала к себе двух офицеров Сводно-пехотного полка, которые вызвались доставить Государю письмо Ее Величества". Было условленно, что наутро они уедут из Царского Села. Государыня не переставала надеяться. Прошла ночь, но от Императора по-прежнему не было никаких сообщений.

3 марта, когда мы с Великой княжной Марией Николаевной пили кофе с молоком, к нам подсела Ее Величество. День был ужасный. Здоровье Их Высочеств ухудшилось: началось воспаление среднего уха, казалось, Им уже  не поправиться. Государыня пыталась заснуть, устроившись на кушетке. Она испытывала мучительную боль в ногах, а состояние Ее сердца подчас вызывало тревогу. Трапезы проходили в полном молчании, мне кусок в горло лез с трудом.

В отчаянии я предложила отправить к Императору аэроплан. Может быть, таким образом удастся установить, где Он и что с Ним? Ее Величество поддержала мое предложение и, вызвав генерала Ресина, попросила его тотчас же выслать на Ставку самолет. Он согласился, но погода была неблагоприятной. Казалось, и природа против нас. Поднялась метель, небо потемнело, из туч валил снег, в печных трубах Дворца завывал ветер.

Около семи вечера во Дворец прибыл Великий князь Павел Александрович. Государыня была занята тем, что писала письма, чтобы передать их через офицеров Государю Императору, но Великого князя приняла не мешкая.

Их беседа состоялась в красной гостиной. Мы с Марией Николаевной находились в соседнем кабинете, и время от времени до нас доносился громкий голос Великого князя и возбужденные ответы Ее Величества. Мария Николаевна начала волноваться.

- Почему он кричит на Мама? - спросила Она. - Может быть, Мне следует выяснить, в чем дело, Лили?
- Нет, нет, - возразила я. - Лучше останемся здесь и будем сидеть тихо.
- Тогда вы оставайтесь, а Я пойду к себе, - ответила Великая княжна. - Не могу слышать, как Мама волнуется.

Едва Мария Николаевна ушла из кабинета, как дверь открылась. Появилась Государыня. Лицо искажено страданием, в глазах слезы. Она не шла, а скорее спотыкалась. Я бросилась к Ней, чтобы поддержать Государыню и проводить к письменному столу, расположенному в простенке между окнами. Она навалилась на стол и, взяв меня за руки, с мукой в голосе сказала:
 - Отрекся!
Я не могла поверить своим ушам и стала ждать, что скажет Государыня еще. Она говорила так, что трудно было разобрать Ее слова. Наконец, Она произнесла - и тоже по-французски:
- Бедный... совсем там один... Боже! А сколько Он пережил! И Меня нет рядом, чтобы Его утешить. Боже, как мучительно знать, что Он совсем один!
- Ваше Величество, мужайтесь! Не обращая на меня внимания, Государыня повторяла:
- Боже мой, как это мучительно... Совсем один! Я обняла Ее величество за плечи, и мы стали медленно прохаживаться взад и вперед по длинной комнате. Наконец, опасаясь за рассудок Государыни, я воскликнула:
- Ваше Величество - во имя Господа - но ведь Он жив!
- Да, Лили, - ответила Она, словно окрыленная надеждой. - Да, Государь жив.
- Я умоляю Вас, Ваше Величество, не падайте духом, не сдавайтесь, подумайте о Ваших Детях и о Государе!

Императрица посмотрела на меня с каким-то чуть ли не страдальческим выражением лица:
- Но Вы, Лили, что скажете Вы?
- Ваше Величество, я люблю Вас больше всего на свете.
-Я это знаю, Я вижу, Лили.
- Послушайте меня, Ваше Величество, напишите ему. Представьте себе, как Он обрадуется Вашему письму.

Я подвела Государыню к письменному столу, и Она опустилась в кресло.
- Пишите, дорогая моя, пишите, - твердила я. Кротко, как дитя, Она повиновалась мне, приговаривая при этом:
- Правда, Лили... как он будет рад.

Поняв, что я могу оставить Ее одну на несколько минут, я отправилась на поиски лейб-медика. Доктор Боткин дал мне успокоительного для Государыни. Но Она не  пожелала принять лекарство, и лишь после того, как я проговорила: "Ради Него, Ваше Величество!" Государыня выпила микстуру.

Мое внимание привлекли громкие всхлипывания. В углу кабинета на корточках сидела Великая княжна Мария Николаевна. У Нее было такое же бледное, как и у Ее Матери, лицо. Она знала все! В эту минуту вошел Волков, этот верный слуга, и дрожащим голосом объявил, что обед подан. Государыня встала, пытаясь взять себя в руки... Я последовала за Ней. Она обернулась.

- А где Мари? - спросила Государыня.

Я вернулась в красную гостиную. Мария Николаевна по-прежнему сидела, скорчившись, в углу. Она была так юна, так беспомощна и обижена, что мне захотелось утешить Ее, как утешают малое дитя. Я опустилась рядом с Ней на колени, и Она склонила голову мне на плечо. Я поцеловала Ее заплаканное лицо.

- Душка моя, - проговорила я. - Не надо плакать. Своим горем Вы убьете Мама. Подумайте о Ней.

Услышав слова "Подумайте о Ней", Великая княжна вспомнила о Своем долге перед Родителями. Все и всегда должно отвечать Их интересам.

- Ах, Я совсем забыла, Лили. Конечно же, Я должна подумать о Мама, - ответила Мария Николаевна.

Мало-помалу рыдания утихли, к Ее Высочеству вернулось самообладание, и Она вместе со мной отправилась к Родительнице.

В тот вечер мы с Ее Величеством засиделись допоздна: перед этим Она, как всегда, навестила Великих княжон, стараясь при этом казаться внешне спокойной. Но, оставшись со мной наедине, Она дала волю Своим чувствам. Государыня сообщила мне, что Его Величество отрекся в пользу Цесаревича.

- Теперь Моего мальчика отберут у Меня, - убивалась Она. - Говорят, что будет назначен регент. Что же Мне делать?

Ее Величество вздрагивала от каждого шага, дрожала от одного только звука голоса... Ее неотступно преследовала одна мысль: в любой момент могут прийти чужие люди и отобрать у Нее Сына!

- Ваше Величество, ничего не будет предпринято до тех пор, пока не вернется Государь.
- Ну, конечно же, они не посмеют. А Он скоро к Нам приедет, - сказала Императрица.

Затем, верная своей самоотверженной натуре, Государыня решила повидать графа Бенкендорфа.

- Я должна успокоить его, вселить в него мужество. Могу Себе представить, каково ему приходится.

Беседа получилась волнующая... Не знаю, что именно произошло, но когда она вернулась, она плакала. "Бедный старик!" - повторяла Она как бы про себя.

В присутствии Ее Величества я не подавала и виду, насколько я полна самых тяжелых предчувствий, насколько близка к отчаянию. Я не разделяла Ее оптимизма... Положение, в котором мы находились, было чревато непредсказуемыми последствиями, а ухудшающееся состояние здоровья Великих княжон лишь усугубляло его. Единственное, на что мы надеялись, - это на возвращение Государя. Во всяком случае, Его присутствие даст нам какую-то моральную защиту! В ту ночь Мария Николаевна и я спали в красной гостиной. Несколько часов мы лежали с открытыми глазами, обсуждая создавшуюся обстановку. Но нас утешало одно - Государь жив!

Во время обычного обхода больных Дочерей Государыня сообщила нам, что первым Ее желанием было встретиться со всеми, кто находится во Дворце, и по возможности успокоить их. Графиня Гендрикова, преданная Государыне фрейлина, которая была в отъезде, чтобы навестить больную родственницу, узнав об отречении Государя, тотчас же вернулась в Царское. Встреча ее с Императрицей была чрезвычайно трогательной. Сначала ни  одна из них не произнесла ни слова, но затем графиня, обычно очень сдержанная дама, горько зарыдала.

Утро было печальным. Около полудня Ее Величество послала за мной.

- Лили, - проговорила Она. - Дума времени не теряет. Господин Родзянко уведомил Меня, что Мы должны готовиться к отъезду. Он заявил, что Нам следует встретиться с Императором где-то по пути. Но Мы не можем никуда ехать: куда Мы денемся с больными Детьми? Я разговаривала с врачами, и они говорят, что это роковым образом скажется на Их здоровье! Я сказала об этом Родзянко. Позднее он приедет и сообщит Мне решение Думы.

Родзянко и его коллеги прибыли в назначенный срок. Их тотчас же отвели к Государыне.

- Решение Думы остается неизменным, - лаконично произнес Родзянко.
- Но мои дети... мои дочери...- растерянно проговорила императрица.
- Когда дом горит, самое лучшее - покинуть его, - проговорил Родзянко с сардонической улыбкой.

Делать было нечего. Мы оказались во власти узурпаторов и тотчас стали готовиться к отъезду. Государыня спросила меня, не хочу ли я сопровождать Ее Семью. Я попросила разрешить мне поехать вместе с Нею.

- Я не в силах расстаться с Вами, Ваше Величество.

Мы попытались связаться по телефону с некоторыми из наших друзей, но все было напрасно. Наконец, испуганным голосом телефонная барышня прошептала:

- Я не могу вас соединить. Телефон не в наших руках. Умоляю, не говорите ничего. Я сама позвоню вам, когда это будет безопасно.

Во второй половине дня лакей сообщил, что какой-то офицер одного из туземных полков просит Ее Величество принять его. Поскольку Государыне нездоровилось, она поручила мне встретиться с этим офицером, и я направилась в четвертое крыло Дворца, где ждал приема офицер Проходя по длинным коридорам, я услышала чьи-то грубые голоса. У дверей одного из салонов я застыла в ужасе: солдаты Сводно-пехотного полка меняли караул. Но смена караула уже не была той торжественной церемонией, какой она была еще совсем недавно! Когда в салон вошла новая группа солдат, они буквально кинулись в объятия своих товарищей, восклицая при этом: "Поздравляем новорожденных граждан свободной страны".

Обойдя стороной "новорожденных граждан", я встретила поручика Маркова, которому объяснила причину, по которой я пришла вместо Государыни. Бедный мальчик был ранен, он едва стоял на ногах, но дух его был несгибаем.

- Мадам, - проговорил он, - я пробивался сквозь толпы черни ради того, чтобы увидеть Государыню Императрицу и заверить Ее в своей преданности. Эти убийцы хотели сорвать с меня погоны с Ее инициалами. Я им заявил, что их дала мне Ее Величество Императрица, и
только Она, и никто другой не вправе лишить их меня. Наконец-то я добрался сюда... Умоляю Вас, попросите Ее Императорское Величество разрешить мне остаться где-нибудь рядом с Нею. Я готов даже мыть посуду. Я буду выполнять любую работу, только позвольте мне остаться!

Я обещала Маркову передать его слова Государыне. Возвращаясь, я слышала смех и пение солдатни. Расстроенная и возмущенная их отвратительным поведением, я сообщила о нем Ее Величеству.

- Несчастные, - ответила Она, - но это не их вина, а вина тех, кто их обманывает.

Она пошла навстречу просьбе бедного Маркова и велела мне встретиться с генералом Ресиным, чтобы тот включил молодого офицера в свою часть.

Как мне представляется, большинство людей, оказавшихся в положении Императрицы, которой нужно было  спешно уезжать, стали бы упаковывать свои драгоценности. Но драгоценности всегда были для Государыни второстепенной деталью. Главные Ее сокровища относились к области чувств и воспоминаний. Наблюдая за тем, как Она собирает любимые книги и фотографии, я подумала, что и в эту минуту, как и всегда, Государыня прежде всего оставалась женщиной, а уже потом Императрицей. И мысль о том, что Ей придется оставить этот дом, с которым у Нее связано столько счастливых минут, должно быть, была для Нее мучительна. Она превратила Дворец в уютное жилище, здесь у Нее на глазах росли Ее прекрасные Дочери и обожаемый Сын. И здесь Ей придется испить горькую чашу унижений и страданий.

Разбирая Свои сокровища, Государыня увидела одну фотографию и, очевидно по ассоциации, вспомнила о Петрограде. Она попросила меня позвонить князю Ратаеву", коменданту Зимнего Дворца, и заверить его, что Она мысленно со всеми ими. К счастью, мне удалось выполнить просьбу Императрицы. Князь сам снял трубку.

- От всей души благодарю Ее Императорское Величество. Мы пока живы, но толпы окружают Дворец, - сообщил комендант.

После обеда мы отправились к Их Высочествам, а затем - в лиловый будуар. От Государя по-прежнему не было никаких известий. Ходило множество слухов. Упорно утверждали, что Он вернулся на Ставку.

Воскресенье 5 марта не принесло нам новых надежд. Государыня распорядилась, чтобы был совершен молебен, и в комнаты, где лежали больные дети, принесли чудотворную икону из Знаменки". Крестный ход, в голове которого несли чудотворную икону, прошествовал по всему Дворцу. К нему присоединилась и Государыня. Рассматривая чудный образ Божией Матери с Младенцем Христом, я заметила то же самое выражение глаз у Богоматери, какое неоднократно видела в глазах Государыни -Веры, Надежды и Трагедии!

 Странное зрелище представляла собой эта торжественная немноголюдная процессия в некогда великолепном, почти опустевшем Дворце. Благовонный дым ладана поднимался к Небесам, золотом и лазурью сверкнули ризы Божией Матери, когда икону проносили мимо окна. Над буйством мятежа возвышался символ Креста. Мне показалось, что то был последний призыв к Богу, который, как нам говорят, - Бог Любви и Милосердия.

Государыне захотелось, чтобы чудотворную икону внесли в комнату Анны (Вырубовой), поэтому процессия повернула в ту сторону, где лежала больная Анна Александровна. Там, как обычно, царили суета и многолюдье, которые казались неотъемлемым элементом болезни Анны. Все свободное место было занято докторами, сиделками и сестрами, поэтому, пока Государыня молилась у постели больной, я стояла возле двери. Один из врачей из лазарета Анны Вырубовой стоял неподалеку. Узнав меня, он прошептал:
- Знаетее госгожа Ден, пожалуй, пойду-ка я восвояси. Слишком уж тут жарко для меня становится.

Однако если он рассчитывал, что я ему отвечу, то он ошибся. Я только вытаращила на него глаза и ничего не сказала.

Государыня по-прежнему молилась, опустившись на колени возле постели Анны. Та пришла в экзальтированно-истерическое состояние под воздействием ладана и множества молитв и принялась плакать и целовать сложенные в молитве руки Императрицы. Английскому читателю трудно себе представить подобную сцену, но такого рода молебны с участием большого числа духовенства в случае чьей-то болезни были у нас обыденным явлением.

Позднее я зашла навестить Анну. Войдя к ней в спальню, я с удивлением заметила старшую сестру-хозяйку из ее лазарета. Держа в руке свечу, та молилась. Едва увидев меня, она поспешно закончила молитву. Мы давно недолюбливали друг друга, поэтому наш разговор был недолог и по существу.

- Как, вы все еще здесь? - воскликнула она многозначительно.
 - Да, я по-прежнему здесь, - не менее выразительно

Анна ничего не сказала. Она, как никогда, походила на беспомощного ребенка, и ей было явно не по себе. У меня остался неприятный осадок на душе после этого посещения больной. После того как я рассказала Императрице о встрече с "сестрой", она написала записку доктору, с тем чтобы он вызвал к себе сестру-хозяйку, поскольку во Дворце в ее услугах не нуждаются. Вскоре она уволилась и, подобно многим "сестрам" такого рода, отбыла из Царского в неизвестном направлении.

К понедельнику 6(19) марта все было подготовлено к нашему отъезду. Осталось выполнить одно, на мой взгляд, чрезвычайно важное дело. Во время одной из бессонных ночей я вдруг вспомнила, что Ее Величество всегда вела дневник и, кроме того, у Нее хранились дневники Ее подруги, княжны Орбелиани, завещанные Ей княжной.

Они содержали весьма подробные характеристики различных лиц, а также событий, связанных с жизнью Двора. Я также вспомнила сентиментальную привычку Государыни хранить письма, относящиеся к каким-то дорогим для Нее моментам жизни, и я пришла в ужас, подумав о том, что письма или дневники могут попасть в руки революционеров. Я знала, что "сыновья свободы" готовы предположить наихудшее, если им попадется что-то необычное в письмах. Даже привычка Государыни давать людям ласкательные прозвища может быть истолкована как извращенность или измена.

Мне трудно было посоветовать уничтожить это личное достояние, но моя преданность Государыне преодолела неловкость и смущение. К моему изумлению, Государыня тотчас же согласилась с моим предложением.

Можно утверждать, что я совершила акт наихудшей формы вандализма, убедив Ее Величество уничтожить Свои дневники и корреспонденцию. С точки зрения историка и художника, возможно, так оно и было, но как друг я была права. Мы уже убедились, насколько превратно может быть истолкована одна-единственная фраза в письме. Представляю, что бы произошло, попади дневники Императрицы в руки бдительных, с "чистым сердцем" революционных овчарок.

Первыми полетели в огонь дневники княжны Орбелиани. Они представляли собой девять томов в кожаных переплетах, и нам стоило немалого труда сжечь их. Это "аутодафе" воспоминаний происходило в красной гостиной, но мы даже не пытались сжечь дневники и корреспонденцию в один день. Занятие было не из веселых, поэтому решено было растянуть его на неделю, тем более что Их Высочества были тяжело больны и нам следовало находиться с Ними постоянно. У Ольги Николаевны началось осложнение, что же касается Анастасии Николаевны, то никаких признаков того, что Она поправляется, заметно не было.

После ленча мы с Государыней сидели в лиловом будуаре. Неожиданно мы вздрогнули: вошел Волков. Он был очень взволнован, лицо бледное, руки трясутся. Не дождавшись, когда к нему обратится Императрица, совершенно забыв о правилах этикета, он воскликнул: "Император на проводе!".

Государыня посмотрела на Волкова как на сумасшедшего. Наконец, до нее дошло значение услышанных ею слов. Проворно, словно шестнадцатилетняя девочка, Она вскочила с кресла и выбежала из комнаты.

Я нетерпеливо ждала ее возвращения. И беспрерывно молилась, чтобы Государыне досталась хотя бы частица счастья... Может быть, опасность миновала.

Когда Ее Величество вернулась, Она походила на апрельский день: залитое слезами лицо Ее улыбалось!

- Лили! - воскликнула Она. - Представьте себе, каковы были Его слова... Он сказал: "Я думал, что смогу при ехать к Вам, но меня не пускают. Однако очень скоро Я буду рядом со всеми Вами".

Государь добавил, что из Киева к Нему едет Вдовствующая Императрица, чтобы побыть с Ним, и что телеграммы Ее Величества Он получил после отречения.

- Бедный Мой! - проронила Госудауыня. - Сколько Он перестрадал! Как Он будет рад встрече с Мама!

Итак, день, начавшийся так печально, окончился счастливо... Мы тотчас же отправились к Их Высочествам, чтобы сообщить им радостное известие. Цесаревич, которому стало гораздо лучше, страшно волновался при мысли о скорой встрече с Отцом. С Ним был месье Жильяр, обаятельный швейцарец, который обучал детей французскому, но мистер Гиббс, его учитель английского языка, находился в Петрограде. Я всегда буду помнить мистера Гиббса и его доброе отношение ко мне. Однажды, отправившись в Петроград, он не счел для себя затруднительным справиться относительно Тити и раздобыть для меня одежду. Вопреки множеству трудностей, с которыми ему пришлось столкнуться, он вернулся с утешительными известиями о моем сыне и с новой формой сестры милосердия и набором белья для моих нужд.

Глава III

Как всегда навестив детей, 7 (20) марта мы с Государыней отправились в красную гостиную, где в камине горел жаркий огонь, и мы возобновили свой труд.

На столе стоял большой дубовый сундук. В нем хранились все письма, написанные Государем Императрице во время Их помолвки и супружеской жизни. Я не смела смотреть, как Она разглядывает письма, которые так много значили для Нее. Мне кажется, что некоторые Она перечитывала. Я слышала сдавленные рыдания и стоны, какие вырываются из груди, когда болит душа. Многие  из писем были получены Ею еще до того, как Она стала Женой и Матерью. Это были любовные письма от Мужчины, Который любил Ее беззаветно и преданно и по-прежнему любит той любовью, которой Он пылал в юности, ушедшей навсегда. Разве мог хоть один из Них представить себе, что письма эти оросятся горючими слезами?

Государыня поднялась с кресла и, плача, одно за другим бросала письма в огонь. Какое-то мгновение бумага алела, словно пытаясь оставить свой пламенный след в душе, затем блекла и превращалась в кучку белого пепла... Увы, тебе, Юность! Увы, тебе, Любовь!

После того как Государыня предала огню письма, Она протянула мне Свои дневники, чтобы я сожгла их. Некоторые из дневников представляли собой нарядные томики, переплетенные в белый атлас, другие - в кожаных переплетах. Государыня отважно улыбнулась мне, когда я взяла их. Меня охватило невыразимое омерзение при мысли о тех бедах и несправедливостях, которые причинила Ей та страна, в которой я родилась.

- Терпеть не могу Россию! - вырвалось у меня. - Ненавижу ее.
- Не смейте говорить этого, Лили, - проговорила Государыня. - Вы причиняете Мне боль... Если Вы Меня любите, не говорите никогда, что вы ненавидите Россию. Не надо осуждать людей. Они не ведают, что творят.

Из одного из дневников выпала цветная открытка с видом Южной России. Я подняла ее. На ней были изображены молодые девушки, стоящие на лугу, усеянном цветами... Мне вспомнилась Ревовка.

- Родные края, - едва слышно проговорила я. Однако Государыня услышала мои слова.
- Что вы сказали? Повторите, Лили. Вы сказали: "Родные края". Теперь вы никогда не должны говорить, что ненавидите Россию.

Я горжусь тем, что в то трудное время Государыня Императрица смогла положиться на меня. Для Нее я всегда была Лили или Моя храбрая девочка. Для Нее я была другом, не оставившим друга в беде. То обстоятельство, что я не занимала никакой официальной должности, не имело для Нее никакого значения. Я постоянно писала письма, относила записки, встречалась с людьми по Ее поручению и от Ее имени. Я беспрекословно повиновалась Ей, и Ее нежность и воля придавали мне силы, чтобы надеяться и терпеть.

"Аутодафе" продолжалось до среды и четверга. Но в четверг в красную гостиную пришла одна из камеристок Ее Величества и попросила Ее прекратить наше занятие.

- Ваше Императорское Величество! - сказала она. - Дворники подбирают обгоревшие клочки бумаги, которые выбросило тягой из трубы. Умоляю Вас, перестаньте... Эти люди о чем-то переговариваются между собой... Они абсолютно ненадежны.

Но мы свое дело сделали: не позволили удовлетворить революционерам их любопытство!

В семь часов Государыня попросила меня еще раз связаться по телефону с Зимним Дворцом. Как и накануне, трубку снял князь Ратаев.

- Как ваши дела? - поинтересовалась я.
- Толпа и сейчас у ворот Дворца, - ответил он совершенно бесстрастно. - Прошу Вас, мадам, передать Ее Императорскому Величеству мои заверения в верности и преданности... Пожалуй, другой такой возможности мне не представится... Ах! Я так и думал. Не хочу показаться вам неучтивым, мадам, но, полагаю, сейчас меня убьют... Толпа ломает двери этого помещения!

Он умолк - раздался страшный треск... Я не выдержала, и телефонная трубка выскользнула из моих помертвелых рук.

Мы допоздна засиделись в лиловом будуаре и уже собирались лечь в постель, как, смущенный и расстроенный, вошел Волков. Мы с Государыней с трудом поняли, что прибыл господин Гучков, который настоятельно просит Ее Величество принять его. Было уже одиннадцать часов.

- В такой час? Но это же невозможно! - заметила Императрица.
- Ваше Императорское Величество, он настаивает, - запинаясь, выговорил камердинер.

Государыня повернулась ко мне. В глазах Ее застыл ужас.

- Он приехал, чтобы арестовать меня, Лили! - воскликнула Она. - Телефонируйте Великому князю Павлу Александровичу и попросите его тотчас же приехать.

Справившись с волнением, Она снова надела шапочку сестры милосердия и стала молча ждать прибытия Великого князя. Ни Мария, ни я не смели произнести ни слова. Наконец, после мучительного ожидания, которое показалось нам нестерпимо долгим, вошел Великий князь, и Государыня в нескольких словах рассказала о появлении зловещего гостя. В следующее мгновение из коридора донеслись громкие голоса, громко хлопнула дверь, возвестив о появлении в соседней комнате господина Гучкова.

Гучков, после переворота ставший военным министром, был заклятым врагом Государя, которому Он не мог простить то обстоятельство, что Император не захотел признать его некоронованным королем Москвы. Он из чувства мести принудил Государя отречься". Злорадное любопытство влекло его во Дворец, чтобы насладиться страданиями беззащитной Женщины! Это был отвратительный тип в больших очках с желтыми стеклами, скрывавшими его бегающие глазки.

Мы с Марией крепко держались за Государыню, убежденные, что теперь все кончено. Она нежно поцеловала нас обеих и вышла из будуара в сопровождении Великого князя Павла Александровича. При виде Государыни мне вспомнилась Мария-Антуанетта - эта трагическая фигура, как и Императрица испившая чашу страданий. Верный камердинер Волков, согласно традициям Императорского режима, уведомил нас о том, что Гучков приехал во Дворец в обществе двух адъютантов. Один из них обратился к старику со словами:
- Ха-ха! Вот и мы. Что, не ждали нас нынче? А ведь теперь мы хозяева Дворца!

Мы с Марией Николаевной сели рядом на диван. Бедная девочка тряслась от страха. Но боялась Она не за себя. Как и остальные дети, Мария думала лишь о своей возлюбленной Матери.

В трагические эти дни, когда счастье отвернулось от Них, никто из членов Императорской Семьи не выказывал сожаления по поводу утраченного Ими положения и престижа. Единственное, что их тревожило, - это страх расстаться друг с другом. Пожалуй, к Ним можно было бы отнести слова, которые кто-то нацарапал на стене одной из старинных итальянских тюрем: "Лучше смерть, чем жизнь без тебя". И если сообщение о Их смерти правда, то судьба оказалась к Ним милосердной: Они не узнали боли разлуки.

Наконец, в коридоре послышались шаги, и, к несказанной нашей радости, мы увидели Государыню!

Плача и смеясь, Мария Николаевна бросилась к Матери, и Государыня поспешила нас успокоить.

- На этот раз Меня не арестуют, - произнесла Она. - Но если бы вы знали, какое это было унижение - встретиться с этим человеком. Гучков был невыносим - Я не смогла дать ему руки. Он заявил, что хотел лишь узнать, как Я переношу испытания, и убедиться, напугана Я или нет.

Бледные щеки Императрицы покрылись розовыми пятнами, глаза сверкали. В эту минуту гнева на Государыню было страшно смотреть. Но вскоре к Ней вернулись Ее обычное спокойствие и достоинство, и мы пожелали Ей спокойной ночи, благодарные Провидению за то, что оно пощадило Ее ради нас.

Среда 8 (21) марта - день, знаменательный в истории "свободной России", поскольку именно тогда состоялся арест Женщины и пятерых Ее больных Детей вместе с их приверженцами, которым было известно, что значит Дружба и Долг.

Утром явился граф Бенкендорф, который уведомил нас о том, что 9 марта в Царское Село приезжает Император и что революционное начальство решило к полудню арестовать всех, кто находится во Дворце. Граф обратился к Государыне с просьбой представить ему список лиц из числа Ее Свиты, которые пожелают остаться, и Императрица тотчас же обратилась ко мне:
- Лили... Вы понимаете, что означает этот приказ? После того как он войдет в силу, никто не будет вправе покинуть Дворец, будет прервано всякое сообщение с внешним миром. Что Вы решили? Подумайте о Тити... Разве Вы сможете обойтись без сына?

Я не колеблясь ответила:
- Мое величайшее желание - это остаться вместе с Вами, Ваше Величество.
- Я так и знала! - воскликнула Государыня.- Но... боюсь, для Вас это будет тяжелым испытанием.
- Обо мне не беспокойтесь, Ваше Величество, - возразила я. - Мы будем вместе делить опасности.

В полдень во Дворце появился генерал Корнилов с приказом об аресте Императорской Семьи. Государыня встретила Его в одежде сестры милосердия и искренне обрадовалась, увидев генерала, пребывая в заблуждении, что Корнилов расположен к Ней и ко всей Ее Семье. Она жестоко ошибалась, поскольку Корнилов, полагая, что Ее Величество недолюбливает его, не упускал ни одной возможности, чтобы распускать о Ней самые отвратительные слухи.

Генерал сообщил Императрице, что дворцовая охрана будет заменена революционными солдатами. Нужды в Сводно-пехотном полку и Собственном Его Величества конвоя больше не было, по Дворцу слонялись революционные лица, которые всюду заглядывали. Когда офицеры Сводно-пехотного полка пришли попрощаться с Ее Величеством, многие не выдержали и разрыдались. Впоследствии Государыня призналась мне, что и для Нее расставание было мучительным. Офицеры попросили у Государыни платок на память о Ней и Великих княжнах... Они намеревались разорвать этот платок на кусочки и распределить их между собой. Но затем, к их большой радости, мы отправили им несколько носовых платков с инициалами.

То был день расставаний. Много офицеров приехало из Петрограда, чтобы попрощаться с Царской Семьей. Уехали Танеевы: Государыня настояла на том, чтобы они вернулись во дворец Великого князя Михаила Александровича, где можно было рассчитывать на некоторую безопасность.

Наконец, Государыня решила сообщить Дочерям об отречении Их Отца. Она не могла допустить, чтобы Они услышали это печальное известие от самого Императора. Она поднялась к Ним в комнаты и долгое время оставалась с Ними Одна. Анастасия Николаевна, похоже, догадывалась, что произошло... После того как Государыня вышла от Них, Она очень спокойно проговорила, глядя на меня:
- Мама Нам все рассказала, Лили. Но раз Папа приедет к Нам, все остальное не имеет значения. Но ведь Вы все это время знали, что происходит, как Вы могли скрыть это от Нас? Ведь Вы всегда такая нервная... Как вам удалось остаться спокойной?

Я поцеловала Девочку и сказала, что мужеством обязана Ее Родительнице. Она являла собой такой пример отваги, что я не могла не последовать ему.

Когда Государыня сообщила роковую новость Цесаревичу, между Ними произошел такой диалог:
- Больше Я никогда не поеду с Папа на Ставку? - спросил Мальчик.
- Нет, Мой Голубчик, никогда, - ответила Ему Мать
- Неужели Я не увижу ни Свои полки, ни Своих солдат? - озабоченно проговорил Алексей Николаевич.
- Боюсь, что нет.
- О Господи! А яхта, а все Мои друзья на ее борту - неужели Мы больше никогда не отправимся в плавание на ней? - чуть ли не со слезами на глазах продолжал допытываться Мальчуган.
- Да... Мы никогда больше не увидим "Штандарт"... Он теперь не наш.

Чай мы пили вместе с Ее Величеством. Она сказала, что очень рада, что Гвардейский экипаж оставил свои знамена во Дворце.

- Мне было бы больно при мысли о том, что знамена находятся в руках Думы, - призналась Она.

В эту минуту послышались голоса, пение, возгласы. Вскочив с кушетки, на которой Государыня лежала, Она кинулась к окну.

- Не надо, Ваше Величество, не смотрите туда, умоляю Вас, - вырвалось у меня. Я чувствовала, что произошло нечто ужасное. Но Государыня не слышала меня. Я увидела, как Она побледнела и чуть ли не без чувств опустилась на кушетку. Матросы покидали Дворец, унося с собой знамена!

Поздно вечером заболела корью и Мария Николаевна. Как и Ее Сестре Анастасии, Ей страшно не хотелось болеть.

- Ах, как Мне хочется поправиться, когда приедет Папа,- повторяла Она до тех пор, пока у Нее не поднялась температура и Она не потеряла сознание. Последние Ее связные слова были следующие:
- Лили, Вы не сможете лечь спать у Мама нынче вечером?
- Ну конечно, душка моя, - ответила я. - Я не оставлю Мама одну. Я устроюсь где-нибудь рядом с Ней, даже если мне придется спать в ванне.

 Я отправилась к Государыне.

- Ваше Величество, Вы позволите мне остаться рядом с Вами в эту ночь?-спросила я.
- Конечно же, нет, Лили. Если что-то случится, к чему Вам быть свидетельницей трагедии? - возразила Императрица.

Я вернулась к Ольге и Татиане Николаевнам, которые, как и Мария, очень тревожились за Свою Мать.

- Лили, Вы не должны оставлять Мама одну. Одна из Нас всегда ночует у Нее - здоровье у Нее неважное. Обещайте же, обещайте, что Вы Ее не оставите, - говорили Их Высочества.

Когда Государыня пришла, чтобы попрощаться с больными Детьми, Великие княжны повторили Свою просьбу.

Сначала Государыня стала возражать, но затем, убедившись, что Дочери боятся оставлять Ее без присмотра, согласилась.

- Видите, Лили, - сказала Она недовольно, - Дети всегда настоят на Своем. Но Я не допущу, чтобы кто-то подумал, будто Я боюсь. Разденьтесь наверху, а после того, как Мои горничные уйдут, спуститесь по отдельной лестнице, захватив простыни и одеяла, и Вы сможете устроиться на кушетке у Меня в будуаре.

Ночь выдалась лунная. Скованный морозом парк был покрыт снежной пеленой. Стоял лютый мороз. Тишину огромного парка порой нарушали обрывки пьяных песен и грубый хохот солдат. Время от времени доносилась откуда-то орудийная канонада. Великолепие ночи оскверняли низкие страсти людей.

Неслышно ступая, я спустилась в лиловый будуар. Императрица стояла в ожидании меня. "До чего же Она похожа на молодую девушку", - мелькнуло у меня в голове. Заплетенные в тяжелую косу волосы ниспадают на спину, поверх ночной сорочки наброшен просторный шелковый халат. Она была очень бледна, очень худа и невыразимо трогательна.

 Когда я, чуть не запутавшись в своих простынях и одеялах, вошла в Ее будуар, Государыня улыбнулась доброй, чуть насмешливой улыбкой. Продолжая улыбаться, Она наблюдала, как я устраиваю себе ложе на кушетке.

- Ах, Лили, вы, русские дамы, ни на что не пригодны. Когда Я была девочкой, Моя бабушка, Королева Виктория, показала Мне, как нужно стелить постель. Я Вас сейчас научу. - Ловко расправив простыни и одеяла, Она заметила: - Обратите внимание, тут сломана пружина. Я давно догадывалась, что с этой кушеткой что-то неладно.

Вскоре постель была приготовлена по виндзорской моде. Государыня нежно поцеловала меня и пожелала спокойной ночи.

- Дверь в свою опочивальню Я оставлю открытой, - сказала она. - Тогда Вы не будете чувствовать себя одинокой.

Мне не спалось. Я лежала на лиловой кушетке - Ее кушетке - и не могла понять, во сне все это со мной происходит или же наяву. Ну, конечно же, все это мне только снится. Наверняка я проснусь в собственной постели в Петрограде и обнаружу, что революция с ее ужасами - всего лишь кошмарный сон! Но, услышав кашель, донесшийся из опочивальни Государыни, я поняла, что это - увы! -не сон... Как и я, Императрица ворочалась с боку на бок, не в силах уснуть. Лампада, освещавшая святой образ, отбрасывала дорожку света, соединявшую опочивальню с будуаром. Вскоре Государыня вернулась ко мне с пуховиком в руках.

- Нынче нестерпимый холод, - произнесла Она. - Хочу, чтобы Вы устроились поудобнее, Лили, поэтому Я принесла Вам еще одно одеяло.

Не обращая внимания на мой протест, Она подоткнула под меня пуховое одеяло и еще раз пожелала мне спокойной ночи.

Лиловый будуар был залит лунным светом, который дал прямо на портрет матушки Государыни Императрицы и на картину "Сон Пресвятой Богородицы". Обе казались живыми... Грустные глаза давно умершей женщины наблюдали за тем, как развивается трагическая жизнь ее Дочери, а сияющая Пречистая Дева, охваченная небесной радостью, приветствовала архангела, прославляющего Ее имя: "Благословенна Ты в женах..."

Перед высокими окнами в вазах стояло множество сирени. Еще недавно с юга Франции ежедневно для лилового будуара присылали свежую сирень, но из-за смутного времени вот уже несколько дней цветы во Дворец не доставляли. Перед самым рассветом умирающие гроздья, словно бы испуская дух, в последний раз пахнули ароматом... Будуар наполнился запахом весны... На глазах у меня выступили слезы. Невыносимое благоухание причиняло боль - ведь и вокруг нас, и у нас в сердцах зима. Неужели нам суждено увидеть веселое голубое небо и великолепие рожденного вновь мира?

Стояла тишина, лишь в коридоре слышались шаги красного часового, прохаживавшегося взад и вперед. Сначала мятежники праздновали свое пребывание в Императорском Дворце, распевая революционные и похабные песни, но затем утихомирились и уснули. В мыслях я то и дело возвращалась к больным Девочкам и Их Брату, который, на Свое счастье, не подозревал об опасности. Как не похожа эта ночь на прежние - покойные, счастливые ночи! Признаюсь, мне трудно было увидеть десницу Всевышнего в этих - на мой взгляд, излишних - страданиях и принять их с тем смирением и покорностью, которые проявляла Государыня Императрица.

В семь утра Государыня посоветовала мне вернуться в красную гостиную. Я собрала свои постельные принадлежности и незаметно поднялась по лестнице наверх.

Глава IV

 9 (22) марта, это был четверг, Императрица пришла утром в спальню Их Высочеств взволнованная и озабоченная. Ее уведомили, что Государь прибудет во Дворец между одиннадцатью и двенадцатью часами. Вместе с Нею мы зашли навестить Цесаревича и, сев возле Его постели, разговаривали с Мальчиком. Ребенок был очень возбужден, Он то и дело поглядывал на часы, отсчитывая секунды, оставшиеся до прибытия Отца.

Вскоре послышался шум автомобиля. Вошел Волков. Верный слуга отказался принять факт отречения и, следуя правилам этикета, которые исстари заведены в Императорских дворцах, объявил:
- Его Величество Государь Император!

Императрица вскочила со стула и выбежала из комнаты. Следом за Ней поднялась и я. Разумеется, чужим людям не пристало наблюдать за встречей близких после разлуки. Однако Цесаревич схватил меня за руку.

- Нет, Лили, Вы не должны покидать Меня,- настаивал Он.

Посидев минут пять возле Него, я затем проскользнула в комнату Анны Вырубовой, где просидела до тех пор, пока не окончился ленч и меня не вызвали к Их Величествам.

Руководствуясь указаниями, которые мне дали, я направилась в комнату Великих княжон. Государыни там не было. Неожиданно я услышала шаги. Я знала, кому они принадлежат. Но теперь то не было походкой уверенного в себе и счастливого человека. Казалось, что шаги принадлежат лицу, который бесконечно устал.

Я задрожала всем телом, не смея поднять глаза. Но когда я посмотрела на Императора, то увидела его трагический, измученный взгляд.

Подойдя ко мне, Государь взял меня за руки и произнес очень просто:
-  Спасибо, Лили, за все, что Вы для Нас сделали.. А Я?.. Что Я сделал для Вас? Ровным счетом ничего! Я даже не сумел удержать Дена рядом с Вами.
- Ваше Величество, - ответила я, не в силах сдержать слез. - Это я должна благодарить Вас за ту честь, которую Вы мне оказали, позволив остаться с Вами.

Когда мы вошли в красный салон и свет упал на лицо Императора, я вздрогнула. В спальне, где освещение было тусклое, я Его не сумела разглядеть, но сейчас я заметила, насколько Он изменился. Смертельно бледное лицо покрыто множеством морщинок, виски совершенно седые, вокруг глаз синие круги. Он походил на старика. Увидев ужас на моем лице, Государь грустно улыбнулся. Он хотел что-то сказать, но тут к нам подошла Императрица. Он попытался казаться счастливым Мужем и Отцом, каким был в лучшие времена. Сев рядом с нами, Он принялся говорить о разных пустяках, но я-то видела, что Ему не по себе. Ему было трудно совершать над Собой усилие, и в конце концов Государь сказал:
- Пойду, пожалуй, прогуляюсь. Прогулка Мне всегда на пользу.

Пройдя по коридорам, мы добрались до апартаментов Анны Вырубовой, где Государь покинул нас, а потом спустились вниз. Мы с Ее Величеством вошли в спальню и остановились возле одного из окон, выходивших в парк. Анна была очень возбуждена; она что-то говорила, плакала, но мы не обращали на нее внимания.

Глаза наши были прикованы к Государю, который к этому времени вышел из Дворца. Быстрым шагом Он направился к Большой аллее. Вдруг словно из-под земли появился часовой и сообщил Императору, что Ему нельзя идти в том направлении. Государь махнул рукой, но повиновался и пошел назад. Но тут произошло то же самое: другой часовой преградил Ему путь, а какой-то "офицер" стал объяснять Государю, что поскольку Он находится на положении арестанта, то и прогулка должна быть такой же, как в тюремном дворе!

Государь повернул за угол, шел Он медленно, понурив голову, совершенно подавленный. Казалось, Он совсем пал духом. Мне представляется, что до этой минуты мы не понимали, ни что такое мертвая хватка революции, ни что она значит. Но когда мы убедились, что Император Всероссийский, чьи владения простираются на тысячи верст, может гулять в собственном парке на пятачке в несколько метров, мы осознали это с болезненной отчетливостью.

Государыня ничего не сказала, лишь сжала мою руку. Для Нее это была мучительная минута. После некоторой паузы Она сказала:
- Пойдемте к Детям, Лили. По крайней мере, там мы сможем быть вместе.

Их Высочества были в восторге, узнав, что Их Отец вернулся. Думаю, что сознание того, что Он жив и здоров, подействовало на Них как целебный бальзам. Бедняжка Мария, которой так хотелось первой встретить Императора, валялась в бреду, лишь иногда приходя в сознание. Когда я вошла к ней в комнату, Девочка меня узнала.

- Ну, где же Вы пропадали, Лили? - воскликнула Она. - А Я Вас так ждала. Папа здесь, правда? - Но спустя мгновение Она снова погрузилась в фантастическое и ужасное царство, имя которому - бред: - Толпы людей... Какие они страшные... Идут сюда, чтобы убить Мама!!!
Зачем они это делают?

Увы, бедное Дитя! Многие и поныне задают этот вопрос.

В тот день Их Величества вместе обедали и провели вечер. Впоследствии Государыня сказала мне, что, когда Они остались одни в лиловом будуаре, нервы у Императора не выдержали и Он разрыдался. Государыне стоило огромного труда утешить Его и заверить, что как Супруг и Отец Ее Детей Он Ей гораздо дороже, чем как Царь, вместе с Которым Она несла бремя царского служения.

Не могу сказать, чтобы революционеры были чересчур неучтивы по отношению к нам, но порой они вели себя предосудительно. Например, когда состояние здоровья Марии Николаевны ухудшилось, понадобилась консультация еще одного врача. Сначала в просьбе пригласить доктора со стороны было отказано, но затем хозяева положения согласились - при условии, что на медицинском осмотре будут присутствовать офицер и двое солдат! Полковник Коцебу™, первый Дворцовый комендант, назначенный революционными властями, прежде служил в Уланском Ее Императорского Величества полку. Поскольку он приходился мне дальним родственником, я не поверила своим глазам, увидев его в этой должности. Я пригласила его в комнату Анны для беседы, поскольку полагала, что ему следует объяснить нашей семье свое поведение.

- Ума не приложу, почему меня назначили на этот пост, - сказал Коцебу. - Все, что я могу тебе сказать, Лили, это то, что меня подняли с постели среди ночи и приказали отбыть в Царское Село. Прошу тебя, заверь Их Величества, что я готов на все, чтобы помочь Им. Это действительно самая счастливая минута в моей жизни, поскольку моя должность позволяет мне оказаться полезным Им.

Когда Государыня послала за мной утром 10 марта, я увидела, что Она лежит на кушетке у Себя в будуаре. Тут же находился и Государь. Жестом Он пригласил меня сесть рядом с Ее Величеством и стал рассказывать о Своих впечатлениях.

Сначала Он поведал нам о том, что произвело на Него особенно сильное впечатление.

- Когда Я проснулся, - начал Государь, - я надел домашний халат и посмотрел в окно, которое выходит во двор". Я обратил внимание на то, что часовой, который обычно там стоял, сидит на ступенях. Винтовка у него выскользнула из рук - он дремал! Я позвал Своего камердинера и показал ему необычное зрелище. Я не смог удержаться от смеха - это было действительно нелепо. Услышав Мой смех, солдат проснулся, но встать даже не подумал, лишь сердито посмотрел на нас, и мы отошли от окна. Это ли не убедительное доказательство общей деморализации! Теперь с Россией покончено, поскольку ни одна Империя не может существовать, если в ней нет закона, послушания и уважения.

Затем Государыня стала расспрашивать Супруга о событиях в Могилеве.

- Некоторые эпизоды были исключительно неприятными, - ответил Государь. - Мама везла меня на моторе по городу, который был украшен красными флагами и кумачом. Моя бедная Мама не могла видеть эти флаги... Но Я на них не обращал никакого внимания; Мне все это показалось таким глупым и бессмысленным! Поведение толпы, странное дело, противоречило этой демонстрации революционерами своей власти. Когда наш автомобиль проезжал по улицам, как и прежде, люди становились на колени.

Мне трудно было расстаться с Воейковым, Ниловым и Фредериксом. Они не хотели покидать Меня. Мне пришлось настоять. Революционеры твердо обещали не пре-следовать их". Особенно трогательным был такой эпизод, - продолжал Его Величество. - Когда Я сел в поезд, то заметил пятерых или шестерых гимназисток, которые стояли на платформе, пытаясь привлечь Мое внимание. Я подошел к окну. Заметив Меня, они начали плакать и стали показывать знаками, чтобы Я что-нибудь им написал. Я написал Свое имя на листке бумаги и передал девочкам. Но они никуда не уходили, и, поскольку холодище стоял невыносимый, Я стал жестикулировать, чтобы они поняли: следует идти домой. Однако, когда Мой поезд отправился два часа спустя, они все еще находились на платформе. Они перекрестили Меня, бедные дети, - добавил Государь, растроганный воспоминанием. - Надеюсь, благословение этих чистых созданий принесет нам счастье.

Государь поведал нам, что после опубликования ста отречения Он получил множество телеграмм. Значительная часть была оскорбительного содержания, иные были проникнуты неистребимым духом верности и преданности. В телеграмме от графа Келлера80 указывалось, что 3-й конный корпус, которым он командовал, не верит, что Царь мог добровольно оставить армию, и готов прийти Ему на помощь. Граф отказался присягнуть Временному правительству, сказав: "Я христианин и думаю, что грешно менять присягу", после чего сломал саблю и швырнул обломки наземь.

Генерал Рузский был первым, кто завел разговор о необходимости Моего отречения, - продолжал Император. - Он сел в Мой поезд во время одной из остановок и вошел в Мой салон-вагон без приглашения. "Гучков и Шульгин тоже едут, чтобы поговорить с Вами", - сообщил он мне. Эти господа появились на следующей станции и вели себя чрезвычайно неподобающим образом. Рузский сказал им, что уже обсудил вопрос со Мной. Но Я не позволил, чтобы кто-то принимал решения вместо Меня. Ударив кулаком по столу, Я воскликнул: "Я Сам могу сказать за Себя". "Вы должны отречься в пользу Цесаревича, а народ назначит регента", - заявили Гучков и Шульгин. "Но вы уверены, вы можете обещать, что Мое отречение послужит на благо России?" - возразил Я. "Ваше Величество, это единственное решение, которое может спасти Россию во время настоящего кризиса", - отвечали они. "Но Я должен подумать... Я дам вам Свой ответ через пару часов". Делегаты согласились.

Я знал, - отметил Государь, с любовью смотревший на Ее Величество, -  что их первая мысль заключалась в том, чтобы разлучить Алексея с Императрицей, поэтому Я обратился к доктору Федорову, который находился в поезде, и спросил, целесообразно ли отнимать Цесаревича у Матери. "Это сократит жизнь Цесаревича", - без обиняков ответил Федоров. После того как Гучков и Шульгин вернулись, Я заявил, что не хочу расстаться с Сыном. "Я готов отречься, - сказал им Я, - но не в пользу Моего Сына, а лишь в пользу брата".

Мое решение, по-видимому, поставило их в затруднительное положение: они попросили Меня передумать, но Я был тверд. После этого Я подписал манифест об отречении. Затем поезд повернули в сторону Ставки.

В этом рассказе о том, как происходило отречение, я привожу почти дословно то, что слышала от Государя. Барон Штакельберг, кузен моего мужа, который ехал вместе с Императором, впоследствии рассказал мне, что они с господином Воейковым, Дворцовым комендантом, встретили Рузского на платформе, когда он садился в поезд. Барон и господин Воейков намеревались отправить ряд телеграмм от Императора к Родзянке, в которых Император отвечал последнему на его просьбу предоставить России ответственное министерство. По мнению Императора, момент еще не настал.

"От кого эти телеграммы?" - спросил Рузский. "От Его Величества", - холодно ответил барон Штакельберг. Рузский выхватил телеграммы у барона и сунул их себе в карман со словами: "Бесполезно!" Так Родзянко и не получил телеграмм от Императора. Это может подтвердить барон Штакельберг, проживающий в настоящее время в Финляндии. Господин Воейков и барон молча переглянулись, но каждый прочел в глазах своего визави то же желание: убить Рузского на месте, чтобы отомстить ему за оскорбление, нанесенное Императору. Но Рузского и след простыл. Подходящий момент для справедливого возмездия был упущен!

Первое время после возвращения Государя жизнь во Дворце, по существу, ничем не отличалась от прежней. Государь ежедневно просматривал газеты, но грязь, капавшая с кончиков перьев бульварных писак, расстраивала Его. Однажды вечером я зашла в библиотеку, где Император читал газету. По выражению Его лица я поняла, что Он серьезно раздосадован.

- Вы только взгляните, Лили, - произнес Он, указывая на портреты членов нового правительства. - Посмотрите на эти лица... Это же настоящие уголовники. А между тем от Меня требовали одобрить такой состав кабинета и даровать конституцию, - добавил Он с ноткой горечи.

Все мое время было занято. Великая княжна Мария Николаевна была тяжело больна, и я помогала Государыне ухаживать за ней. Работу, которую прежде выполняла Императрица, я взяла на себя - я обтирала губкой тело бедняжки Марии. Когда же Девочка приходила в себя, Ей нравилось, когда я расчесывала и приводила в порядок Ее чудные волосы, которые у Нее жесточайшим образом путались, когда Она металась в горячке. Мария Николаевна первой из незамужних Великих княжон спала на собственной "настоящей" кровати: Она так расхворалась, что с узкой походной кровати мы переложили Ее на более удобную постель.

Ее Величество очень умело выполняла обязанности сиделки; особенно ловко, в считанные минуты, Она меняла постельное и нательное белье, не причиняя никакого беспокойства пациентам. Когда я вслух высказала свое удивление, Ее Величество сказала совсем просто:

- Делать полезные вещи Я научилась в Англии... Я не забыла, чем Я обязана своему английскому воспитанию.

Мой кузен Коцебу однажды сообщил мне, что некий английский джентльмен, мистер А. Стопфорд, друг Великой княгини Марии Павловны, полон желания оказать услугу Императрице. Он, по-видимому, боготворил Императорскую Семью, и поскольку должен был вернуться в Англию, он спросил у Коцебу, не угодно ли будет Государыне послать через него какие-нибудь письма Своим родственникам. Я тотчас же уведомила об этом Государыню. Мне казалось, что представляется великолепная возможность... Ее двоюродный брат, Король Георг V, как и его преданная супруга, наверняка обрадовались бы весточке от Императорской Семьи!

Ее Величество была весьма тронута предложением стера Стопфорда.

- Я подумаю, Лили, - сказала Она. Но на следующий день заявила, что решила не писать ничего Королю Георгу и Королеве.

Я не могу этого сделать. Что Я могу сказать в письме? Я слишком обижена и оскорблена поведением Моей страны... Но и в этом случае Я не могу осуждать Россию. Кроме того, Государь особенно встревожен. Он очень опасается, что Его отречение и наступившая смута могут сорвать великое наступление... Нет, Мы не можем сноситься с Нашими родственниками.

Как Император, так и Императрица постоянно говорили об Англии. Сначала Дума намеревалась вынудить Императорскую Семью выехать в Англию, но известные круги были настроены враждебно к этому предложению, так как оно было бы неодобрительно встречено лейбористами. Однако тем, кто побоялся предоставить убежище беззащитной Семье, единственная вина которой заключалась в том, что Она беззащитна, не стоило волноваться.

Государь и Императрица не желали оставлять Россию. "Я лучше поеду в самый отдаленный конец Сибири", - заявил Император. Ни для Него, ни для Государыни была неприемлема мысль о том, что придется странствовать по всему континенту, жить в швейцарских гостиницах в качестве бывших Их Величеств, попадать в объективы фотоаппаратов репортеров из иллюстрированных изданий и давать интервью шустрым американским журналистам. Их натурам претила всякая дешевая реклама и популярность; Оба полагали, что долг каждого русского оставаться в России и вместе смотреть в лицо общей опасности.

Помимо того что Императорская Чета исключала возможность уехать в Англию, планам вывоза Императорской Семьи за границу противодействовали совдепы. Они заявили, что всякий поезд, который повезет из Царского Села Августейших беженцев, будет задержан, а пассажиры перебиты, поскольку-де Император знает слишком много, чтобы разрешить Ему покинуть Россию.

Государь принес мне газету, в которой было опубликовано это заявление. Он был вне себя от негодования. Едва сдерживаясь, он чуть ли не швырнул мне газету.

Полюбуйтесь-ка, что они тут пишут, Лили, - воскликнул Он с побелевшим от гнева лицом. - Скоты! Как они смеют заявлять такое!.. По себе судят!

Ах, Ваше Величество! - ответила я, сильно встревоженная. - И охота Вам читать такие гадости.

-Я должен, должен, Лили. Мне нужно знать все, - возразил Государь.

Порой настроение у Него поднималось, и Он становился похож на себя прежнего - веселого и жизнерадостного. Государь умел находить забавную сторону в любой ситуации и порой шутил над Своим новым званием, - как он сказал, "бывшего". Выходит, тогда все "бывшее". "Больше не зовите Меня Императрицей,- засмеялась Государыня,- Я всего лишь "бывшая"". Подали как-то на завтрак особенно невкусную ветчину, и Государь заметил: "Возможно, некогда это действительно была ветчина, а теперь она не представляет собой ничего, это "бывшая" ветчина". Его всегда забавляло сходство Его с кузеном, Королем Георгом. Однажды Он показал мне фотографию английского монарха со словами: "Вы видели Мою последнюю фотографию, Лили? Не кажется ли Вам, что Она мне льстит?"

Он был в восторге от Своего кузена, а Государыня часто говорила о Королеве Александре - о ее красоте, доброжелательности и ее щедрой, не знающей пределов благотворительности. "Мне так бы хотелось увидеться с моей замужней сестрой в Англии», - прибавляла она всякий раз, когда заходила речь о ее родных. "Дармштадт - всего лишь крохотный клочок в саду Моих воспоминаний, - говорила Государыня, - но там умерла Моя мама, так что вряд ли стоит осуждать Меня за то, что Я люблю Дармштадт. Разве англичане не называют свои родные места "Дом, мой милый дом?"

"Ни одна из Моих дочерей не выйдет замуж за немецкого принца", - заявила Она однажды. Было выдвинуто предположение, что будущее Анастасии может быть связано с Англией, и Государыня одобрила его... Мысль о том, что кто-то из Дочерей будет связан брачными узами с Англией, была близка Ее сердцу. Однако "человек предполагает, а Бог располагает". Если бы Россия не предала самое себя, если бы она осталась столь же сплоченной, как Франция, то никому бы не вздумалось приписывать германские симпатии своей Императрице. Она во всем была англичанкой - в одежде, в привычках, в Ее совершенно викторианских воззрениях. Некоторые Ее взгляды на ведение хозяйства были схожи со взглядами немецкой Hausf rau - домашней хозяйки, - но даже они были английского происхождения, поскольку домовитость исстари присуща британцам.

Государыня как-то особо не отличала тех немцев, которые осели в России. Свидетельства об обратном или неверны, или же сильно преувеличены. Нет никакого сомнения, что германские агенты вели весьма активную деятельность в России, что щупальца спрута германской разведки проникали повсюду. Но несправедливо возлагать вину за это на так оболганную Императрицу. Каждая европейская страна кишит немцами, а Англия в особенности, и хотя она в гораздо большей степени, чем Россия, была связана с Германией брачными и родственными узами, никому в голову не пришло бросать камни в адрес Августейших и иных особ, которые были в значительно меньшей степени англичанами, чем Государыня Императрица.

Говоря о беспристрастности Императрицы, я вспоминаю, как в 1910 году один состоятельный немец по фамилии Фальцфейн" страстно захотел стать русским дворянином. Один из его друзей, офицер, которого звали Маслов, обратился к Императрице с просьбой устроить так, чтобы герр Фальцфейн сменил, так сказать, "кожу". Намерение это Ей пришлось не по душе, и Она уведомила Маслова о том, что ничто не заставит Ее передать подобного рода просьбу Государю!

В один далеко не прекрасный день к Дворцу подъехал грузовик, набитый солдатами, которыми распоряжался офицер, пользовавшийся очень дурной репутацией. Его встретил Коцебу.

Я приехал за Императором,- заявил "офицер", прибавив непечатное ругательство. - Он будет заключен в Петропавловку.

Вы не вправе увозить Императора, - возразил Коцебу.- Я комендант. Я отказываюсь выдать Императора.

Ага! Так я и знал! - завопил "офицер". - Император удрал! Нам так и сказали в Петрограде. Мы обыщем Дворец.

У Коцебу чуть не дошло до драки с ним.
- Говорят вам, что Государь здесь... Я это докажу.

Комендант послал за графом Фредериксом и попросил его предложить Государю медленным шагом пройти по коридору... "Офицер" с угрожающим видом кинулся к нему, но Коцебу схватил его, сказав наглецу:
- Эй, ты... теперь ты увидел Императора. Возвращайся в свой совдеп и скажи там, что Он находится здесь, и больше здесь с дурацкими распоряжениями не возникай.

Теперь Государь гулял в парке ежедневно, и всякий раз возвращался расстроенный каким-нибудь новым знаком неуважения.

- Но ведь это же глупо, - замечал Он, - полагать, что такое их поведение покалечит Мне душу. До чего же это мелко - они пытаются унизить Меня, называя Меня "полковником". В конце концов, это очень почетное звание.

Государыня часто была печальной. В неизменном Своем платье сестры милосердия, Она была олицетворением Милосердия в нашем мире, которому чуждо значение этого слова. С каждым часом, что я Ее знала, я все больше любила Ее.

Однажды Коцебу сообщил мне, что Тити захворал, причем тяжело. Мне не хотелось волновать Государыню, но пришел Коцебу и попросил у Нее разрешения для меня вместе с ним отправиться в подвальный зал Дворца и позвонить. Узнав, что Ее крестник болен, Государыня очень расстроилась и посетовала, что Ее не уведомили об этом раньше.

- Бедная Моя девочка, сколько Вы пережили! - проговорила Она.

Мы с Коцебу спустились в подвал. Два солдата охраняли телефон. Мне заявили, что разговор не должен продолжаться больше пяти минут.

- Как ребенок? - был мой первый вопрос.
- Очень болен, мадам, - ответила моя горничная.

- Прошу вас, очень прошу, принесите его к телефону.

Я с нетерпением ждала. Наконец тоненький голосок прошептал:
- Мамочка... это правда ты! Когда ты приедешь?

В этот момент один из солдат оборвал наш разговор:
- Ваши пять минут кончились!

Я вернулась к Государыне морально убитая, но пыталась придать своему лицу веселое выражение. День казался бесконечным, наступил вечер, начался ставший обычным обход Свиты, в котором участвовала и я. Каждый вечер Государь вез Императрицу в кресле-коляске по всему Дворцу. Невеселое это было путешествие. Сначала Государыня останавливалась, чтобы побеседовать с престарелой четой Бенкендорфов, затем направлялась к оставшимся Ей верным служащим, а на обратном пути заходила в комнату Анны, которая была на грани отчаяния, вечно боялась и была полна самых мрачных предчувствий.

В тот вечер я с радостью осталась одна в красной гостиной, где могла без помех выплакаться. Когда я покидала  лиловый будуар, Их Величества поцеловали Меня и осенили знаком Креста. Я почувствовала, что Они любят меня и очень жалеют.

В красной гостиной пылал камин, но раздеваться я не стала, а села перед жарким огнем и стала думать о своем малыше. Хотя я знала, что ребенок серьезно болен, я знала одно - мое место здесь, во Дворце. Я сердцем понимала, что самое главное для меня - Государыня, и так будет всегда, когда пойдет речь о долге. Я отдавала себе отчет в том, что могу никогда не увидеть вновь мужа или сына... Но я знала одно - я последую за Императорской Семьей повсюду, куда угодно будет Судьбе.

Признаюсь, у меня были минуты слабости, когда мне хотелось оказаться у себя дома, зажить, как и прежде, безмятежной жизнью. В тот вечер у меня было особенно подавленное состояние. Угли догорали, и я пыталась в алых язычках угасающего пламени угадать свою судьбу, как делала это в стародавние годы в своей родной Ревовке. Вдруг дверь салона осторожно отворилась, и темноту пронзила полоска света... Кто-то вошел в гостиную!

Я резко обернулась, чтобы посмотреть в глаза человеку, посмевшему нарушить неприкосновенность покоев Императорской Семьи... Уж не новое ли это проявление вседозволенности со стороны революционеров?

Но поздний гость был вовсе не эмиссаром революционных властей. В стройной фигуре, стоявшей в дверях, я узнала Императрицу. Она показалась мне особенно хрупкой. Дышала Она с трудом, лицо бледное от усилия, и, когда я вспомнила, по какой крутой лестнице Ей пришлось подниматься, я испугалась, как бы не случился с бедной женщиной сердечный приступ.

- Ваше Величество, - воскликнула я, - что-нибудь случилось? Вам грозит опасность?

- Тише, Лили, - успокоила меня Государыня. - Государь и Я находимся в полной безопасности. Но Я не мог ла лечь в постель, не повидав Вас. Я все знаю о Тити, представляю, что Вы чувствуете.

Она обняла меня, словно нежная, любящая мать, стала меня ласкать и успокаивать.
- Бедное Мое, милое дитя, - проронила Она. - Только Всевышний может помочь Вам. Верьте в Него, как верю Я.

Наши слезы смешались, и Государыня еще долгое время оставалась со мной. Сцена была совершенно необычная, но я хотела бы, чтобы те, кто порочит память Государыни, смогли увидеть Ее тогда и увидеть то сострадание, любовь и понимание, которые были неотъемлемой частью натуры Государыни Императрицы. Она придавала мне силы и успокаивала, как не смог бы сделать это никто другой. Прежде чем расстаться с Нею, я услышала напоследок подбодрившие меня слова: "Возможно, нам разрешат привезти Вашего малыша из Петрограда в лазарет Красного Креста, что напротив Дворца. Тогда Вы всегда смогли бы посмотреть на него в окно".

Глава V

Цесаревич почти поправился и, как прежде, носился по Дворцу. Не думаю, чтобы Он замечал какие-то перемены. Переворот никак не подействовал на Него, разве только теперь Ему недоставало некоторых знакомых Ему солдат и друзей. Это был все тот же веселый и жизнерадостный Ребенок.

Императорская Семья не предполагала, что с Нею может случиться какое-то несчастье, но Их Величества несказанно мучила судьба России.

- Вы даже же представляете что значит для Его Величества не иметь возможности участвовать в активной жизни, - заметила мне Государыня.
Вскоре после эпизода с телефонированием из подвального этажа Коцебу уехал в Петроград. Я с нетерпением ожидала его возвращения: он обещал мне навестить моего малыша и рассказать, как дела у нас дома. Дни проходили... Я начала тревожиться и стала выяснять, что с Коцебу. Но мне ответили, что в Царском мы его больше не увидим! Я усмотрела в подобном заявлении недобрый знак, поэтому тотчас же отправилась к Государю и доложила ему о том, что узнала. Их Величества наблюдали за фрейлинами, которые прогуливались по парку, сопровождаемые часовыми. Государыня заметила, что я взволнованна.

Дни шли медленно, монотонно. Мы относились к этому то со спокойным отчаянием, то с благодарностью за их однообразие. Но однажды мы были свидетелями жуткого зрелища. Услышав звуки военного оркестра и топот множества ног, мы кинулись к окнам и увидели похоронную процессию, двигавшуюся по заснеженным аллеям парка. Но это были не обыкновенные похороны: хоронили солдат, убитых в Царском Селе в первый день революции. То были красные похороны: гробы обтянуты кумачом, провожающие в кумаче, повсюду развеваются красные флаги. Издали процессия походила на реку крови, которая медленно текла по парку. Повсюду лишь два цвета - красный и белый. Суеверный усмотрел бы в этом зрелище недоброе предзнаменование. И действительно, сколько невинной крови будет пролито! Едва ли снег был белее душ молодых и прекрасных людей, которые ныне у Престола Всевышнего, Который воздаст каждому по делам его!

Никто из нас не мог прийти в себя после этих похорон; нам казалось, что всюду кровь, а в тени прячется смерть. Солдат похоронили в парке, неподалеку от Дворца, - новый источник мучений для тех, чье воображение и без того рисовало картины одна ужаснее другой. Нервы наши были натянуты до предела, хотя мы и не подавали виду, что не-рвничаем. Но было трудно сохранять хладнокровие, когда хамы офицеры дерзко обращались с нами и когда некий солдат отпустил в адрес Императрицы нецензурное слово. Но один солдат вел себя по-рыцарски. У него было английское имя, а отец его учительствовал в Риге. Это был поистине своеобразный тип. Он не только был учтив, но и неизменно старался показать нам, что не разделяет революционных убеждений своих товарищей.

Оба полка, расквартированные во Дворце, отличились множеством мелких краж - не уцелели даже ложки. Наверное, революционные воры прихватили их как "воспоминания о Царском Селе"!

На монотонность нам теперь было грех жаловаться. Но даже и в таких условиях надвигались какие-то пока неведомые нам события. Надвигались быстро, а для меня еще и определенно.

Великая княжна Мария Николаевна по-прежнему была очень больна, и Анна, которой об этом было известно, решила навестить ее. Государыня была против этого ее намерения: дескать, Анна сама больна, и как для ее здоровья, так и безопасности лучше всего вести себя тише воды и ниже травы, а не привлекать излишнее внимание к своему присутствию во Дворце. Государыня была настроена настолько решительно, что велела отвезти Ее в кресле-коляске, чтобы повидаться с Анной. Но вернулась еще больше расстроенной, чем была до этого.

Утро я провела в обществе Государыни, а обедала с Анной в тщетной надежде отговорить ее от намерения навестить Марию Николаевну. После трапезы мы обсуждали мучившее нас обеих исчезновение Коцебу. Неожиданно в коридоре послышался какой-то шум. Мы вздрогнули... Анна тотчас же позвонила в колокольчик. Появился слуга.

-Кто это там? - спросила Анна.
- Не знаю, - ответил слуга, который был явно встревожен. - Во Дворце солдаты.

В этот момент вошел скороход и протянул мне сложенную записку. Я развернула ее. Написанная карандашом рукой Государыни, она содержала следующие слова, не предвещающие ничего хорошего:
"Керенский обходит все наши комнаты. Не бойтесь. Бог с вами. Целую вас обеих".

По коридору протопали тяжелые шаги. Едва я успела спрятать в корсет драгоценную записку, как дверь распахнулась и вошел какой-то человек, за ним еще двое. Я тотчас же встала и взглянула на вошедшего - это был сам Керенский!

Низенький, бледное лицо, тонкие губы, бегающие глаза с тяжелыми верхними веками, бесформенный нос. Неухоженный вид. Худощавый, с вытянутой шеей. В тужурке обыкновенного мастерового.

Керенский обвел нас медленным взглядом.

- Вы госпожа Анна Вырубова? - спросил он, обращаясь к Анне.
- Да, - едва слышно ответила та.
- Немедленно одевайтесь и следуйте за мной.

Анна смолчала.

- А какого беса вы валяетесь в постели? - грубо спросил Керенский, увидев, что Анна Александровна полураздета.

- Потому что я больна, - захныкала Анна, став еще больше похожей на ребенка.
- Вот оно что, - отозвался Керенский и, повернувшись к офицеру, заметил: - Может, нам лучше не трогать ее. Я поговорю с докторами. А пока изолируйте госпожу Вырубову. Поставьте перед дверью часовых. Она не должна общаться ни с кем. Никто не должен входить или выходить из этой спальни без моего разрешения.

Сопровождаемый офицерами, он вышел из комнаты. Ни слова не говоря, мы с Анной обменялись печальными взглядами. Первой моей связной мыслью была мысль о Го-сударыне. Я не должна быть разлучена с Нею.

- Я должна увидеться с Их Величествами, - возбужденно проговорила я.
- Конечно, Лили. Ради Бога, найдите Их, - рыдала Анна.

Я осторожно приоткрыла двери спальни и убедилась, что часовые еще не успели прийти. Заметив, что Керенский вошел в комнату докторов, я, набравшись смелости, побежала по коридорам и, запыхавшись, добралась до комнат Великих княжон. Я нашла Государыню в обществе Ольги Николаевны. В нескольких словах я рассказала, что произошло. Отдаленные шаги предупредили нас о приближении Керенского.

- Бегите, Лили... Спрячьтесь в комнате Мари. Там темно,- прошептала Государыня.

Едва я успела присесть за ширмой в комнате Марии Николаевны, как вошел Керенский. Не обратив внимания на больную Великую княжну, он принялся искать Императрицу, Которая вместе с Его Величеством направилась в классную комнату. Из своего укрытия я слышала, как кричит Керенский. Спустя минуту вошла Императрица, было заметно, что Она дрожит. Навстречу Ей бросились Великие княжны Ольга и Татиана (они шли на поправку).

- Мама, Мама, что случилось?
- Керенский настоял на том, чтобы Я оставила его наедине с Государем, - ответила Ее Величество. - Вероятно, Меня арестуют.

Обе Девушки прижались к Своей Матери и медленно пошли назад, к Марии Николаевне. Выбравшись из-за ширмы, я направилась в классную комнату, где решила ждать возвращения Государя.

Спустя какое-то время, показавшееся мне вечностью, вышел Государь. Он был один.

- Ваше Величество! - воскликнула я. - Умоляю Вас, скажите, угрожает ли что-нибудь Ее Величеству?

Государь заметно нервничал.

- Нет, нет, Лили. Если бы Керенский посмел сказать хоть слово осуждения в адрес Ее Величества, вы бы услышали, как Я ударил по столу - вот так. - При этом Он стукнул кулаком по парте. - Но Я слышал, что Анну арестовали. Бедная женщина, что же с ней будет?

Услышав голос Супруга, Ее Величество вышла из спальни Марии Николаевны. Государь сообщил Ей, что Керенский арестовал Анну, так как подозревает, что она замешана в политических заговорах. "Если это окажется правдой, то будет ужасно, - сказал Керенский,- но я полагаю, что теперь все выяснится".

Их Величества подробно рассказали об Их встрече с Керенским.

-Первое, что он сказал, - вспоминала Императрица, - это: "Я Керенский. Вероятно, Вам известно мое имя?" Мы ничего не ответили. "Но вы, должно быть, слышали обо мне?" - настаивал он. Снова никакого ответа. "Ну что ж, - продолжал Керенский. - Я, право, не знаю, почему мы стоим. Давайте присядем - так будет гораздо удобнее!"

- Он сел, - рассказывала Ее Величество. - Мы с Государем неторопливо последовали его примеру. Видя, что Я не склонна разговаривать с ним, Керенский настоял на том, чтобы Я оставила их с Государем наедине.

Вскоре мы с облегчением узнали, что Керенский покинул Дворец и отправился в Городскую управу. Вслед за этим Государыне представили нового коменданта, полковника Коровиченко, к которому Она обратилась просьбой разрешить Ей попрощаться с Линой. Коровиченко согласился, и Государыня отправилась к Анне одна. Вернувшись от нее, Государыня сидела, не говоря ни слова. Она болезненно воспринимала разлуку. Обе подруги, видно, понимали, что, быть может, расстаются на-всегда!

Государь, Их Высочества и я вошли в "комнату Орчи", из окон которой виден был вход в апартаменты Анны. Вместе с Государыней я сидела возле окна... Неожиданно Она схватила меня за руку и произнесла взволнованным голосом:
- Дай Бог, чтобы вы остались, и тогда...

Императрица не успела закончить фразу: кто-то постучал в дверь. Это был граф Бенкендорф, который поспешил уведомить Государыню, что с Анной, он надеется, ничего страшного не случится.

Но передышка была лишь временной. Чуть погодя мы услышали шум автомобиля во дворе. Я посмотрела вниз и увидела два мотора, подъехавшие к Императорскому подъезду Дворца. Снова стук! На этот раз вошел скороход, который объявил:
- Новый комендант желает поговорить с госпожой Ден.

Я вышла. Коровиченко, белокурый человек с простоватым лицом и твердым ртом, стоял в конце коридора.

- Госпожа Ден? - резко проговорил он.
-Да... Я госпожа Ден.
- Хорошо. Собирайтесь. Возьмите с собой как можно меньше вещей. Вы едете с Керенским в Петроград.

Я едва не лишилась чувств, однако сумела сбегать в "комнату Орчи". Торопясь, в нескольких словах я известила Ее Величество относительно распоряжения Коровиченко. Я не в силах была смотреть ни на кого из них. Попыталась сдержаться, но, услышав безутешные рыдания Татианы, обняла Государыню и тоже заплакала.

- Ну что же... - проговорила Она, осторожно освобождаясь из моих объятий. - Ничего не поделаешь.

- Госпожа Ден готова? - закричал кто-то из коридора. Императрица позвала Занотти (одну из ее камеристок) и велела сложить в чемодан некоторые вещи. Мы с Государыней не могли произнести ни слова: сердца наши были слишком переполнены. Казалось, мне снится какой-то кошмарный сон. Не помня как, я добралась до комнаты Анастасии... Она лежала в постели. Я многократно расцеловала девочку и сказала, что никогда Ее не забуду. Бед-няжка Мария спала в Своей полутемной комнате... Я поцеловала Ее разрумянившуюся щеку и неслышно вышла.
С Цесаревичем я уже не успела попрощаться.

После того как Занотти собрала мне чемодан, Государыня попросила ее принести образок, который повесила мне на шею, благословив меня при этом. В последний момент Татиана выбежала из комнаты, затем вернулась -на этот раз держа в руках небольшой кожаный футляр с портретами Их Величеств, который с младенческих лет стоял у Нее на особом столике.

- Лили, - плача, говорила Она, - если Керенский все-таки арестует Вас, то с вами останутся Папа и Мама, которые будут Вас утешать.

Еще один настойчивый окрик напомнил нам, что наступила минута расставания. Я надела шляпу, и мы вышли из "комнаты Орчи"; Их Величества шли по бокам от меня, а Великие княжны Ольга и Татиана - следом за нами. Могла ли я подумать в прежние, счастливые дни, что мне придется идти по этому коридору с разбитым сердцем и при подобных обстоятельствах? Десять лет я не видела от Императорской Семьи ничего, кроме любви. У меня на глазах росли Царские Дети, я была участницей их игр, их другом - и вот теперь вынуждена оставить Их среди враждебного, грозящего бедами окружения.

Россия успела лишить Их высокого положения, имущества и свободы; неужели ей нужно было лишить Их еще Аи друзей?

Мы медленно приблизились к площадке широкой лестницы. Нам предстояло сказать последнее "прости". Я пыталась сохранять мужество. Наступила тишина, нарушаемая лишь сдавленными рыданиями Татианы Николаевны. Ольга и Ее Величество были совершенно спокойны, но Татиана, которую большинство нынешних историков называют гордой и замкнутой, всецело отдалась своему горю.

На лестнице уже ждали два солдата. Императорская Семья окружила меня, я остановилась. Напрасны были все старания сдержать свои чувства. Мы прильнули друг к другу, но наши безутешные слезы не тронули холодные, как мрамор ступеней, на которых мы стояли, сердца мятежников.

- Пойдемте же, мадам, - проговорил один из солдат, схватив меня за руку.

Я повернулась к Государыне. Громадным усилием воли Она заставила Себя ободряюще улыбнуться мне. Затем голосом, в каждом звуке которого жили горячая любовь и искреннее религиозное чувство, произнесла:

- Лили, страдая, мы очищаемся для Небес. Прощание это не имеет значения. Мы встретимся в ином мире.

Солдаты повели меня вниз, но посредине лестницы я замедлила шаг и посмотрела назад. Их Величества и Их Высочества по-прежнему стояли там, где мы с ними расстались. Бесцеремонно подтолкнув меня, охранники стали спускаться вместе со мной. Я больше не могла видеть любимое лицо Государыни.

Подойдя к двери второго подъезда, я увидела нескольких офицеров и солдат, которые смеялись и переговаривались между собой. К подъезду уже подали два автомобиля. Стужа была лютая, ледяной ветер с воем налетал на стены Дворца, швырял мне в лицо колючие иголки снега. Я села в открытый автомобиль. Пришлось ждать Анну. Наконец, появилась и она; выглядела она ужасно, глаза распухли от слез. Двое офицеров расположились напротив нас, третий устроился рядом с шофером. Мы в последний раз взглянули на Императорский Дворец, где оста лось мое сердце.

Автомобиль быстро покатил к Императорскому павильону и перед ним остановился. Я поспешно вошла внутрь, высоко подняв голову... Пусть враги не подумают, что мне знакомо слово "страх". Проходя мимо группы солдат, я услышала, как один из них насмешливо произнес: "Погляди-ка, до чего заносчива!" Но я и виду не подала, что услышала ехидное замечание.

Императорский поезд уже стоял у платформы: Керенский и К0 не постеснялись завладеть Императорским имуществом и воспользоваться благами, которые сами недавно осуждали. Мы с Анной направились в салон и там сели. Вернее, села я, Анна же полулежала в кресле почти без чувств. В окно вагона был виден Дворец, я неотрывно смотрела на него до тех пор, пока поезд не отошел от платформы. Но и тогда, напрягая зрение, я пыталась разглядеть знакомые очертания здания, с которым было связано столько дорогих воспоминаний.

Неожиданно до меня дошло, что кто-то кричит и стучит по полу палкой. Я отпрянула от окна, чтобы узнать, в чем дело, и тут увидела Керенского, злобно уставившегося на меня.

- Послушайте, Вы! Почему не отвечаете, когда с вами разговаривают? - неистовствовал он.

Я взглянула на него, не говоря ни слова. Никто еще не обращался со мной таким образом! Женщина я высокая; возможно, мой рост (я смотрела на него сверху вниз) и невысказанное презрение заставили его поубавить тон.

- Просто я хотел уведомить вас о том, что я везу вас в дом предварительного заключения при Дворце правосудия, - продолжал-Керенский. - Оттуда вас переведут в другое здание (многозначительно произнес он эти слова), где вы и останетесь.

Я по-прежнему смотрела на него как на пустое место, и он ретировался в свое купе. Через десять минут мы прибыли в Петроград!

Адъютанты заставили Анну выйти первой, я шла следом. Проходя по вагонам, я увидела Керенского и еще какого-то человека, которые сидели, развалясь, в Императорских креслах! При виде меня Керенский выпрямился и со злобным любопытством окинул меня взглядом с головы до ног. В ответ я посмотрела на него, не скрывая своего презрения... В следующий момент нам приказали подняться в закрытую карету (тоже остаток Царской роскоши) и повезли в обществе адъютантов - совсем мальчиков, - которые с явным интересом разглядывали нас.

При виде революционных перемен, происшедших в Петрограде, я пришла в ужас. Куда подевался его мирный, благовоспитанный облик! Теперь город походил на пьяницу, только что вышедшего из запоя. Повсюду висели красные флаги, возле булочных выстроились длинные очереди раздраженных людей. При виде этого зрелища Анна очнулась, забыв о своем горе, и, совсем по-детски обрадовавшись, заметила:
- Вот видите, Лили. После революции стало ничуть не лучше.

Показав глазами на адъютантов, я пресекла ее дальнейшие критические высказывания и почувствовала глубокое удовлетворение, когда карета застряла сначала в одной, затем в другой куче грязного снега, покрывавшего улицы, которые давно не расчищались дворниками. Ни одного городового- закон и порядок перестали существовать, зато на углах улиц собирались группы странного вида личностей. Эти слонявшиеся без дела люди определенно были евреями... Ничего удивительного в том, что Петроград приобрел местечковый вид.

Перед Дворцом правосудия карета остановилась. Нескончаемыми коридорами нас привели в комнату на четвертом этаже. В комнате не было ничего, кроме двух кресел, небольшого стула и стола, на нем - графин с водой. Адъютанты сообщили, что если нам что-то понадобится,  мы сможем сообщить об этом часовым. Прежде чем они ушли, я обратилась к одному из них:
- Вы не смогли бы известить мою прислугу, что я нахожусь здесь?
- Это невозможно, - ответил он. - Зато в тюрьме, куда Вас отвезут потом, Вам разрешат раз в неделю встречаться со своими знакомыми.

Оба молодых человека ушли, Анна тотчас принялась плакать. Я было попыталась утешить ее, но у меня у самой не осталось сил: рядом не было никого из тех, ради кого следовало сохранять мужество!

В помещении было ужасно холодно, мы прижались друг к другу, охваченные невеселыми мыслями. Неожиданно в коридоре раздались выстрелы... Уж не предвестники ли это смерти? Вслед за выстрелами послышался грубый хохот. В комнату вбежал какой-то солдат.

- Ха-ха-ха! Струсили? - насмешливо произнес он. - Подумали, наверное, что вам крышка?"

Оставшись в этом наводящем уныние помещении, я думала о многом. Неожиданно я вспомнила, что у Анны была привычка носить с собой письма и фотографии. Я так и обмерла. Неужели она и сейчас осталась верна себе?

-Анна, - проговорила я, стараясь казаться беспечной. - Какие бумаги вы захватили с собой?

- Ах, множество, Лили, - ответила простушка. - У меня есть при себе несколько писем от Государыни, кое-какие письма от Григория и две его фотографии.

Очевидно, выражение моего лица выдало меня. Анна принялась хныкать:
- Ах, Лили, почему Вы такая мрачная? Неужели они станут с нами плохд обращаться? Что же нам делать?
- Вы должны отдать мне все Ваши бумаги.
- Но почему, Лили? - насупилась Анна.
- Потому, что держать при себе что бы то ни было, имеющее отношение к Ее Величеству и Распутину, опасно. Даже вполне невинные фразы могут быть истолкованы самым превратным образом... Ведь Вы не хотите навредить Ее Величеству?

Анна тотчас же отдала мне все письма, но возникла трудность - как побыстрей уничтожить их. Сжечь их было нельзя: в комнате не было печки. Поэтому я решила разорвать письма на мелкие кусочки и спустить их в уборную, которой нам разрешили пользоваться. Таким образом мне удалось избавиться от бумаг, которые наши тюремщики могли счесть "компрометирующими" документами!

Прошло какое-то время, показавшееся нам невыносимо долгим, в коридоре послышались шаги, распахнулась дверь, и в помещение вошел Керенский. Намеренно повернувшись спиной к Анне, он посмотрел на меня с прежним враждебным любопытством. Мы молча разглядывали друг друга. Наконец, он пожал плечами и обратился к одному из офицеров:
- Здесь чертовски холодно. Распорядитесь, чтобы поставили печку.

Не сказав больше ни слова, он вышел и еще долгое время разговаривал с кем-то в коридоре. После этого произошла смена караула. Солдат, оставшийся с нами, обратился ко мне:
-Ах, барышня. До чего же мне Вас жаль. Вы такая грустная. Что же Вы такое натворили?
- Ровным счетом ничего.
- Вот ужас-то. Какое они имели право арестовывать таких молоденьких дамочек, как Вы.
- Возможно, вышли новые законы, по которым нас следовало арестовать.
- Какие там новые законы! - рассмеялся караульный. - Скажете тоже... Не уверен, что от них будет какой-то прок. Как мы станем жить без Императора? Неужели вы думаете, что нам этого хотелось? Думаете, мы по своей воле присоединились к ним? Им пришлось применить силу. Мы были безоружны, и сопротивляться не было возможности.

Оказалось, что этот добрый юноша родом из Южной России. Когда же я ему сообщила, кто я такая и где находятся мои имения, он пообещал сделать для меня все, что угодно.

- Завтра я снова заступлю в караул, - заявил он. - Так что можете черкнуть письмецо, а я постараюсь его передать.

Наступил вечер, мы чуть ли не падали от голода и усталости. Нам принесли немного супа, но мы и ложки не могли проглотить. То и дело в комнату заглядывали солдаты и потешались над нами. Но смех их был все же лучше грубых шуток. Некоторые из них заставляли меня краснеть от стыда. Я дрожала при мысли, что их грубость может превратиться в нечто невообразимое. Мы захотели помыться, но сделать это оказалось невозможно - ни кувшина, ни таза в комнате не нашлось. Вода была только в графине. Открыв свой чемодан, я нашла вату и корпию, которую вместе с другими вещами положила туда Занотти. Налив воды в стакан, смочила вату и принялась обтирать лицо, которое затем вытерла марлей. К нашему удивлению, два знакомых нам адъютанта зашли к нам в комнату в сопровождении солдат в час ночи! Один из адъютантов обратился к Анне Вырубовой:
- Мадам, нам приказано увезти Вас отсюда.
- Ах, Лили! - простонала Анна, хватая меня за руку. - Не разрешайте им уводить меня. Не сможете ли Вы поехать со мной? Я боюсь уезжать в другую тюрьму без Вас.
- Вы не позволите мне сопровождать госпожу Вырубову? - спросила я у офицера.
- Приказ касается только госпожи Вырубовой, - ответил адъютант.

В этот момент вошел какой-то незнакомый офицер.

- Что за шум? - поинтересовался он. Адъютант объяснил, что происходит. - Как, здесь сама госпожа Вырубова? - воскликнул офицер. - Давненько мне хотелось взглянуть на нее... Которая из них Вырубова?

Адъютант указал на Анну, которая растерянно смотрела то на одного из них, то на другого.

- Поднимайтесь! - приказал офицер. Анна с кротким видом повиновалась и встала.
- Но в чем дело? - спросил офицер, немало удивившись.
- Я инвалид, - испуганно ответила Анна.
- Господи помилуй! - воскликнул офицер.

Больше он не произнес ни слова и только разглядывал

Анну наподобие ученого-натуралиста, изучающего доисторическое животное. Он не мог даже допустить и мысли, что это и есть пресловутая Анна Вырубова. Как и множество других людей - не только в России, но и в других странах далеко за ее пределами, - он представлял себе Вырубову совершенно иной. Наверное, он воображал, что встретит авантюристку из мелодрамы, этакую распутную интриганку, ловкую заговорщицу, хитрую наперсницу слабовольной Императрицы!

И что же он увидел на самом деле?

Перед ним стояла мнимая распутинская сообщница -крохотное дрожащее существо с миловидным лицом и жалобным детским голоском. Офицер глазам своим не верил.

- Так Вы хотите сказать, что Вы инвалид? - неуверенно проговорил он.
- После того как я попала в крушение, я всегда хожу с костылем, - беспомощно проронила Анна. - Разве я виновата в том, что случилось крушение поезда?
- Поразительно, - пробормотал офицер, по-прежнему разглядывая калеку. - Ну, пойдемте же.

Но Анна обхватила меня за шею и не хотела покидать меня. Послышались душераздирающие рыдания. Нужно отдать им должное, солдаты очень бережно обращались с этой бабочкой, угодившей под колеса автомобиля. Появилась стайка журналистов обоего пола, но одинаково растрёпанных и неухоженных. Они что-то торопливо записывали, посматривая полупрезрительно, полусочувственно на жалкую фигурку Анны, исчезавшую в темноте.