Баронесса София Буксгевден. Начало конца - конец


 

Глава XXV 
Убийство Распутина. Последние дни самодержавия, декабрь 1916 - март 1917 

Первым в надвигающемся катаклизме постра­дал Распутин. Ненависть к этому человеку, который, как предполагалось, был повинен в ошибках, совер­шаемых правительством, переросла в настоящую одержимость. Даже самые, казалось бы, уравнове­шенные люди поддались этому всепоглощающему чувству. Повсюду распространялись слухи (далеко не беспочвенные) о визитах к Распутину различных влиятельных людей — таких, например, как Прото­попов. Говорили также, что Распутин имел обыкно­вение посылать этим чиновникам короткие безгра­мотные записки, требуя их помощи. Все эти слухи лишь укрепили веру в тайное могущество Распути­на, тем более что сам «старец» любил при случае при­хвастнуть своим влиянием на власть имущих. 

Неприязнь к нему возросла до такой степени, что в конце концов группа заговорщиков, в которую входили депутат Думы Пуришкевич, князь Феликс Юсупов, великий князь Дмитрий Павлович и неко­торые другие лица, решила убить Распутина. Было не так-то легко заманить старца в ловушку, посколь­ку по приказу Протопопова его постоянно охраняли полицейские и сыщики. Тогда князь Феликс Юсу­пов, хороший знакомый Распутина, пригласил его к себе в дом на вечеринку, которая якобы должна была состояться 29 декабря 1916 года. 

История об этом убийстве рассказывалась так часто, что нет смысла повторять ее заново. Достаточ­но будет сказать, что вначале Распутину предложи­ли отравленное вино, причем убийцы и не догады­вались о том, что алкоголь нейтрализовал действие того яда, которым они воспользовались. Выпив до­зу — предположительно смертельную — их жертва осталась жива. Тогда князь Юсупов и Пуришкевич привели Распутина в соседнюю комнату, и, пока он восхищался старинным распятием, несколько раз выстрелили ему в спину. Однако сильная консти­туция Распутица сумела справиться даже с этим; и когда князь Юсупов вернулся в комнату, чтобы убрать тело, то обнаружил, что «старец» поднялся на ноги и, шатаясь, идет по комнате. В него снова стреляли — на этот раз с большим эффектом. Затем тело погрузили в машину и отвезли к Неве (там оно было сброшено в прорубь). Сила течения увлекла те­ло под лед, и лишь спустя несколько дней его приби­ло к берегу. Очевидно, Распутин был еще жив, ког­да его бросали в воду, потому что веревки, стягивав­шие его тело, оказались развязаны, а закоченевшие руки были сложены так, как если бы «старец» хотел перекреститься. 

Когда в дом к князю Юсупову прибыла полиция, чтобы выяснить, что за выстрелы раздавались здесь среди ночи, князь ответил, что они застрелили со­баку. Организаторы убийства на время затаились; некоторые даже отрицали, что им что-либо извест­но о случившемся. Несмотря на цензуру, история об исчезновении Распутина немедленно попала в прес­су и стала настоящей сенсацией. Несмотря на то что в основе этого убийства лежали прежде всего пат­риотические чувства, сам этот поступок оказался первым (пусть и косвенным) ударом по престижу им­ператора — первой искрой грядущего пожара. Соб­ственно говоря, это было ни чем иным, как судом Линча — насильственной передачей суда и следст­вия в частные руки. 

Официального расследования не проводили — ввиду вовлеченных в происшествие лиц. Император­ский указ наложил вето на судебную процедуру, благодаря чему убийцы старца остались безнаказан­ными. Тем не менее по приказу императора князь Юсупов и великий князь Дмитрий Павлович поки­нули Петербург: первый отправился в одно из своих имений, а второй — на Кавказский фронт. Все члены императорской семьи подали прошение его величе­ству, умоляя его простить великого князя и позво­лить ему остаться в Петрограде в связи с состояни­ем его здоровья, но император решительно отказал, сделав на полях петиции замечание: «Ни у кого нет права совершать убийство». 

После первого — самого ужасного — момента, когда пришло известие об исчезновении Распути­на, к императрице вернулось ее обычное самообла­дание. В это время она как раз давала аудиенцию петроградским дамам, и в перерыве между приема­ми госпожа Вырубова сообщила ей о случившемся. Я ничего не знала об этом событии и пришла к ее величеству, чтобы сообщить, что в приемной ее ожи­дает еще одна дама. Войдя, я услышала, как за Вы­рубовой закрылась дверь, сама же императрица со­храняла свое обычное спокойствие. Я сказала ее величеству, что Вера Нарышкина (до замужества Витте) ожидает приема, и императрица велела про­сить ее. Госпожа Нарышкина говорила с императри­цей об организации мастерской для солдат-инвали­дов, причем, как вспоминала позднее сама Нарыш­кина, императрица проявила неподдельный интерес к этому вопросу, вникая во все детали предстоящей работы. 

Тело старца было перевезено в Царское Село, где его и похоронили. Позже на этом месте Вырубова предполагала построить часовню для солдат-инва­лидов. Рано утром император, императрица, их до­чери, госпожа Вырубова и отец Александр отправи­лись на похороны. Затем императрица, собравшись с силами, поочередно посетила бесчисленные рож­дественские елки: для слуг, для эскорта и для гос­питалей. Когда же во дворец явился Протопопов с сообщением о предполагаемом заговоре с целью убийства ее величества, императрица была уже со­вершенно спокойна и невозмутима. Она лишь спро­сила у меня, не боюсь ли я выезжать вместе с ней на прогулки. Разумеется, я решительно отвергла это предположение. Но я заметила, что с тех пор она редко брала с собой меня или графиню Гендрикову. Больше всего императрица беспокоилась за Выру­бову, которую ненавидели почти так же сильно, как и самого Распутина. Императрица даже организова­ла ее переезд во дворец, чтобы тем самым обеспечить безопасность своей подруги. Однако особых причин для беспокойства уже не было, поскольку после убий­ства Распутина Вырубова перестала играть роль свя­зующего звена между ним и императрицей, что и слу­жило главной причиной недовольства публики. 

Теперь письма с угрозами начали сыпаться на саму императрицу. Видя такое к себе отношение, она чувствовала лишь печаль и усталость. В письмах к друзьям она называла себя «старой женщиной», а ее тревога за Вырубову проглядывает в ее письме к Анастасии (Настеньке) Гендриковой: «Попытайся хотя бы на минутку представить, каково это — осо­знавать, что твой друг подвергается ежедневной, ежечасной опасности быть убитой. Но милость Гос­пода безгранична...» 

Смерть Распутина стала для императрицы тяже­лым ударом. Именно в нем она видела спасение для своего сына. Имея возможность в любой момент об­ратиться к целителю, она могла хоть ненадолго от­бросить свою тревогу за мальчика. 

Теперь же, как ей казалось, дни ее сына были со­чтены. К тому же старец незадолго до смерти ска­зал ей: «Когда уйду я, уйдете и вы» — намекая тем самым на падение империи. Что же теперь должно было случиться? 

Незадолго до Нового года император вновь отбыл в Ставку. Императрица чувствовала себя слишком подавленной и нездоровой, чтобы присутствовать на традиционном новогоднем молебне, который отслу­жили в полночь 31 декабря в небольшой часовне Александровского дворца. 

В Петрограде с каждым месяцем все острее чув­ствовался недостаток топлива и продовольствия. Ме­ры по улучшению ситуации оказались недостаточ­ными, и теперь перед булочными каждый день вы­страивались многочасовые очереди. Императрица по-прежнему считала, что кризис в стране вскоре благополучно завершится и что спустя несколько недель, когда в город подвезут продовольствие, об­становка вновь нормализуется. 

В конце ноября 1916 года князь Владимир Михай­лович Волконский, бывший вице-председатель Думы, сообщил мне, что управление продовольственным транспортом налажено так плохо, что к середине февраля население Петрограда останется без муки. Это вполне способно привести к голодным бунтам в столице, что, с учетом сложившейся в стране край­не напряженной ситуации, может нанести серьезный удар по безопасности трона. Князь Волконский хо­тел встретиться с императрицей, чтобы предупредить ее об опасности, о чем я и сообщила ее величеству. Императрица всегда симпатизировала князю Вол­конскому. В детстве он был товарищем игр импера­тора, а теперь работал вместе с великой княжной Ольгой Николаевной в одной из ее благотворитель­ных комиссий. Но князь был в то время помощни­ком министра внутренних дел Протопопова, поэтому императрица сочла невозможным принять «второ­го за спиной первого», поскольку, как ей казалось, это можно будет счесть некоей интригой против са­мого министра. Волконский так и не получил ауди­енции у ее величества. 

Император намеревался сформировать «Минис­терство народного доверия» в январе 1917 года, но, учитывая то лихорадочное состояние, в котором на­ходилась вся страна, решено было перенести этот план на более позднее время. 

Год начался в атмосфере беспокойства и уныния. Император вернулся в Царское Село после Нового года и оставался там вплоть до 8-го марта. Он был встревожен и обеспокоен. Приезжали и уезжали министры. Император давал аудиенции и занимал­ся делами, которые накопились за время его пребы­вания в Ставке. Даже внешне император сильно из­менился. Теперь он выглядел бледным и измучен­ным, к тому же за последние месяцы он очень силь­но похудел. В его глазах постоянно присутствовало выражение грусти и беспокойства, лоб прорезали глубокие морщины, а под глазами появились меш­ки — явный признак сердечного недомогания. 

Его присутствие было большой поддержкой для императрицы. Вырубова и Лили Ден также находи­лись при ней гораздо больше времени, чем прежде. Вырубова жила теперь в Александровском дворце. В своих апартаментах она трижды устраивала не­большие музыкальные вечера для великих княжон. Приходили на эти вечера и император с императри­цей. Помимо них Вырубова приглашала обычный круг знакомых: Лили Ден, Эмму Фредерике с ее сест­рой, госпожу Воейкову, несколько девушек, а так­же тех офицеров «Штандарта», которые были в это время в Царском Селе, князя Долгорукова, герцога Александра Лихтенбергского и меня. Играл румын­ский оркестр, но, несмотря на то что великие княж­ны от души радовались таким переменам в их моно­тонном существовании, настоящего веселья на этих вечерах не было. Всех угнетало мрачное предчув­ствие грядущей катастрофы, и во всех песнях, каза­лось, проскальзывали грустные нотки. Я ясно пом­ню выражение беспокойства на лице императора и невыразимую грусть в глазах императрицы. 

Обстановка в столице накалилась настолько, что император решил остаться в Царском Селе, чтобы вплотную заняться вопросами внутренней полити­ки. Император чувствовал, что недовольство в ты­лу грозило сорвать все наши замыслы, связанные с дальнейшим ведением войны. День и ночь он ду­мал лишь о том, как привести Россию к победе, по­скольку понимал, что от исхода этой битвы зависело, останется ли Россия по-прежнему великой державой. 

Верность императора нашим союзникам никог­да и ни у кого не вызывала сомнений. Он возлагал свои надежды на большое наступление, планировав­шееся на весну этого года как на российском, так и на французском фронте. В течение всей зимы на­ши армии готовились к этому наступлению, причем в систему их организации было внесено много но­вого. Именно в связи с той реорганизацией импера­тора (против его воли) убедили вернуться в Ставку 8 марта. Император решился ехать — и то лишь на короткое время — лишь после того, как получил срочную телеграмму от генерала Алексеева. Я на­ходилась возле императрицы в тот момент, когда император пришел к ней с телеграммой в руке. Он попросил меня остаться и сказал императрице: «Ге­нерал Алексеев настаивает на моем приезде. Не пред­ставляю, что там могло случиться такого, что потре­бовалось мое обязательное присутствие. Я съезжу и проверю лично. Я не задержусь там дольше чем на неделю, так как мне следует быть сейчас именно здесь». 

Был ли это заговор? Бог знает! Но революция произошла именно в течение этих восьми дней. Ес­ли бы император находился в это время в Царском Селе, то Родзянко мог бы напрямую связаться с ним, и тогда вся правительственная машина находилась бы в ведении императора. Революцию, которая на­чалась с восстания в Петрограде, удалось бы пода­вить в зародыше, а это избавило бы страну от всех последующих трагедий. 

После отъезда императора цесаревич и великая княжна Ольга Николаевна заболели корью, кото­рую они подхватили от одного из друзей цесареви­ча, проведшего все выходные во дворце. Девятого и десятого марта императрица устраивала дипло­матический прием, заранее предупредив всех тех, кто мог опасаться инфекции. 

В первый раз за много лет императрица приня­ла представителей дипломатического корпуса. Обыч­но она чувствовала себя слишком плохо, чтобы при­сутствовать вместе с императором на новогодних приемах, так что нередко иностранные министры приезжали и уезжали, так и не повидав императ­рицу. В этот год ее здоровье немного улучшилось, поскольку она уже не так сильно утомляла себя ин­спекционными поездками. Это позволило ей при­нять в полном составе всех министров и секретарей иностранных миссий, с которыми она прежде еще не встречалась. 

В Петрограде бастовало уже большинство рабо­чих. Повсюду вспыхивали небольшие бунты, вы­званные недостатком продовольствия. Атмосфера в столице накалялась все сильнее. Десятого марта датский министр, мсье де Скавениус, сказал мне, что ситуация в Петрограде крайне напряженная. Его слова сильно встревожили меня, так как все мы во дворце убаюкивали себя заверениями, что во вре­мя войны невозможны никакие восстания. А при­дворные из свиты императора всячески укрепляли это мнение. 

Дипломатический прием прошел, как всегда, очень торжественно: впереди представителей ино­странных миссий выступали церемониймейстеры, скороходы в отделанных перьями шляпах и слуги в ливреях с золотыми галунами. Императрица была очень приветлива со всеми, так что все дипломаты разъехались из дворца под впечатлением ее обаяния. Этот прием оказался последним мероприятием во дворце, поскольку спустя пять дней Российская Империя перестала существовать. 

Глава XXVI 
Мартовская революция 1917 года 

В Петрограде забастовочное движение распро­странялось от одной фабрики к другой, а «аполитич­ные» рабочие присоединялись к своим мятежным товарищам по мере того, как в столице все острее ощущалась нехватка продовольствия. Недовольство политикой правительства постепенно вылилось в прямую враждебность по отношению к монархии. Теперь недовольство и враждебность выражались открыто, грозя в любую минуту обратиться против всех, кто имел какое-либо отношение ко двору. Я лично видела надпись «Долой царя!», написан­ную на стене штаб-квартиры неподалеку от Зимне­го дворца. Эту надпись стерли, но она вновь появи­лась там на следующее утро. Четвертого марта, в то время как мой экипаж попал в затор на улице, какой-то прохожий умышленно плюнул в открытое окно — теперь уже никто и не пытался скрывать свою враждебность. 

Ни придворные в Царском Селе, ни тем более императрица не осознавали всей тяжести сложив­шейся ситуации. Поворот событий был столь неожи­данным, что графиня Гендрикова, одна из фрейлин императрицы, 11 марта отправилась в четырехднев­ное путешествие на Кавказ — навестить свою боль­ную сестру. В день своего прибытия она услышала о революции в Петрограде и тут же поспешила назад. Она прибыла в Царское Село 22 марта и потом пос­тоянно находилась рядом с императрицей. 

Придворные полагали, что все эти забастовки, подобно предыдущим, вызваны недовольством на­селения недопоставками продовольствия и что по мере поступления новых запасов забастовочное дви­жение постепенно сойдет на нет. Протопопову уда­лось убедить в этом императрицу. Он также уверил ее, что полиция предприняла все необходимые меры для подавления бунтовщиков. Именно в этот период Алексей Николаевич и Ольга Николаевна опасно заболели корью. Вскоре болезнь перекинулась на Татьяну Николаевну и госпожу Вырубову. 

Так как комнаты госпожи Вырубовой находи­лись в дальнем конце дворца, императрице прихо­дилось в течение дня бегать из комнат детей к поко­ям подруги и обратно. Одиннадцатого марта, когда в Петрограде бунтовщики уже вышли на улицы, им­ператрица принимала во дворце профессора Мадсена из Копенгагенского института по изучению сы­воротки, который прибыл для того, чтобы обсудить возможность расширения производства в России противостолбнячной сыворотки. 

В понедельник, 12 марта, я позвонила по прось­бе императрицы в Петроград, госпоже Сазоновой (это было в 9 часов утра) и пригласила ее приехать на завтрак в Царское Село. Госпожа Сазонова ответи­ла, что нет никакой возможности добраться до стан­ции. На улицах шли сражения, а Преображенский полк, чьи казармы находились прямо напротив ее дома на Кирочной, присоединился к мятежникам, и теперь там слышна стрельба из пулемета. Ее брат, сенатор Нейгардт, в доме которого она находилась, продолжил разговор со мной. Он выяснил, что нам во дворце ничего не известно о происходящем в сто­лице, и дал мне полный отчет о событиях прошлой ночи и о том, что Преображенский, Павловский и Во­лынский полки присоединились к мятежникам. Се­натор также попросил меня рассказать обо всем им­ператрице. 

Я сразу же направилась в комнату ее величества. Она была еще в постели, но ее горничная, Магдали­на Занотти, передала ей, что я очень хотела бы с ней поговорить. Императрица тотчас предложила мне войти. Я пересказала ей все, что сообщил мне Ней­гардт. Она выслушала с полным самообладанием, заметив лишь, что если войска взбунтовались, то «это конец всему». Она немедленно занялась своим туалетом, попросив меня послать кого-нибудь за пол­ковником Гротеном — комендантом дворца в отсут­ствие генерала Воейкова. 

Гротен сообщил императрице, что, хотя несколь­ко полков в Петрограде взбунтовались, гарнизон в Царском Селе по-прежнему верен своему государю и что о событиях прошлой ночи сообщили в Став­ку, и теперь по приказу императора в Петроград прибывает генерал Иванов с войсками, которые должны подавить мятеж в столице. Днем раньше граф Бенкендорф звонил генералу Воейкову в Став­ку, спрашивая, какими будут указания императора на случай ухудшения ситуации. Генерал Воейков ответил, что «согласно его информации, известия о беспорядках сильно преувеличены». Император отправил генерала Иванова с «батальоном Святого Георгия» на подавление мятежа, и ему бы не хоте­лось, чтобы императрица покидала Царское Село до того момента, как опасность станет неминуемой, поскольку сам император возвращается во дворец (от Могилева до Царского Села было двадцать шесть часов пути). 

Генерал Воейков был настроен очень оптимис­тично, и ему удалось внушить императрице тот же оптимистичный взгляд на вещи. Их величества так часто слышали сообщения об опасных заговорах, что оба в какой-то мере стали фаталистами. Они также склонялись к мысли, что в данный момент опасность намеренно преувеличивалась теми, кто хотел удержать их в безопасности в Царском Селе. Генерал Ресин, командующий сводным полком, из которого формировалась внутренняя охрана дворца, подчинялся непосредственно генералу Воейкову. Ресин говорил мне в январе 1917 года, что его очень беспокоит моральное состояние дворцовой охраны, так как революционная пропаганда проникла да­же в их ряды. Департамент полиции также делал ему серьезные предупреждения. Ресин доводил все это до сведения Воейкова, но, к отчаянию генерала, его шеф не отнесся к этой информации всерьез. По­этому вполне естественно, что император не обра­щал внимания на намеки частных лиц, коль скоро министр внутренних дел и генерал Воейков, отве­чавшие за его личную безопасность, заверяли его в отсутствии какой-либо реальной опасности. 

Одиннадцатого марта императрица телеграфи­ровала императору и очень встревожилась, не по­лучив ответа. С этого момента и до приезда импера­тора всякое общение между ними оказалось прерван­ным. Затем ее величество написала императору, умоляя его пойти на политические уступки, — это пись­мо было передано жене одного офицера, которая пообещала отдать его непосредственно императо­ру. Но это послание достигло императора слишком поздно, и он уже не мог ни ответить на него, ни по­следовать его советам. 

Двенадцатого марта обстановка в Царском Селе в целом оставалась спокойной. Императрица попро­сила своих фрейлин продолжать работу на складе, стараясь тем самым избежать какой бы то ни было паники. Сама она провела весь день со своими боль­ными детьми, которым становилось все хуже и ху­же. Вечером 11 марта она писала мне о состоянии их здоровья: 
У Ольги температура 39.9, у Татьяны — 39.3; у Алексея — 40; у Ани [госпожи Вырубовой] — 40.3. Во время кори высокая температура — это нор­мально, и сыпь выступила очень сильно. Благода­рение Господу, ни у кого пока нет никаких ослож­нений. Да, разумеется, очень тяжелое время. Но вера поддерживает нас. Целую — спи спокойно! 

Вскоре, однако, начались и осложнения: у Тать­яны Николаевны воспалились уши, а у Ольги Ни­колаевны развился перикардит. Великая Анастасия вскоре присоединилась к своим больным сестрам, тогда как великая княжна Мария продер­жалась на несколько дней дольше. Она постоянно находилась возле своей матери, выступая, по словам императрицы, в качестве ее «ног» — Мария Нико­лаевна разносила послания императрицы (электри­чество отключили, и лифты не работали с 13 марта) и старалась убедить свою мать хоть немного отдохнуть. 

За те дни, когда она была единственной опорой сво­ей матери, великая княжна превратилась из ребен­ка во взрослую женщину. 

Двенадцатого марта вопрос о необходимости отъ­езда императрицы из Царского Села обсуждался графом Бенкендорфом и полковником Гротеном (им­ператрица тогда ничего об этом не знала). Граф и полковник так и не пришли ни к какому решению, поскольку им было известно, что сама императрица не желает уезжать, а от императора не поступало на этот счет никаких указаний (в то время все пола­гали, что он уже возвращается в Царское Село). 

В тот же самый вечер председатель Думы Родзянко позвонил графу Бенкендорфу под предлогом того, что ему хотелось знать о состоянии здоровья цесаревича (слухи о смерти которого циркулирова­ли в это время по Петрограду). На самом же деле Родзянко настоятельно советовал императрице уехать вместе с детьми из Царского Села, поскольку ситуа­ция приняла настолько серьезный характер, что для ее нормализации требовались уже чрезвычайные меры. 

Императрица сказала мне, что отъезд был бы «похож сейчас на бегство», к тому же, она опасалась перевозить своих детей, пока те находились в таком тяжелом состоянии. Однако утром 13 марта она ска­зала мне, чтобы я начала, «не торопясь, паковать свои вещи, чтобы можно было при необходимости сразу уехать вместе с императорской семьей из двор­ца» . В это утро вновь был поднят вопрос об отъезде императрицы, но, как оказалось, — слишком позд­но. Когда граф Бенкендорф поинтересовался у ко­мандующего железнодорожным батальоном, смо­жет ли императорский поезд немедленно прибыть из Петрограда в Царское Село для отъезда императ­рицы (заметив в. то же время, что на сборы придвор­ным потребуется четыре часа), то командующий ответил, что даже если бы ему удалось доставить по­езд из столицы, за эти самые четыре часа события способны зайти так далеко, что поезд просто могут не пропустить дальше по линии. Если бы императ­рица и ее дети отправились в путь 12-го или рано утром 13-го на обычном поезде, они, скорее всего, успели бы застать императора в Могилеве или встре­тились бы с ним по дороге. 

У императрицы до сих пор не было никаких из­вестий от императора, и она лишь с большим трудом могла справляться со своим беспокойством. Импе­ратор обычно отвечал на ее телеграммы в течение двух часов, поэтому его молчание оказалось для нее свидетельством того, что ситуация стала угрожаю­щей и за пределами Петрограда. В это время госпо­жа Ден предложила императрице свою помощь в ухо­де за больными. Ее сочувствие и спокойствие стали для императрицы настоящей поддержкой в это не­легкое время. Из всех придворных дам только я и чтица императрицы, госпожа Шнейдер, находились на тот момент во дворце. Госпожа Нарышкина бы­ла тогда в Петрограде. Она смогла прибыть в Царс­кое Село лишь 20 марта. Графиня Гендрикова уеха­ла к больной сестре на Кавказ. Генерал Ресин, гене­рал Добровольский и полковник Гротен были все это время во дворце, так же, как и доктора Боткин и Деревенко и наставник цесаревича Пьер Жильяр. Граф Апраксин прибыл по просьбе графа Бенкендорфа утром 13 марта, а сами граф и графиня Бенкендорф 13-го вечером переехали из здания Лицея во дворец и поселились в комнатах графини Гендриковой. 

Императрица встречалась с господами из свиты и со мной несколько раз в течение дня. Эти встречи происходили в «нейтральной» комнате, чтобы из­бежать дальнейшего распространения инфекции. По своей давней привычке императрица посылала мне небольшие записки. Она всегда предпочитала писать и не любила общения по телефону. Ее друзья и придворные обычно получали от нее такие коро­тенькие записки, в которых содержались ее распо­ряжения или комментарии к заинтересовавшим ее событиям. 

Новости, которые передал приехавший из Пет­рограда граф Апраксин, оказались очень тревож­ными. Почти все полки в столице присоединились к мятежникам. Правительство укрылось в Адми­ралтействе под защитой немногих оставшихся вер­ными присяге войск. Министры непрерывно засе­дали — что, впрочем, не привело ни к каким ре­зультатам, так как исполнительная власть была вырвана из их рук. Дума проигнорировала указ им­ператора о временном перерыве в работе (этот указ был издан еще до того, как события приняли необ­ратимый характер) и взяла на себя руководство те­кущей ситуацией. 

Вечером 13 марта гарнизон Царского Села, до этого момента не соглашавшийся примкнуть к мя­тежникам, покинул свои казармы и промаршировал по улицам, беспорядочно стреляя в воздух. Внача­ле они отправились к местной тюрьме и освободили всех находящихся там заключенных. Это были по большей части воришки, поскольку в тюрьме, рас­положенной неподалеку от императорской резиден­ции, не содержались никакие серьезные преступ­ники. Затем солдаты разграбили находящиеся по соседству винные лавочки, после чего несколько ты­сяч мятежников (по большей части пьяных) собра­лись перед Александровским дворцом. Они хотели захватить императрицу и наследника и передать их в революционный штаб Петрограда. Беспорядоч­ная и дикая стрельба переполошила охрану дворца. Эта охрана состояла из двух батальонов Сводного полка, одного батальона военно-морских сил — чис­ленностью 1200 человек, двух казачьих эскадро­нов, одной роты Первого железнодорожного полка и военно-полевой батареи из Павловска под коман­дованием графа Ребиндера. 

Мне вновь пришлось сообщить императрице о мя­теже в войсках. В это время она находилась у боль­ных, и, когда я поднялась наверх, она как раз пере­ходила из одной комнаты в другую. Она совсем не была испугана, однако очень болезненно восприняла известие о том, что гарнизон Царского Села, в чьей преданности она была уверена, тоже перешел на сто­рону мятежников. Императрица сразу же пошла к детям и сказала им, что в Царском Селе проходят военные маневры (благодаря такому известию они должны были без страха слушать звуки выстрелов). Затем она попросила меня позвать господ из свиты и сама сошла вниз, чтобы обсудить ситуацию с гра­фом Апраксиным и генералом Ресиным. Императ­рице была невыносима сама мысль о том, что из-за нее может пролиться кровь, поэтому она очень про­сила, чтобы войска, защищающие дворец, ничем не провоцировали мятежников. Именно поэтому со стороны дворцовой охраны не было сделано ни од­ного выстрела. 

Императрица набросила поверх своего белого платья медсестры подбитый мехом черный плащ и в сопровождении великой княжны Марии и графа Бенкендорфа сама отправилась осматривать посты дворцовой охраны. Она прошла во внутренний двор, а затем спустилась в подвал дворца, куда солдаты по очереди приходили погреться. Императрица от­метила, обращаясь к солдатам, как высоко она це­нит их верность своему долгу. Она добавила также, что прекрасно знает: в случае необходимости они, не задумываясь, встанут на защиту наследника; но, добавила императрица, она также надеется, что им все-таки удастся избежать кровопролития. 

Это была незабываемая сцена. Было совершенно темно, если не считать слабого мерцания снега под луной и отблесков на полированных стволах винто­вок. Отряды выстроились во дворе в военном по­рядке: первый ряд опустился на колено, пригото­вившись к стрельбе, остальные же стояли сзади, так­же с винтовками наизготовку (на случай внезапной атаки). Императрица и ее дочь скользили подобно теням от одной линии к другой, а на заднем плане тускло отсвечивала огромная масса белого дворца. Где-то неподалеку слышалась беспорядочная стрель­ба. Взбунтовавшиеся отряды уже достигли так на­зываемой «Китайской деревни» неподалеку от боль­шого дворца. Казачьи патрули сообщили, что мя­тежники не собираются идти дальше, поскольку до них дошли слухи, что для охраны дворца были стя­нуты значительные силы, а на крыше установлены пулеметы. Все эти слухи не имели под собой ника­кого основания, однако они оказались спасительны­ми для защитников и обитателей дворца, так как мятежники решили отложить свою атаку на утро. 

Внутри дворца ночь прошла очень напряженно. Все прислушивались к выстрелам, а казаки сообщили, что захваченный мятежниками бронепоезд всю ночь патрулировал железнодорожную линию между Петроградом и императорской станцией в Царском Селе. По слухам, мятежники собирались захватить императрицу и ее детей, а затем удерживать их в ка­честве заложников, если удача отвернется от вос­ставших. Позже ходили слухи о том, что мятежники поклялись убить императрицу. 

Бенкендорфы, граф Апраксин и я провели всю эту ночь в комнатах императрицы, чтобы быть ря­дом с ней на случай внезапной атаки. Затем к на­шей компании присоединился еще один человек — адъютант императора граф Адам Замойский. Граф, услышав об опасности, грозящей императрице и ее детям, с большим трудом выбрался из столицы и при­был в императорский дворец, пройдя при этом часть пути пешком. Он оставался во дворце до тех пор, пока не был отозван приказом, поступившим из Став­ки. Я тем более хочу отметить поступок графа, ко­торый, не колеблясь, пришел на помощь императ­рице, что он был одним из тех адъютантов императо­ра, кого ее величество знала очень плохо. Немного позже во дворец прибыл другой адъютант импера­тора — полковник Линевич. Вечером императрицу отвезли в ее кресле к госпоже Вырубовой, которая была напугана звуками выстрелов. 

Вырубова чувствовала, что от нее что-то скры­вают, но в то время это было совершенно необходи­мо, поскольку известие о случившемся могло под­нять и без того высокую температуру больной еще выше. Я шла вслед за императрицей по огромным, темным залам (революционеры выключили элект­ричество и воду, поступавшие во дворец) — и наши шаги жутким эхом отдавались в пустых комнатах. 

По пути мы не встретили ни души: все слуги, забо­тившиеся о хозяйстве, сбежали, и во дворце остались лишь члены личной свиты императрицы. 

И даже в этот тяжелый момент императрица думала прежде всего о других. Она постаралась ус­покоить старую графиню Бенкендорф, а вечером, когда мы с графиней готовились устроиться на ночь на диванах в зеленой гостиной, ее величество внезапно вошла в комнату с подушками и одеяла­ми из своей собственной спальни. Она сама прошла к себе в комнату, но так и не уснула — лишь отдох­нула в течение нескольких часов, пока великая княж­на Мария, совершенно измученная тревогами и за­ботами прошлых дней, спала на своей кровати, ко­торая стояла рядом с кроватью императрицы. 

В течение этой ночи ее величество несколько раз приходила к нам с графиней, чтобы выяснить, нет ли каких новостей о происходящем за стенами двор­ца или об императоре. В один из таких приходов императрица принесла немного печенья и фруктов для графини — она всегда держала какое-то коли­чество их в своей спальне, чтобы можно было поесть во время бессонных ночей. Тогда же я заметила, на­сколько незначительны были для нее в тот момент какие-то обыденные мелочи: так, она даже не заме­тила, что не надела свои туфли и пришла к нам (как и лежала) в одних чулках. 

В какой-то момент мы с графиней услышали внезапный шум тяжелых шагов на балконе за ком­натами императрицы. И я, и графиня сразу же по­думали о том, что нападающие прорвали линию обороны и пришли захватить императрицу. Я на­правилась к балконной двери, попросив графиню Бенкендорф отвести императрицу наверх к детям, пока я буду вести переговоры с солдатами. К моему огромному облегчению, я обнаружила, что человек, поднявший столько шума, был одним из моряков охраны. Он плохо представлял себе планировку двор­ца и потому, направляясь греться в подвал (на ули­це в то время было 22 градуса ниже нуля), по ошиб­ке свернул не в том направлении. 

Господа из свиты всю ночь обходили коридоры и время от времени посещали караульную. Было из­вестно, что император покинул Могилев, и в шесть утра императрица вновь пришла к нам, чтобы узнать, нет ли каких новостей о «нем». Но никто ничего не знал, и потому мы все были крайне встревожены. Императрица побледнела еще больше, когда графи­ня Бенкендорф совсем некстати заметила: «А ведь сегодня первое марта» — это была годовщина убий­ства Александра II! Императрица собралась с сила­ми и ответила: «Должно быть, какие-то проблемы в пути. Поезд скоро прибудет». Но лишь в восемь утра 14 марта Гротен выяснил, что поезд императо­ра был задержан на станции Малая Винтера и на­правлен в Царское село по гатчинской дороге. 

К счастью для нас, мятежники не стали атако­вать сам дворец. Попробуй они это сделать, они бы легко добились успеха, поскольку войска охраны находились в то время в полном смятении. Прежде чем были созданы патрули из казаков эскорта, ни­кто не знал, где именно находятся нападающие и куда они сейчас движутся. Не существовало также плана защиты дворца. Большое беспокойство вы­звали слухи о том, что революционеры установили в «Софии» (часть Царского Села) два осадных орудия, намереваясь использовать их при осаде дворца. Если бы они это сделали, дворец был бы полностью раз­рушен. К счастью, у них не оказалось снарядов, но мы тогда еще ничего об этом не знали. 

Четырнадцатого марта мы еще не получили ни­каких известий о судьбе императора. Стрельба за стенами дворца постепенно стихла. Мятежники ре­шили присоединиться к своим товарищам в Петро­граде и там уже подождать развития событий. Три­надцатого марта императрица послала за великим князем Павлом, дядей императора. Позднее великая княжна Мария, находившаяся в соседней комнате, говорила мне, что беседа их протекала очень бурно, и императрица резко отзывалась о том обстоятель­стве, что все войска Петроградского округа были сформированы из рабочих с соседних фабрик. Не­смотря на столь бурное объяснение, великий князь Павел (он был убит большевиками 29 января 1919 года) отнесся к императрице с большой добротой, а позднее он и его жена, княгиня Палей, несколько раз писали их величествам во время их заключения. 

В течение этих дней обитатели дворца могли по­лучать информацию о ситуации в столице лишь из кратких разговоров по частному телефону, который соединял Зимний дворец в Петрограде с Александ­ровским дворцом в Царском Селе. Однако люди, на­ходящиеся в Зимнем дворце, знали лишь то, что происходило в непосредственной близости от них. Двое слуг пришли к нам из столицы пешком — поезда по этой линии больше не ходили. Эти люди рассказали нам об убийстве офицеров и полицейских, свидете­лями чего были либо они сами, либо их родственни­ки. Другие утверждали, что Дума взяла ситуацию под контроль, и теперь следует ожидать улучшения обстановки. Никто ничего не знал толком, и до тех пор, пока не начали выходить газеты, не было ни­какой возможности получить более-менее достовер­ную информацию. 

В самом Царском Селе солдаты внутри дворца и за его стенами заключили нечто вроде перемирия: мятежники согласились повременить с атакой, так как стало известно, что два делегата от Думы отпра­вились на встречу с императором. Что же касается солдат охраны, которые носили в качестве отличи­тельного знака белые повязки на рукавах, то они пообещали проследить за тем, чтобы никто за это время не смог покинуть дворец. 

Четырнадцатого марта великий князь Павел прислал императрице на подпись проект манифес­та о даровании Конституции. Некоторые из великих князей уже подписали эту бумагу. Но императрица отказалась поставить под ней свою подпись. Она сказала мне, что, хотя она лично и убеждена в необ­ходимости уступок, тем не менее считает, что под­писать сейчас эту бумагу означало бы «поступить во­преки своим собственным убеждениям». 

«Я не правитель, — отметила императрица, — и не имею никаких прав брать на себя инициативу в отсутствие императора. К тому же подобная бума­га может оказаться не только незаконной, но и бес­полезной». 

Этой же ночью из Ставки прибыл генерал Ива­нов. Его встреча с императрицей состоялась уже в два часа пополуночи. Генерал Иванов был послан с войсками на подавление мятежа в столице. Свои войска генерал оставил в Вырице, примерно в 20 верстах. Генерал просил разрешения императора использовать солдат, защищающих дворец, для охра­ны тыла — на то время, пока он будет продвигаться к Петрограду с батальоном Святого Георгия. Импе­ратрица совершенно обоснованно заметила, что ге­нерал получил всю полноту власти и инструкции от самого императора и потому волен действовать так, как считает нужным. Сама же она не может отдавать никаких распоряжений военным. Кстати говоря, генерал Иванов так ничего и не сделал. Он остался со своим батальоном в Вырице и даже не высадил солдат из поезда. После отречения императора ге­нерал получил приказ из Ставки возвратиться в Мо­гилев. Но то обстоятельство, что он виделся с импе­ратрицей, позднее также обернулось против нее: ее величество обвинили в том, что вместе с генералом Ивановым она составила «контрреволюционный за­говор». 

Количество защитников Александровского двор­ца постепенно сокращалось. Утром 15 марта военные моряки из охраны дворца были отозваны в Петро­град (как говорили, по приказу их командующего, великого князя Кирилла Владимировича). Императ­рице было мучительно видеть, как знамена, столь привычные для дворца, покидали его стены. Граф Бенкендорф настоял на том, чтобы уход моряков был обставлен соответственно церемониалу: гвардия вы­строилась во внутреннем дворе, громко играл воен­ный оркестр. Александра Феодоровна всегда симпатизировала военным морякам; что же касает­ся команды «Штандарта», то она была особенно из­балована вниманием императорской семьи. И тут случилось так, что именно моряки первыми поки­нули дворец. Императрица услышала звук бараба­нов и выглянула в окно как раз в тот момент, когда они проходили внизу. При виде их у императрицы слезы навернулись на глаза. Потеря этих знамен ка­залась ее величеству символичной в свете того, что было теперь утеряно навсегда. 

Глава XXVII 
Отречение императора, 15 марта 1917 года. Арест императрицы 

Шестнадцатого марта во дворец пешком верну­лись несколько наших слуг, находившихся в Пет­рограде. От них мы узнали, что в столице распро­страняются листовки с известием об отречении им­ператора. Поначалу никто во дворце не поверил этим чудовищным новостям — они казались просто не­мыслимыми. И каким образом император мог ока­заться в Пскове, если последнее, что мы о нем слы­шали, — это то, что он выехал из Ставки в Царское Село? Но ближе к вечеру во дворец прибыл великий князь Павел, чтобы сообщить эти плохие новости императрице. Граф Бенкендорф уже предупредил ее о том, что рассказали нам вернувшиеся из столи­цы слуги, но императрица также отказывалась это­му верить. Великий князь подтвердил эти, на первый взгляд, невероятные новости. Как рассказывал мне позднее граф Бенкендорф, великий князь был очень встревожен и полон самых мрачных предчувствий. Неопределенность ситуации, казалось, могла при­вести лишь к несчастью. 

После обеда я отправилась вместе с графом Бен­кендорфом и графом Апраксиным к императрице. Мы хотели заверить ее в своей личной преданнос­ти. Императрица приняла нас в классной комнате своих дочерей. Она была смертельно бледна и одной рукой опиралась на стол. Все слова, с помощью ко­торых я хотела передать ей свои чувства, вылетели у меня из головы, и, когда императрица поцеловала меня, я смогла лишь пробормотать несколько бес­связных слов любви и признательности. Граф Бен­кендорф держал ее руку, и слезы текли по его обыч­но беспристрастному лицу. Императрица говорила с нами по-французски, поскольку ни граф Бенкен­дорф, ни граф Апраксин не знали английского. Им­ператрица бессознательно — как она это часто де­лала — переводила с английского: «Это выше нас. Это воля Бога. И Господь спасет Россию. Это един­ственное, что имеет значение». Прежде чем мы ус­пели, выходя, закрыть за собой дверь, мы увидели, как она опустилась в кресло и, закрыв лицо рука­ми, горько зарыдала. 

В тот же вечер слуги принесли нам Манифест ве­ликого князя Михаила, в котором тот отказывался встать во главе государства до тех пор, пока Конс­титуционное собрание не определит будущую фор­му правления в России. Это стало началом всеобще­го хаоса. В один миг были разрушены все структу­ры империи. Естественным следствием этого стал военный бунт, который поддержало и гражданское население, тоже недовольное действиями кабинета министров. И все это, в итоге, привело к полному краху. Сторонники монархии, которых было немало в тылу и на фронте, оказались предоставлены сами себе, тогда как революционеры воспользовались все­общим замешательством, чтобы взять власть в свои руки. 

В одной из своих записок ко мне императрица писала: «Милосердное Провидение взваливает на наши плечи новое бремя». В тот момент, когда ее страхи за императора особенно обострились, пробле­мы, связанные со здоровьем детей, вновь выступили на первый план. Татьяна Николаевна получила в результате болезни серьезное осложнение на уши и на время почти оглохла. То же самое произошло и с Анастасией Николаевной. Мария Николаевна, стойко державшаяся все предыдущие дни, теперь тоже заболела. В течение этого мучительного дня она чувствовала себя (как она мне о том сказала) «совсем не в форме». Я умоляла ее лечь в постель, так как у нее явно была высокая температура, но она и думать не хотела об этом «до тех пор, пока не вернется папа». Мария Николаевна упросила меня ничего не говорить императрице, и я согласилась, но лишь при условии, что сама великая княжна не будет больше выходить на улицу. Однако Мария Ни­колаевна не дождалась приезда императора. Она сильно простудилась и в результате заболела дву­сторонним воспалением легких. Она лежала почти при смерти, и температура не опускалась ниже 40 градусов. В бреду бедная Мария Николаевна спаса­лась от воображаемых солдат, которые пришли, что­бы убить ее мать! 

Прошел слух, что император покинул Псков, где он подписал отречение от престола, и направился в Могилев (но все эти слухи были недостоверны). Я никогда не видела императрицу в таком отчаянии. Она старалась не говорить о своих страхах, но было очевидно, что ее постоянно мучает мысль о возмож­ном убийстве императора. Она не могла понять, по­чему теперь, после своего отречения, он ничего не сообщал о себе и не пытался выяснить, каково сос­тояние его детей. 

Разумеется, императрица ничего не сообщила о случившемся детям: они были слишком больны, чтобы должным образом осознать характер перемен. Комнаты их были постоянно затемнены, так что они не могли видеть предательской бледности на измученном лице императрицы. Во время наших с ней разговоров я чувствовала всю силу подавляе­мого ею беспокойства. «Нет ничего, на что бы я не пошла ради него! Пусть они убьют меня, заключат меня в монастырь — лишь бы император был в бе­зопасности и мог быть рядом со своими детьми», — писала она мне. Больше всего огорчала ее мысль о том, каким одиноким должен был чувствовать се­бя император в это время. «Господь поможет нам. Он не покинет нас», — обычно повторяла она. В этот тяжелый период вера стала ее спасением. Посте­пенно, преодолев эти душевные муки, она достигла той степени внутреннего спокойствия, благодаря ко­торой могла вынести любое испытание и поддер­жать своих ближних в минуту их душевной слабости. 

В одну из таких ночей Мария Николаевна была настолько плоха, что доктор Боткин попросил меня предупредить императрицу, что ее дочь может уме­реть. Я отказалась это сделать, объяснив, что ее ве­личество достаточно хорошо представляет грозящую ее дочери опасность, так что не стоит облекать ее страхи в слова. Как потом оказалось, я была права, поскольку как раз в эту ночь в ходе болезни насту­пил перелом, и сильный организм великой княжны благополучно справился с болезнью. 

С одной стороны, болезнь детей оказала их ма­тери неоценимую помощь, сосредоточив на них все ее мысли и не позволяя ей расслабиться и задумать­ся о своем собственном положении. С другой сторо­ны, не будь они так больны, вся императорская семья смогла бы уехать из России в самом начале революции. Лишь 17 марта императрица получила телеграмму от императора, в которой он сообщал ей о своем приезде в Могилев. Здесь он передал во­енное командование генералу Алексееву и встретил­ся со своей матерью, вдовствующей императрицей. И как бы ни стремилась императрица быть на мес­те своей свекрови, она не уставала благодарить Бо­га за то, что «император был в это время со своей матерью». 

Позднее в тот же самый день императору раз­ решили позвонить жене. Волков, камердинер импе­ратрицы, рассказал мне, что ее величество сбежа­ла по лестнице, как девушка, когда услышала, что
на проводе император. Беседа их была краткой, так как невозможно было говорить при свидетелях о ка­ких-то важных вещах. Они лишь перекинулись не­сколькими словами о здоровье детей. Император на­чал разговор, просто спросив: «Ты знаешь?» И импе­ратрица ответила: «Да». Император сообщил ей о своем скором возвращении в Царское Село, и это известие сняло тяжкий груз с души императрицы. 

Мало-помалу к нам просачивались новости из Петрограда, поскольку мы все еще могли беседовать с обитателями Зимнего дворца по частной телеграф­ной линии, хотя обычный телефон уже давно отклю­чили. 

Было сожжено немало частных до­мов — среди них дом старого графа Фредерикса, а его 80-летнюю жену едва успели вынести из горя­щего дома. 

Все мы теперь боялись, что пьяные обезумевшие орды солдат явятся в Царское Село и обратят свой гнев против императрицы и ее детей. В течение мно­гих ночей никто во дворце не спал. Еще меньше за­нимали нас мысли о еде. Во дворце поднималась на­стоящая суматоха, когда грузовики с вооруженными солдатами останавливались перед запертыми воро­тами дворца. В течение трех дней наш внутренний двор выглядел как военный лагерь. Вооруженные солдаты грелись у костров, дымились походные кух­ни, на которых готовилась еда для солдат. Станови­лось все труднее снабжать охрану дворца продоволь­ствием. Запасы провизии во дворце и казачьих ка­зармах постепенно подходили к концу. Воду отклю­чили еще в начале революции, и теперь ее можно было достать, лишь разбив лед на пруду. 

Но вскоре, после отречения императора, осадное положение закончилось. Известие об отречении при­вело в состояние глубокого уныния всех преданных солдат и офицеров дворцовой охраны. Они понима­ли, что теперь им не остается ничего другого, как выказать свою лояльность Временному правитель­ству, сформировавшемуся из членов Думы. 

В течение этой ночи один отряд за другим поки­дали дворец и направлялись в столицу. Утром сле­дующего дня во дворец явилась смена. Но когда сол­даты увидели, что их предшественники ушли, они тоже мгновенно испарились. Граф Бенкендорф по­нимал, насколько опасно императрице остаться совсем без защиты, и потому убедил ее величество об­ратиться к Временному правительству с просьбой принять необходимые меры для защиты императо­рской семьи. Адъютант императора Линевич, ко­торый к тому времени тоже находился во дворце, отправился для выполнения этой миссии с белым флагом в Петроград; но, несмотря на то что ему обе­щали не чинить препятствий на пути в Думу, он был арестован сразу же по прибытии в столицу и не смог передать свое послание. В Петрограде были аресто­ваны почти все члены кабинета министров, та же судьба постигла высших должностных лиц из Царского Села. 

В конце концов граф Бенкендорф смог дозвонить­ся до Родзянко, и 18 марта последний отправил в Царское Село нового военного министра Гучкова и генерала Корнилова, чтобы те на месте ознакоми­лись с положением дел. Гучков прибыл поздно ночью, в сопровождении каких-то подозрительных личнос­тей, которые ходили, где им вздумается, упрекали слуг за то, что те служат угнетателям, а придвор­ных называли не иначе, как « кровопийцами». 

Императрица позвонила великому князю Павлу и попросила его присутствовать при ее первом раз­говоре с представителями нового правительства. Ве­ликий князь приехал, и около полуночи они вместе с императрицей приняли Гучкова и Корнилова. По­следние поинтересовались у императрицы, имеется ли в ее распоряжении все необходимое. Она ответи­ла, что у нее есть все, что нужно лично ей и детям, но она просила бы поддержать работу ее госпиталей в Царском Селе, обеспечив их необходимыми меди­каментами и прочими вещами. После этого визита Гучков отдал распоряжение об организации двор­цовой охраны. По просьбе графа Бенкендорфа один из офицеров должен был осуществлять непосред­ственную связь между правительством и дворцом. С этого времени солдаты во дворце перестали быть нашими защитниками, превратившись в наших тю­ремщиков. 

Прежде чем мы лишились телефонной связи с го­родом, некоторые люди сумели выразить свое сочув­ствие императрице и поинтересоваться здоровьем ее детей. Таких людей было очень мало, но благодар­ность императрицы не знала границ. Многие же из тех, к кому императрица была так добра во время своего царствования, не дали о себе знать ни единым словом. Да и среди тех, кому писали позднее вели­кие княжны, лишь очень немногие ответили на их письма, подавляющее же большинство адресатов просто испугались того, что их причислят к друзьям царской семьи. 

Лишь один из докторов, лечивших царских де­тей, счел необходимым отказаться от своих обязан­ностей. В своем послании он заявил, что больше не считает себя придворным доктором. Полною проти­воположностью этому поступку явилось поведение другого доктора, который прежде никогда не лечил великих княжон, однако сам прибыл в Царское Се­ло в эти нелегкие дни, чтобы предложить свои услу­ги. Столь же высоко можно оценить и поступок дан­тиста императрицы, доктора С.С. Кострицкого, ко­торый, пренебрегая личной опасностью, проделал путь от Крыма до Тобольска, чтобы быть рядом со своим пациентом. 

Двадцатого марта, когда вновь было налажено железнодорожное сообщение, из Петрограда при­был капитан Д. В. Ден, тоже адъютант императора. Он предложил императрице, чтобы он и его жена (урожденная Шереметева, дальняя родственница императора) на какое-то время поселились во двор­це и помогла ей справиться с самыми неотложны­ми делами. Императрица с радостью приняла это предложение, но, как только капитан Ден покинул дворец, его немедленно арестовали и уже не позво­лили вернуться. 

Примерно в то же время приехала княгиня Обо­ленская, бывшая фрейлина императрицы, но и ей не позволили остаться во дворце. Госпожа Воейкова и графиня Софи Ферзен также приезжали в Царское Село, чтобы выразить свою симпатию императрице. Все эти свидетельства дружбы и сердечной привя­занности несказанно ободряли императрицу, но как мало их было по сравнению с теми, кто решил отде­латься молчанием! 

Офицеры полков, составлявших дворцовую гвар­дию, были верны своим правителям до последнего. Когда они получили приказ покинуть дворец, все они пришли проститься с императрицей, при этом некоторые из казаков горько плакали. Сразу после того как стало известно об отречении императора, мы были свидетелями одного чрезвычайно харак­терного эпизода. Выглянув как-то в окно, я смутно разглядела сквозь пелену падающего снега неболь­шую группу всадников, о чем-то беседовавших пе­ред закрытыми воротами дворца. И лошади, и всад­ники выглядели смертельно измученными; живот­ные бессильно склонили свои головы к земле, тогда как люди еще пытались сохранить свою военную выправку. Через какое-то время я увидела, как всадники развернулись и медленно поехали прочь. Это был резервный эскадрон кавалерийского полка, рас­полагавшийся в муравьевских казармах неподалеку от Новгорода — примерно в 150 верстах от Царского Села. Услышав о событиях в Петрограде, офицеры вместе с солдатами направились в Царское Село. В течение двух дней они скакали практически без передышки по дорогам, сплошь заваленным снегом. Когда они наконец добрались до Царского Села, то были уже почти без сил. Но у ворот дворца им ска­зали, что они приехали слишком поздно. В стране больше не было императора, и им некого было те­перь защищать. Тогда они отправились в обратный путь — олицетворение крайней скорби. Императри­ца даже не смогла поблагодарить их, хотя это дока­зательство преданности своему государю навсегда сохранилось в ее памяти. 

Для императрицы, с ее искренней верой в благо­родство человеческой натуры, было особенно трудно перенести перемену в отношении к ним тех, кого она считала своими друзьями. Но она до сих пор была убеждена, что в стране по-прежнему было много людей, которые оставались верны своему императо­ру, но не имели возможности выказать свои чувства. 

Что касается членов императорской семьи, про­живающих в Петрограде, то лишь немногие из них с симпатией и сочувствием отнеслись к императрице. Великая княгиня Ксения написала ее величеству письмо, полное самых нежных и дружеских чувств к императрице. Не менее благородно повел себя ве­ликий князь Павел. Он и его жена, княгиня Палей, предлагали императрице, если она того пожелает, воспользоваться их домом в Булони. Императрица была им очень признательна за это предложение, несмотря на то, что поначалу оно повергло ее в шок: она поняла, что в дополнение ко всему может настать момент, когда они должны будут покинуть Россию. Греческая королева Ольга и ее племянница про­должали навещать обитателей дворца до тех пор, пока это было дозволено. Они также старались как можно чаще посылать императрице цветы и обод­ряющие письма. Великая княгиня Елизавета Феодоровна находилась в это время в Москве. Ей запре­тили покидать пределы ее монастыря, и она даже не имела возможности связаться со своей сестрой. 

Двадцать второго марта, за день до приезда им­ператора, в Царское Село прибыл генерал Корнилов, чтобы официально — по распоряжению Временного правительства — поместить императрицу под арест. Императрица приняла его в своей зеленой гостиной, одетая, как обычно, в платье сестры милосердия. Когда он прочитал ей приказ об аресте, она замети­ла, что очень рада тому, что эта задача выпала на долю генерала, поскольку он сам был заключенным (генерал Корнилов находился в качестве военно­пленного в Австрии) и должен понимать, что именно она сейчас чувствует. Она повторила просьбу, с ко­торой уже обращалась к Гучкову: позаботиться о ее госпиталях и санитарных поездах. Она также по­просила, чтобы слугам, приставленным к инвали­дам, позволили остаться при них. Теперь, добавила императрица, она всего лишь мать, ухаживающая за своими больными детьми. 

Граф Бенкендорф, присутствовавший при этой беседе, подчеркивал позднее, что императрица дер­жалась все это время с большим достоинством. Корнилов сообщил графу Бенкендорфу, что все те, кто пожелает остаться с императрицей, тоже будут счи­таться заключенными (а значит, будут подчиняться тем же правилам и ограничениям). Те же, кто пред­почтет остаться на свободе, должны будут покинуть дворец в течение 24 часов. Бенкендорфы, Нарышки­на, Шнейдер, Жильяр и я без колебаний согласились подвергнуться аресту вместе с императрицей. Так же поступила и графиня Гендрикова, вернувшаяся из Крыма на следующий день. Генерал Ресин уехал, так как солдаты его полка отказались избрать его своим командиром. Граф Апраксин попросил раз­решения остаться на пару дней, а затем тоже уехать, поскольку ему казалось, что он сможет быть более полезным императрице, присматривая за ее учреж­дениями в столице. 

Императрица с огромным нетерпением ждала приезда императора. Он должен был приехать на следующий день после ее ареста. Впервые мы ясно осознали перемену в нашем положении, когда нам отказали в просьбе отслужить во дворцовой церкви молебен за благополучное возвращение императора. Александровский дворец теперь был «полностью отрезан от внешнего мира», — как заявила мне те­лефонистка, когда я пыталась передать слова благо­дарности императрицы одной даме, участливо инте­ресовавшейся состоянием здоровья детей. Все выхо­ды из дворца, за исключением одного, были надежно заперты и опечатаны, а ключи отданы на хранение новому «коменданту дворца» — бывшему улану, полковнику Павлу Коцебу, который оказался в очень трудном положении. За ним следили его собствен­ные солдаты, ставшие крайне недисциплинирован­ными после того как они получили свои «права»; и в то же время полковник не мог забыть, что раньше он был одним из офицеров полка императрицы. Он был очень вежлив со всеми членами императорской семьи и всячески старался смягчить их положение, но теперь всем заправляли солдаты, и он вынужден был подстраиваться под их настроения. 

Императрице предстояла нелегкая задача — объяснить все случившееся детям. Она попросила Жильяра поговорить с маленьким цесаревичем, а сама направилась к дочерям. Дети восприняли все происшедшее с большим мужеством и думали толь­ко о том, как им помочь своим родителям. Хотя они еще не оправились полностью от болезни, они тща­тельно скрывали свои эмоции все то время, что импе­ратрица была с ними. Татьяна Николаевна по-преж­нему слышала очень плохо и потому не успевала осо­знать сказанное матерью, речь которой была очень быстрой, а голос дрожал от сдерживаемых эмоций. Ее сестры написали ей все подробно на листке бума­ги, чтобы она смогла понять, что же случилось. Ни­кто не знает, о чем девушки говорили между собой, но, когда императрица вновь вошла к ним в комна­ту, они постарались всячески утешить и ободрить ее, с радостью обсуждая предстоящее возвращение отца. 

Глава XXVIII 
Узники Царского Села 

Серым холодным утром император, в сопровож­дении князя Василия Александровича Долгоруко­го, приехал со станции в Александровский дворец. Его машину остановили у ворот. Солдаты охраны и сопровождения обменялись репликами: «Кто при­был? » — «Это Николай Романов». Затем последова­ли долгие переговоры, после чего ворота открыли, и машина смогла проехать к служебному входу во дворец. Этим солдаты желали показать, как они на­мерены отныне обращаться со своим бывшим мо­нархом. 

Император вышел из машины и прошел во дво­рец, где его ожидали граф Бенкендорф и граф Ап­раксин. Машинально он поприветствовал толпу любопытствующих сол­дат и офицеров, собрав­шихся поглазеть на его приезд. Лишь очень не­многие из них соизво­лили ответить на это приветствие. Солдаты уже начали терять воен­ную выправку, словно своим небрежным внешним видом они ста­рались подчеркнуть свои либеральные на­строения. 

Император сразу же прошел в покои детей, где его уже ожидала императрица. Ни один человек не присутство­вал при этой встрече. Как позднее сказала мне им­ператрица, радость обретения друг друга живыми и невредимыми была для них единственным утеше­нием. 

В то же самое время князь Долгоруков расска­зал нам об отречении государя. Когда из Петрограда начали приходить тревожные вести, решено было возвращаться в столицу. Председатель Думы Родянко сообщил императору, что наступил последний момент, когда еще можно спасти ситуацию путем уступок со стороны правительства. Однако обычная придворная рутина не позволила собраться доста­точно быстро, так что отъезд был отложен с 13 на 14 марта, и благоприятный момент был безнадеж­но упущен. Император не хотел, чтобы его поездка нарушила график передвижений военных поездов, поэтому вместо того, чтобы следовать за генералом Ивановым, императорский поезд был направлен по пути Бологое — Вишера (на этот раз даже без обыч­ных снегоочистителей). На станции Вишера столпи­лось большое количество железнодорожных рабо­чих, настроенных очень мрачно и недружелюбно. Инженеры сообщили императору, что дальше вся линия находится в руках революционеров. Не ос­тавалось ничего другого, как попытаться достичь Царского Села, следуя по направлению Псков — Гатчина. В Пскове императора задержал генерал Рузский, сообщивший ему о прибытии депутатов Думы. Когда император дал ему телеграмму, адре­сованную Родзянко, в которой он обещал большие уступки со стороны правительства, Рузский вернул ее назад. И он же энергично поддерживал депута­тов Думы, Гучкова и Шульгина, убеждавших им­ператора ради спасения страны отречься в пользу наследника. 

Император, не имея возможности связаться с ка­бинетом министров, поинтересовался мнением ко­мандующих армиями. Все, включая и великого кня­зя Николая Николаевича, посоветовали ему согла­ситься на отречение. Поначалу император (как ему и советовали) хотел передать трон цесаревичу Алек­сею, но после разговора с доктором Федоровым о здо­ровье цесаревича изменил свое решение в пользу брата. Доктор полностью развеял иллюзии импера­тора относительно здоровья его сына. Он сказал го­сударю, что эта болезнь неизлечима, и, хотя цесаре­вич может прожить еще много лет, он все равно будет подвержен приступам болезни и должен будет со­блюдать особую осторожность. 

Для императора было ясно, что его сын не сможет проявить себя на данный момент как сильный и энергичный правитель, который окажется способным вывести Россию из нынешнего кризиса. Федоров также добавил, что вряд ли новый режим позволит цесаревичу остаться на попечении родителей. Но кто же тогда станет регентом, и как этот человек будет воспитывать мальчика? Единственной, по-настоя­щему важной задачей император считал спасение России, поэтому он, не колеблясь, решил передать трон великому князю Михаилу Александровичу — человеку в расцвете сил и лет, который с самого ран­него детства воспитывался как возможный наслед­ник престола. Именно в его пользу император изме­нил Акт об отречении, после чего отправил теле­грамму « императору Михаилу Александровичу », вы­ражая ему свои братские и верноподданнические чувства. Эту телеграмму, а также «Обращение к дей­ствующей армии», заканчивавшееся словами «Гос­подь спасет Россию», новые власти предпочли скрыть от народа, так как эти документы могли вызвать новый всплеск верноподданнических чувств по от­ношению к государю. 

Стоит ли говорить, насколько все были ошелом­лены решением императора — в частности, депута­ты Думы совершенно не представляли, как им следу­ет держать себя по отношению к новому императору в лице великого князя Михаила. Однако великий князь медлил восходить на трон, ожидая волеизъяв­ления народа. Это оказалось первым шагом к респуб­лике, чего совершенно не предвидели многие из тех, кто добивался отречения императора Николая. 

Подписав акт об отречении, император вернул­ся из Пскова в Могилев, где он передал военное ко­мандование в руки генерала Алексеева. 

Рассказ князя Долгорукова о проведенных там днях произвел на нас очень тяжелое впечатление. У императора еще сохранилась слабая надежда на то, что он может послужить своей стране как прос­той солдат, но это, конечно, даже не обсуждалось. Положение императора было просто невыносимым. Многие выказывали ему свою личную преданность, но подавляющее большинство старалось избегать императора, шарахаясь от него и его привержен­цев, как от чумы. 

В это время из Киева прибыла вдовствующая императрица, чтобы поддержать своего сына в та­кую трудную минуту. По предложению графа Фредерикса придворные по-прежнему обедали с пред­ставителями иностранных миссий, главы которых выказывали особую любезность по отношению к им­ператору. Руководители союзнических миссий, во главе с генералом сэром Джоном Хэнбери-Уильямсом, предлагали императору эскорт, под защитой ко­торого он мог бы добраться до Царского Села, а от­туда через Финляндию выехать за границу. Но им­ператор не согласился на это предложение. Дети его были слишком больны, чтобы выдержать такую до­рогу, а он не хотел уезжать без своей семьи. Он на­деялся, что после того как ситуация в стране норма­лизуется, им позволят остаться в России. 

Мысль о том, что им придется покинуть свою страну, приводила императора в такое же отчаяние, как и императрицу. Она ни на секунду не допускала такой возможности, решительно отвергнув предло­жение о переезде в Англию, высказанное 21 марта генералом Корниловым. Несколькими днями спус­тя императрица не захотела даже слушать госпожу Нарышкину, когда последняя стала говорить, что в случае, если их величествам представится возмож­ность беспрепятственного выезда за границу, они могли бы отправиться в путь, оставив детей под при­смотром самой Нарышкиной и графа Бенкендорфа. А после окончательного выздоровления детей мы с графом Бенкендорфом отвезли бы их родителям. 

Но предложение покинуть Россию так и не прошло. Нежелание императора и императрицы поки­нуть свою страну как нельзя больше устраивало Временное правительство. Разрешение на выезд не могло быть получено без столкновения с Советом рабочих депутатов, который заседал теперь в са­мом здании Думы. Императорская семья так и не узнала о переговорах, которые велись между сэром Джорджем Бьюкененом и российским министром иностранных дел Милюковым. Не сообщили импе­ратору и о телеграмме, которую направил ему ко­роль Георг. Сэр Джордж Бьюкенен передал ее Ми­люкову, но последний так и не отдал ее адресату. Сэру Джорджу Милюков сказал, что телеграмма может быть неправильно истолкована; согласно же русской версии, Милюков заявил, что телеграмма «неправильно адресована», поскольку король Анг­лии обращался к императору России. 

Лишь один-единственный раз император и им­ператрица имели возможность получить весточку из-за границы — когда Керенский передал императ­рице послание от королевы Марии, интересовавшей­ся состоянием здоровья ее величества. 

В течение первых недель после революции им­ператор и императрица были полностью отрезаны от всего мира. Какие-то отрывки новостей они по­лучали от докторов и учителей, на которых охрана смотрела более благосклонно и которые могли обменяться парой слов с офицерами из охраны. Позд­нее, когда начали выходить газеты, было не так-то легко понять, что же происходит в стране на самом деле, учитывая то, насколько искажались факты в русской прессе. Император и императрица так и не смогли узнать, есть ли у них еще сторонники в России и за рубежом. Императрица по-прежнему верила в то, что население страны в целом предано своему государю. Она не могла поверить, что пере­ворот был кардинальным, и все еще надеялась на внезапное чудо в лице народа, требующего вернуть императора. Лишь постепенно, по мере того как унижения, которым они подверглись в заключении, становились все сильнее, императрица начала со­знавать опасность и безнадежность их, положения. 

Первые дни после возвращения императора в Царское Село стали, по словам императрицы, за­тишьем после бури. Наконец-то он был снова дома, и императрице казалось, что уж теперь-то ситуация должна меняться к лучшему. Но граф Бенкендорф опасался возможных обысков и судебного процесса против императора. Он видел все возрастающую враждебность солдат и, будучи сам солдатом, пони­мал, что офицеры почти потеряли контроль над сво­ими подчиненными. 

По его совету императрица уничтожила ту часть своей корреспонденции, которая казалась ей слиш­ком интимной и неприкосновенной, чтобы можно было доверить ее посторонним лицам. Это были пись­ма ее отца, королевы Виктории и те письма импе­ратора, которые он писал ей во время их помолвки. Императрица сказала мне, что остальную коррес­понденцию она оставила в целости и сохранности ради императора. Хотя ей и претила сама идея того, что чужие люди будут читать письма, которые они написали друг другу, будучи мужем и женой, она все же не стала уничтожать их, так как эти письма могли стать убедительным подтверждением того, что мысли императора всегда были направлены на благополучие его страны. Император вообще ниче­го не сжег. Он был аккуратнейшим из всех людей, поэтому все его бумаги находились в идеальном по­рядке — они были тщательно классифицированы и снабжены аннотациями. Его дочери говорили мне, что, когда бы он ни подходил к письменному столу, он сразу же мог найти все необходимые бумаги. 

Граф Бенкендорф много раз высказывал мысль о необходимости принять предложение выехать за границу — если только оно будет сделано. Он остро чувствовал, что нынешнее затишье долго не про­длится; к тому же граф прекрасно знал, что в исто­рии еще не было примеров того, чтобы свергнутым монархам разрешили остаться в их странах. Импе­ратрица очень неохотно упоминала в разговоре со мной о точке зрения графа Бенкендорфа. Она ска­зала, что каждый день неустанно молила Господа, чтобы Он избавил ее от такой необходимости. И все же она на всякий случай расспрашивала меня о Нор­вегии, заявив, что, если их все-таки «выставят» за границу, она предпочла бы отправиться именно ту­да. Климат в Норвегии подходит цесаревичу, так что они могла бы жить там спокойно и незаметно. 

Князь Долгоруков, вернувшийся в Царское Се­ло с императором, присоединился теперь к нашей небольшой компании. Двадцать второго марта мы ожидали прибытия адъютанта императора полков­ника Нарышкина, но он так и не появился во дворце. Родители госпожи Вырубовой, ухаживавшие за ней, пока она была больна, также должны были покинуть нас в марте. 

В течение первых недель императору разреши­ли выходить вместе с князем Долгоруковым на не­большую ежедневную прогулку в окрестностях двор­ца. Во время этих прогулок их сопровождал отряд солдат со штыками наготове. Императору не слиш­ком нравилось ходить кругами по этому ограничен­ному участку, поэтому обычно он занимался тем, что убирал с дорожек снег. Императрица никогда не сопровождала его на этих прогулках. Она очень ма­ло гуляла пешком в течение последних лет, так что для нее было бы вдвойне утомительно прогуливать­ся по двору в сопровождении эскорта вооруженных солдат. Остаток дня члены императорской семьи про­водили в своих комнатах. Всех придворных втисну­ли в комнаты, принадлежавшие прежде фрейлинам. Здесь дамы и господа свиты организовали общую столовую и гостиную. 

Члены императорской семьи обедали вместе с вы­здоравливающими больными; Лили Ден, Бенкен­дорфы, князь Долгоруков и мы, две фрейлины, столовались отдельно; еще одну группу составляли доктора и Пьер Жильяр. По вечерам император и императрица обычно навещали больную Вырубову, а затем на часок присоединялись к нашей компа­нии. Эти вечера проходили в невыразимо грустной атмосфере. Императрица очень похудела и постаре­ла за эти дни. Обычно она сидела в полном молчании, никто не решался коснуться событий минувшего дня. Невозможно было говорить с императором о том беспокойстве, которое все мы ощущали за него, зная об убийстве офицеров в Кронштадте и Выборге и слыша порой беседы солдат в караульной о том, что императора следует отдать под суд или отпра­вить в Кронштадт. 

Из Петрограда до сих пор приезжали грузовики, полные вооруженных солдат. Обычно их заворачи­вали назад солдаты дворцовой охраны, считавшие, что заключенные и так никуда не денутся из-под их надзора. Но один из таких отрядов, в который входили представители Совета солдатских депута­тов, отказался уехать назад, не убедившись для на­чала, что царя действительно надежно охраняют и его не нужно переводить в более надежное место. Постепенно их поведение стало угрожающим, и они уже были готовы использовать свои пулеметы. Же­лая избежать насилия, императора попросили спус­титься в коридор, где столпились к тому моменту приехавшие — чтобы они лично смогли увидеть его. Солдаты были удовлетворены этим и в конце концов уехали прочь. 

Третьего апреля во дворце впервые появились новые правители страны. Для встречи с государ­ственными заключенными прибыл Керенский — министр юстиции Временного правительства. Он хотел лично убедиться в том, что все распоряжения нового правительства выполняются неукоснитель­но. Прибытие во дворец министра юстиции вызвало большой переполох среди солдат охраны и слуг, мно­гие из которых подобострастно лебезили перед ним. 

Керенский прошел через весь дворец в сопровожде­нии разнородной толпы. Эта «свита» не отставала от него ни на шаг — возможно, чтобы контролиро­вать его действия. Сопровождающие Керенского лю­ди выглядели на редкость недружелюбно. Некото­рые из них выглядели как состоятельные рабочие: эти были одеты в черные рубашки, а на головах у них были кожаные кепки, лихо сдвинутые на затылок. Помимо них в состав этой «свиты» входили солда­ты и матросы, причем, последние имели при себе ручные гранаты, кортики и револьверы. Они осмат­ривали императорские апартаменты с важным и на­пыщенным видом и при этом громко разговаривали. Сам Керенский был среднего роста, со светлыми волосами, бледным, нездоровым цветом лица, зеле­новатыми, бегающими глазами и вялой линией рта. Он тоже был одет в черную блузу рабочего, но, войдя во дворец, снял свою кепку. Говорил он короткими, отрывистыми фразами, стоял же при этом в позе На­полеона — засунув руку за отворот пальто. Со всеми разговаривал командным тоном, однако когда он вошел в комнату императора, ему было явно не по себе, хотя речь его зазвучала еще громче. С собой он привез нового коменданта дворца в лице полковни­ка Коровиченко, который должен был сменить на этом посту Коцебу. Солдаты заподозрили прежнего коменданта в измене, так как он несколько раз за­ходил в комнату Вырубовой. Коровиченко сразу же направился в караульную и сообщил новые правила относительно режима заключенных. В то же самое время Керенский допрашивал императора в связи с его последними распоряжениями, отданными из Ставки министром прежнего правительства. К явно­му удовлетворению Керенского, император ответил на все его вопросы. В конце беседы министр Времен­ного правительства поинтересовался здоровьем де­тей; услышав же, что великие княжны все еще очень больны, не стал настаивать на встрече с ними. 

Император позже говорил мне, что в начале их бе­седы Керенский вел себя очень нервозно, к императору обращался с отрывистыми фразами, все время пе­рекладывал из руки в руку нож для разрезания бу­маг, который он схватил со стола. Однако в конце разговора он заметно успокоился и стал говорить очень вежливо. Он осмотрел все комнаты импера­торской семьи, за исключением спален, а затем ту часть дома, где жила свита. Здесь к нему опять при­соединились пришедшие с ним люди, которые во все время его беседы с императором всячески ругали слуг за то, что те продолжают работать на «тиранов». 

После осмотра комнат придворных Керенский в сопровождении полковника Коровиченко и графа Бенкендорфа направился к Вырубовой. Она едва-едва оправилась после тяжелой болезни и все еще была очень слаба. Присутствие Вырубовой во двор­це служило для придворных источником постоян­ного беспокойства, поскольку солдаты не только открыто ругали ее, но и нередко присоединяли к ее имени имя императрицы, угрожая сначала убить Вырубову, а затем и императрицу. Порой они при­ходили в такую ярость, обвиняя Вырубову в государ­ственной измене и утверждая, что ее присутствие во дворце свидетельствует о непрекращающихся «за­говорах», что граф Бенкендорф постарался убедить императрицу перевести ее подругу из дворца в цар­скосельский госпиталь, где за ней могли бы ухажи­вать ее родители. Но императрица и слышать не хо­тела об этом. Ей казалось, что именно во дворце госпожа Вырубова будет в наибольшей безопасности, а удалить ее отсюда — значит, бросить на растерза­ние волкам. 

Ее величество отказывалась поверить в то, что для нее лично может быть опасным пребывание во дворце ее подруги. Невзирая на состояние здо­ровья Вырубовой, Керенский приказал аресто­вать ее и перевести в Петропавловскую крепость. Лишь с большим трудом она добилась разреше­ния попрощаться с императрицей. Они встрети­лись на очень короткое время в комнате Шнейдер, в присутствии полковника Коровиченко и пол­ковника Кобылинского. Это была трагическая минута для императрицы, которая теряла свою подругу, и ее величество просило Господа дать ей сил вынести и это испытание. По просьбе импе­ратрицы доктора Боткина спросили о том, можно ли уже перевозить Вырубову, и доктор ответил, что, по его мнению, она должна выдержать этот переезд. Лили Ден помогла своей подруге собрать немногие принадлежащие ей вещи и уехала вмес­те с ней. По прибытии в столицу Ден была сразу же арестована, и, хотя ее вскоре освободили, ей так и не позволили вернуться во дворец. 

Анна Вырубова подверглась самому суровому об­ращению в течение долгих месяцев заключения. Новые власти не смогли найти никаких доказательств того, что она играла какую-либо роль в политических делах, так что в конце концов ее пришлось освободить из-под ареста. 

Визит Керенского и тот допрос, который он устроил императору, граф Бенкендорф счел прелюдией к судебному процессу. Он указал на такую возможность императору и попросил его подумать, кому бы он хотел в этом случае доверить свою защиту. Император остановил свой выбор на сенаторе Кони, известном адвокате, который, будучи еще совсем молодым, выступал в роли защитника Веры Засу­лич (революционерки, которую судили за политиче­ское убийство). Император не подвергся судебному преследованию, но если бы это произошло, начало и конец карьеры Кони оказались бы в забавном про­тиворечии по отношению друг к другу. 

Восьмого апреля, спустя пять дней после своего первого визита, Керенский вновь приехал во дворец. Он послал за госпожой Нарышкиной и, задав ей не­сколько вопросов, сообщил, что на данный момент представляется необходимым отделить императора от императрицы, поскольку крайне левые резко про­тестуют против «контрреволюционного» влияния императрицы на него. Учитывая же проходившие в стране судебные процессы против бывших мини­стров, он также желал прервать на время общение императора с императрицей. Поначалу Керенский хотел оставить императора с детьми и увезти из двор­ца императрицу, но госпожа Нарышкина убедила его не делать этого, указав на то, что было бы жес­токо разлучать больных детей с матерью (Ольга, Мария и Анастасия Николаевна все еще не встава­ли с постели). 

В конце концов Керенский согласился оставить императрицу наверху с детьми, а императора пере­вести на другой этаж. Их величества могли встре­чаться лишь дважды в день за едой (поначалу было оговорено, что при этом будет присутствовать офи­цер охраны, однако позднее это условие было снято). Их величества дали честное слово не касаться во вре­мя этих встреч каких-либо политических тем. Император и императрица были разлучены до тех пор, пока Временное правительство не сняло всех обвине­ний с императрицы, не найдя никаких доказательств ее виновности. 

Третий визит Керенского во дворец состоялся 25 апреля, когда министр юстиции Временного пра­вительства прибыл для проверки бумаг императора. Император молча передал ему ключи от своего пись­менного стола, и Керенский, увидев, что разбор бу­маг занял бы у него несколько часов, передоверил эту задачу полковнику Коровиченко (который был адвокатом) и полковнику Кобылинскому. Импера­тор не спросил, может ли он сам или господа из его свиты присутствовать при этой процедуре, так что полковники работали в полном одиночестве. Сам Керенский, попросив разрешения побеседовать с им­ператрицей, долго расспрашивал ее о той роли, ко­торую она — предположительно — играла в поли­тике. Керенский допросил ее очень подробно, и его, очевидно, вполне удовлетворили прямота и искрен­ность ее ответов. Во время этой беседы император беспокойно ходил взад-вперед по соседней комнате. Татьяна Николаевна рассказала мне, что он готов был броситься на помощь жене, если бы вдруг услы­шал из-за двери звуки горячего спора. Время тяну­лось бесконечно для отца и дочери, так как оба в глубине души боялись, что, если Керенскому что-то не понравится в ответах императрицы, он может арестовать ее и увезти из дворца. Но, когда Керен­ский вышел из комнаты, он обратился к императо­ру со словами: «Ваша жена не лжет». На это импе­ратор спокойно ответил, что он всегда это знал. 

Ситуация, когда император и императрица не имели возможности общаться, длилась около месяца. 

В течение этого времени их величества скрупулез­но соблюдали данное ими обещание и практически не разговаривали друг с другом. Такое положение дел было крайне утомительно для обоих — особен­но из-за болезни детей, но им было указано на то, что, если Керенскому покажется, что он не в сос­тоянии достаточно эффективно разделить импера­торскую чету, он может отправить кого-то одного из них в крепость — кошмар, преследовавший их ве­личества во весь период их заключения. 

В течение всего того времени, которое она была отделена от императора, императрица провела в ком­натах своих дочерей. Здоровье ее настолько пошат­нулось, что она почти не вставала с кушетки. Им­ператор, за исключением небольших ежедневных прогулок и трапез, почти все время проводил за чтением. По вечерам к нему присоединялась вели-Татьяна, и тогда император читал ей вслух, пока она работала, или же они разбирали его книги и фотографии. 

Для российского самодержца и его семьи оказа­лось нелегкой задачей «научиться слепому подчине­нию», которое требовалось от них в течение шест­надцати месяцев их заключения. Даже в Царском Селе им приходилось подчиняться приказам, кото­рые вряд ли можно было назвать законными, по­скольку солдаты практически не обращали внима­ния на инструкции, получаемые от правительства, а вводили свои собственные нормы обращения с го­сударственными заключенными. И все же этот урок был усвоен с удивительным мужеством и достоин­ством (причем дети во всем следовали примеру сво­их родителей). Правительство, в лице Керенского, установило правила, которым должны были следовать обитатели дворца и их охрана, однако новые власти так и не нашли времени проверить, выпол­няются ли их указания. 

Отмена смертной казни — это был один из пер­вых декретов Временного правительства — без сом­нения, спасла жизнь императору. В первый момент после свержения царского режима экстремистские элементы, опьяненные своей властью, не останови­лись бы ни перед чем в своем стремлении отомстить бывшему главе государства. Министры Временного правительства целыми днями произносили пламен­ные речи, которые с восторгом слушали толпы на­рода, без конца выкрикивавшие одно и то же: «Да здравствует свобода!» 

Охрану дворца теперь осуществляли 1-й, 2-й и 4-й Стрелковые полки, позднее к ним добавилось подразделение 3-го Стрелкового полка. Эти прежде несли службу в крепости, и теперь возжелали на­вести во дворце тюремные порядки. Именно они впервые ввели десятиминутную прогулку и насто­яли на том, чтобы все вещи, доставлявшиеся в цар­скую семью, тщательно просматривались. Все их офицеры (по большей части, очень молодые люди) были выбраны своими же солдатами, вследствие чего подчиненные практически не принимали их в расчет. Второй и 3-й Стрелковые полки занимали особенно враждебную позицию, и от них постоянно можно было ожидать какой-нибудь неприятности. Они считали своим прямым долгом вводить во двор­це новые правила и ограничения. Солдаты, еще ме­сяц назад одетые как с иголочки и составлявшие идеально вышколенные отряды, теперь преврати­лись в развязную, не признающую никакой дисцип­лины орду. Одежда их была крайне неряшлива, а помятые фуражки косо сидели на беспорядочно отросших космах волос. Мундиры были застегнуты лишь наполовину, а та небрежность, с какой они от­носились к выполнению своих обязанностей, были причиной постоянных переживаний императора. Они спокойно выходили из караульной и садились где-нибудь в комнате покурить или почитать газету. 

Как-то раз великая княжна Татьяна и я наблю­дали из окна за одним из охранников, который нес службу прямо перед дворцом. Явно удрученный не­справедливостью стоять на своем посту, он прита­щил из какой-то дворцовой комнаты позолоченное кресло и удобно расположился в нем, откинувшись на спинку и наслаждаясь видом окрестностей. Винтовка при этом лежала у него на коленях. Я за­метила, что для полноты картины не хватает толь­ко диванных подушек. Видимо, мои мысли телепа­тически передались часовому, потому что когда мы вновь выглянули из окна, он действительно принес на свой пост несколько подушек и устроился с еще большим комфортом, положив ноги на скамеечку и просматривая газеты. Винтовка же была небреж­но брошена на землю! 

Другие, чтобы хоть как-то убить время, стреля­ли во что им заблагорассудится, и вскоре в парке не осталось ни одной ручной лани или лебедя. Каж­дый солдат считал, что он сам себе хозяин и может бродить, где ему вздумается. На требования офице­ров не покидать караульного помещения просто не обращали внимания. Наши протесты совсем не при­нимались в расчет. Солдаты могли зайти в любую комнату под предлогом того, что они «делают об­ход». Как-то целая группа громко болтающих и ру­гающихся солдат ворвалась рано утром в комнату цесаревича, и лишь с большим трудом князю Дол­горукову удалось помешать им войти в комнату им­ператрицы, когда она одевалась. Кстати говоря, один из часовых расположился прямо напротив окна гар­деробной ее величества, так что ей стоило немалых сил и изобретательности отыскать в этой комнате уголок, где она могла бы скрыться от его надзираю­щих глаз. 

Все эти мелкие неприятности переносились в пол­ном молчании, поскольку любые наши протесты мог­ли вызвать лишь ужесточение тех правил, которым мы обязаны были следовать. В качестве примера на­шей полной беспомощности в руках солдат я хочу привести случай, происшедший непосредственно со мной. Как-то ночью меня разбудило чье-то тяже­лое дыхание в моей спальне. К несчастью, лампа возле моей кровати не горела (хотя электричество после первых дней революции было восстановлено). Я спросила, кто здесь, и услышала чьи-то тихие шаги, а затем дверь моей гардеробной закрылась. Я вскочила с постели, бросилась .в гардеробную и включила свет. Комната была пуста, но, когда я открыла дверь в коридор, то увидела исчезающую за углом фигуру солдата. На следующее утро я об­наружила, что все золотые и серебряные вещицы из моей гостиной были украдены. Видимо, солдат хотел также забрать мои часы и кольца, лежавшие на туалетном столике, но шум его шагов и дыхания разбудили меня. Были украдены также ботинки на­ших придворных, стоявшие за дверью. Но мы не ос­мелились жаловаться, так как нас просто могли бро­сить в тюрьму за то, что мы посмели усомниться в честности революционной армии. Я была бывшей ба­ронессой и бывшей фрейлиной бывшей императрицы (как было сказано в одном из полученных мною писем), и мои слова не имели никакого веса по сравне­нию со словами свободных граждан. 

Несмотря на то что придворные разделили арест императорской семьи по собственному желанию, они подчинялись тем же самым правилам и потому не могли встречаться ни с кем за пределами дворца. Лишь позднее, по особым случаям, было сделано несколько исключений. Князю Долгорукову и графине Гендриковой позволили перед отъездом в Сибирь увидеться с их братьями, а мне разрешили встретиться с моей матерью, а после ее смерти — с отцом. Все эти встречи проходили в караульной. Мы приходили туда в сопровождении конвоя, ко­торый — вместе с представителем Совета рабочих депутатов — присутствовал при этих беседах. Чле­ны свиты могли также получить специальное раз­решение на звонок по телефону из караульной — при этом рядом всегда находился кто-то из солдат, внимательно слушавший нашу беседу. Слуги, кото­рых считали свободными гражданами, не могли, тем не менее, покидать пределов дворца, хотя им и разрешалось в определенные дни встречаться со своими родственниками. 

Мелкие унижения и неприятности порой было труднее переносить, чем более серьезные. Каждая посылка, приходящая во дворец, обязательно вскры­валась и тщательно проверялась офицером охраны и комендантом, и лишь после этого ее передавали или не передавали адресату. Охрана смертельно боя­лась пропустить какой-нибудь заговор, но порой ее предосторожность доходила до смешного. Например, мы получали разрезанные при проверке тюбики с зубной пастой, хотя ясно было, что они только что из магазина. Шоколадные плитки разламывали на много кусочков, и даже в простокваше искали ка­кие-то послания. Что же касается доставки белья из прачечной, то при этой процедуре присутствовала вся охрана без исключения. 

Императорской семье разрешили держать своего собственного повара, который ежедневно получал от солдат необходимые продукты для наших прос­тых трапез. Фрукты были запрещены, поскольку заключенным такая роскошь не полагалась. Под тем же самым предлогом из комнат убрали все цветы, и было очень трогательно видеть, с какой радостью принимала летом императрица несколько маргари­ток или веточку сирени, которые ей приносила с про­гулки та или иная служанка, относившаяся к кате­гории свободных граждан и пользовавшаяся приви­легией выходить на прогулки за пределы того участ­ка, который был огорожен для членов император­ской семьи и придворных. 

Вообще, правила нередко варьировались. В один день было запрещено одно, в другой — другое. Как-то жарким летним вечером мы с великой княжной Татьяной сидели на подоконнике в моей комнате (на втором этаже), читали вслух и старались хоть немного подышать свежим воздухом. Внезапно сна­ружи раздался грубый голос: «Уберите отсюда ваши рожи, или я стреляю ». В удивлении мы выглянули из окна и увидели часового, который грозно орал, наставив на нас ружье: «Вы что, не знаете, что окна следует держать закрытыми? 
- Но ведь раньше можно было открывать окна, — возразила я. — К тому же сейчас очень жарко. 
- Подчиняйся приказу! — заорал он, или я буду стрелять! 

Мы закрыли окно, поскольку знали, что он впол­не способен выстрелить, чтобы попугать нас, и мо­жет ненароком убить из-за неумелого обращения с винтовкой. 

По субботам и воскресеньям разрешались служ­бы в церкви, однако их проведению всегда предше­ствовали яростные дискуссии среди солдат. Эхо этих споров доносилось и до нас, так как караульная бы­ла расположена под спальней императрицы. Спус­тя какое-то время охрана настояла на том, чтобы их «заключенные» ежедневно передавались от одной смены часовых другой. Солдаты яростно отстаива­ли это правило, и благодаря стараниям графа Бен­кендорфа удалось прийти к компромиссу. Каждый день, в момент смены охраны, старый и новый офи­церы приходили в комнаты к их величествам, что­бы быть «представленными» императору, императ­рице и их детям. В одну из таких встреч произошел очень неприятный случай, когда один офицер отка­зался пожать протянутую ему императором руку, заявив, что он выходец из народа и потому не жела­ет унижать себя пожатием руки тирану. 

Все эти преднамеренные унижения и оскорбле­ния членов императорской семьи больно ранили тех офицеров, которые не были экстремистами, и они делали все возможное, чтобы их перевели из двор­цовой охраны на фронт. К несчастью, это означало, что в составе нашей охраны постепенно остались наи­более враждебные нам элементы, так что обращение с членами императорской семьи становилось все ху­же и хуже. 

Глава XXIX 
Пять томительных месяцев, март - август 1917 

Первые послереволюционные месяцы прошли под знаком постоянного опасения за жизнь и здо­ровье государя императора, который мог подверг­нуться тюремному заключению или какому-либо иному насилию со стороны революционеров. Это по­нимали все во дворце, включая и императрицу, хотя она никогда не высказывала свои опасения вслух. Казалось, что все тревожные и беспокойные слухи немедленно становятся известны ей каким-то непо­стижимым образом. Она непременно входила в ком­нату императора в тот момент, когда там шел раз­говор на темы, которые могли всерьез беспокоить ее. Слуги старались прятать газеты, содержащие наиболее оскорбительные нападки на императора и императрицу, однако последней всегда попадались в руки худшие из этих пасквилей. Наиболее ужас­ные (а порой и просто непристойные) карикатуры публиковались в иллюстрированных изданиях. У на­чальника охраны хватало порядочности, чтобы не посылать эти газеты наверх, однако солдаты всегда старались передать их «по назначению». 

Революционная пресса дала выход целым пото­кам клеветы и злословия. Но более всего императри­цу ранили совершенно необоснованные выпады ле­вых экстремистов, направленные против императо­ра: было очевидно, что эти люди выискивают любой повод, который позволил бы им начать судебный процесс против императора. Он, который отрекся от всего ради своей страны и чья верность обязатель­ствам подтверждалась каждым его поступком, был обвинен в предательстве и вероломстве! Ему припи­сывали слова, которых он никогда не произносил. Эти нападки были столь чудовищны, что императ­рица не могла не понять: их враги были готовы на любые крайности... 

Что же касается императора, то у тех, кто видел его в это время,, могло создаться впечатление, что опасность грозит вовсе не ему, а кому-то еще. Ког­да ему случалось упоминать о тех неприятных ин­цидентах, которые так тревожили его окружение, он делал это с мягкой полуулыбкой, словно изви­няясь за причиненное окружающим беспокойство. 

На протяжении целых месяцев каждый выстрел, раздавшийся в саду, каждая яростная ссора в кара­ульной могли стать первым шагом на пути к непо­правимому несчастью. В целом местный Совет сол­датских депутатов поддерживал коменданта дворца, однако было неясно, как долго это еще будет про­должаться. 

Императрица так же, как и император, никогда не выказывала того страха, который она могла ис­пытывать. Она держалась просто героически — как и в первые дни революции, когда ей и ее детям угро­жала постоянная опасность. Мужество никогда не покидало ее, и она старалась подбодрить и поддержать тех слуг, которые были напуганы или подав­лены происшедшими событиями. Она вручила судь­бы близких ей людей Высшему Провидению, по­скольку понимала, что человеческая воля здесь бес­сильна. В своих постоянных молитвах она обретала удивительную ясность духа и мужество, не поки­давшее ее до самых последних дней. 

Поначалу ни император, ни императрица не име­ли никаких контактов с людьми вне стен дворца. Никто не отваживался писать им. Однако спустя не­сколько дней некоторые друзья императрицы по­слали ей и ее дочерям, с разрешения коменданта, несколько коротких записочек. Комендант читал все письма, адресованные людям внутри дворца. Ответы также следовало отдавать ему незапечатан­ными. Солдаты обычно тоже прочитывали эти за­писки, поэтому, как правило, их содержание состо­яло из самых общих мест. Но даже столь невинные послания нередко понимались совершенно непра­вильно, из-за чего их совсем не разрешалось отправ­лять. Те немногие письма, которые она получала от своих друзей, были для императрицы подлинными лучами света. Они давали ей возможность ощутить человеческую симпатию и расположение, к которым она так стремилась. Она всегда верила, что люди, которые после революции не написали ей ни строчки или старались не замечать ее, делали это потому, что боялись своей преданностью причинить еще больший вред лично ей или императору. 

Разумеется, их корреспонденты должны были с особой тщательностью подбирать слова, и многие действительно не решались писать из страха причи­нить еще больше неприятностей их величествам. Невозможно было без слез смотреть, с какой благодарностью откликалась императорская чета на те слова участия, которые присылали им немногие друзья. Ее величество находилась в бодром распо­ложении духа целый день после получения малень­кой иконы, присланной одной дамой государю импе­ратору. На обратной стороне были написаны крат­кая молитва и имя этой женщины. Но в противовес этим немногим дружеским словам во дворец прихо­дили сотни оскорбительных писем, обвинявших им­ператора и императрицу в самых нелепых преступ­лениях. 

Император никогда никому не писал, опасаясь скомпрометировать своих корреспондентов. Един­ственное исключение было сделано для вдовствую­щей императрицы (ее по приказу правительства от­правили в Крым) — после того как комендант сооб­щил императору, что его мать беспокоится о нем, и по­этому Керенский разрешил передать ей письмо им­ператора, написанное его собственной рукой. 

Императрица Александра всерьез тревожилась за судьбу своих друзей и тех людей, которым она в свое время покровительствовала — теперь это мог­ло сослужить им плохую службу. Она в беспокойстве просматривала газеты, выискивая в них подробно­сти ареста госпожи Вырубовой. Императрице было хорошо известно, с какой ненавистью относились многие к ее подруге и к каким последствиям это могло привести в нынешнее время. Даже находясь под арестом и в полной изоляции от мира, члены им­ператорской семьи не могли не видеть, какую опас­ность они стали представлять для своих друзей и прос­то доброжелателей. Так, один из офицеров охраны поговорил однажды с великой княжной и тут же попал под подозрение солдат. Другой при встрече поцеловал руку одной из девушек, как то предпи­сывает русский обычай. Узнав об этом, солдаты хоте­ли арестовать его за антиреволюционное поведение! В течение многих часов в караульной шли жаркие споры — это солдаты обсуждали возмутительный поступок своего офицера. 

... Их величества с большой тревогой следили за ходом политических событий в России. Они вни­мательно читали газеты, несмотря на всю ту нега­тивную информацию, которую там печатали о них. Мало-помалу у императора возникло впечатление полной беспомощности и нерешительности нового правительства, что заставляло его всерьез беспоко­иться о будущем России. Он боялся, что дезорганиза­ция и деморализация армии со временем приведут к нашему поражению в войне. Император к тому времени уже начал осознавать допущенные им ранее ошибки, помешавшие ему предотвратить револю­ционный мятеж. Но императрица все еще продол­жала верить, что причиной нынешних несчастий была исключительно революционная пропаганда, а также тот факт, что Дума отказалась поддержать правительство и позволила мятежу перерасти в ре­волюцию. Она постоянно размышляла обо всем слу­чившемся и постепенно, как мне кажется, начала осознавать, что они с императором допустили не­мало политических просчетов, доверив управление страной людям, не способным справиться с такой ответственностью. 

Но эта мысль была для императрицы дополни­тельным источником мучений, и она так и не смог­ла до конца расстаться с иллюзиями, внушенными ей прежними министрами. Она по-прежнему была убеждена в том, что ее и императора преследует ка­кой-то злой рок. Что же касается ее сына, Алексея Николаевича, то с ним у императрицы были связаны самые радужные надежды. Она готова была вынес­ти все, что угодно, лишь бы цесаревич смог со вре­менем взойти на трон. И тогда его правление будет поистине славным. Он сможет провести все те реформы, которые понемногу подготавливались его родителями. И она, и император, с присущим им обоим фатализмом, верили в то, что они стали коз­лами отпущения за все ошибки, совершенные преж­ними правителями. Возможно, жизнь людей, при­надлежащих императорскому дому, была слишком легкой, и теперь они должны пострадать, оплатив все те блага, которые принимались как должное прежними поколениями. 

Для императрицы было большим утешением узнать, что на Страстной седмице им разрешили по­сещение церковных служб в часовне дворца. Пер­вая служба состоялась 8 апреля, в Вербное воскре­сенье. Отец Васильев был болен, и вместо него пришел отец Беляев в сопровождении дьякона и четырех пев­чих. Священник был уже старым человеком, и все то время, что он вел службу, в глазах у него стояли слезы. Особенно мучительным оказался момент, ког­да он вынес Святые Дары. Согласно прежнему чино-последованию, здесь полагалось молиться за импе­ратора. Но из-за нахлынувших чувств и воспоми­наний священник не смог произнести ни слова из новых молитв о власти и ушел в молчании. 

Отец Беляев был очень добрым человеком, и те краткие утренние молитвы, которые он читал нам по воскресеньям, всегда содержали в себе несколько слов утешения. Духовные лица оставались во дворце в течение всей недели, но общаться им раз­решали только со слугами. Певчие в промежутках между службами распевали невероятно грустные мелодии, разносившиеся по всему дворцу. В церк­ви молились за членов императорской семьи, назы­вая лишь имена и отчества и не упоминая титулов, чтобы не раздражать охрану. 

На Страстной седмице императорская семья и все придворные дважды в день ходили в церковь, гото­вясь к причастию. В Страстную Пятницу все отпра­вились на исповедь, и мне выпало исповедоваться первой. К моему величайшему удивлению, солдат из охраны последовал за мной в часовню. Мы со свя­щенником ждали, пока он уйдет, но солдат явно не собирался покидать нас. И тут мне пришла в голову мысль, что этот человек хочет прослушать исповедь их величеств, а начать решил с меня. Это было уже слишком. Я вежливо обратилась к охраннику и ска­зала ему, что, поскольку я собираюсь исповедоваться, ему лучше уйти. Как я и ожидала, он отказался. Из нашего дальнейшего спора я вышла безусловной победительницей. Я указала солдату на то, что от правительства не поступало никаких распоряже­ний на введение такой неслыханной вещи, как пуб­личная исповедь. И даже отверженные преступни­ки имеют право общаться со священником без сви­детелей. Затем я попросила его позвать офицера, поскольку хотела бы, чтобы он обратился за разъ­яснениями к Керенскому. Громко ругаясь, солдат сходил за офицером, и последний решил вопрос в мою пользу, не запрашивая инструкции из Петрограда. Так мне удалось отстоять для их величеств право на сокровенную исповедь. 

Однако охрана была этим очень недовольна, а их подозрение по отношению к священникам возрос­ло до такой степени, что во время службы один из солдат неотрывно наблюдал за происходящим, стоя за алтарной перегородкой. И, разумеется, обитате­лям дворца не позволяли забывать о присутствии в городе враждебных им войск, поскольку каждый день мимо наших ворот проходили отряды солдат, которые останавливались прямо перед дворцом, что­бы сыграть «Марсельезу» или какой-нибудь особо мрачный траурный марш. 

В Великий Четверг торжественное богослужение в церкви было отменено в связи с тем, что в этот день в Царском Селе проходили похороны жертв рево­люции. Сама служба была отложена до субботы; что же касается обедни, то она совпала по времени с по­хоронами, так что голос священника практически невозможно было расслышать из-за мелодии «Мар­сельезы» и «Интернационала», которые непрерывно играли за стенами дворца духовые оркестры. С ве­личайшими почестями жертвы революции были похоронены в парке, в центре широкой аллеи, ве­дущей ко дворцу. Поначалу могилы хотели устроить непосредственно под окнами дворца, но от этой идеи пришлось отказаться из-за недостатка места. Вся церемония заняла утро и большую часть дня. Ты­сячи рабочих и солдат пришли на похороны со зна­менами и плакатами, на которых были написаны социалистические и коммунистические лозунги. Стоя перед гробами, обитыми красной материей, ораторы произносили пламенные речи, а оркестры играли соответствующую музыку, время от времени вплетая в нее траурные марши. Это было единствен­ной уступкой предрассудкам прошлого, поскольку 

организаторы церемонии постарались убрать из нее все, что могло напоминать о религиозных ритуалах. Постепенно речи начали звучать все громче и ярост­нее, так что комендант и офицеры дворцовой охраны не на шутку встревожились. Они видели растущую враждебность толпы и опасались возможного напа­дения на дворец. 

Но в эту тревожную минуту в дело вмешались стихии — очевидно спасшие жизнь членам импера­торской семьи. Внезапно поднялся ветер, за какие-нибудь полчаса превратившийся в настоящий ура­ган. Небо затянулось темными облаками, и в скором времени на землю обрушилась настоящая снежная буря. Красные флаги отчаянно трепетали на ветру, а старые деревья в парке раскачивались и громко скрипели. Порывы ветра со снегом слепили орато­рам глаза, вынуждая их хвататься за кепки и шар­фы, так что постепенно ход их речи замедлился, а затем совсем сошел на нет. Колонны солдат и ра­бочих одна за другой покидали парк, пока он совсем не опустел. Лишь несколько красных флагов тре­петали на ветру возле « гражданских могил». 

В Страстную Пятницу во дворце прошло поло­женное по уставу Церкви погребение Плащаницы. Во главе процессии шли слуги, облаченные в черные одежды. Императорская семья и придворные следо­вали за священником. На женщинах были длинные черные платья, отбрасывавшие причудливые тени на стены дворца. Солдаты, дежурившие в этот день во дворце, были настроены не слишком воинственно. Некоторые из них стояли в пустых залах, наблюдая за процессией в полном молчании — без каких-либо комментариев или насмешек. В канун Пасхи в ча­совне прошла традиционная ночная служба, и власти разрешили их величествам присутствовать как на службе, так и на последующей пасхальной трапезе. Это была большая уступка со стороны начальства, поскольку все встречи между императором и импе­ратрицей были тогда запрещены. 

В церкви их величествам пришлось стоять на некотором удалении друг от друга, а за ужином при­сутствовали комендант и офицеры охраны. Ужин прошел в атмосфере полной подавленности. Импе­ратрица едва заставила себя обменяться парой слов с графом Бенкендорфом, который сидел возле нее. Другим ее соседом оказался отец Беляев, но к нему она не решалась обращаться из страха скомпроме­тировать его. Император, а также великие княжны Татьяна и Анастасия (единственные из всех детей присутствовавшие за ужином) по большей части мол­чали, и лишь комендант дворца, полковник Коровиченко, поддерживал напряженный разговор с гос­пожой Нарышкиной. Молодой офицер из охраны чувствовал себя так неловко, что едва мог выда­вить пару слов. Прежде чем сесть за трапезу, импе­ратор по старинному русскому обычаю трижды поцеловал господ из свиты и офицеров, а императрица поцеловала дам и подарила мужчинам-придворным, коменданту и офицерам пасхальные фарфоровые яй­ца. Комендант принял подарок, но и тут не упустил возможности подчеркнуть изменившиеся обстоя­тельства, намеренно проигнорировав направившую­ся к нему императрицу и поприветствовав вначале других дам — к ней же он обернулся в самый послед­ний момент. 

После Пасхи унылое однообразие наших дней было несколько скрашено тем, что все придворные приняли участие в обучении императорских детей. К этому времени из профессиональных преподава­телей во дворце оставался один Жильяр, а родите­ли вовсе не желали запускать образование своих де­тей. Император решил преподавать сыну историю, которую он сам в свое время старательно изучал. Императрица преподавала Алексею Николаевичу катехизис, госпожа Шнейдер — математику, а док­тор Боткин — русский язык. Графиня Гендрикова стала давать великой княжне Татьяне уроки иску­сства, мне же было доверено обучать трех младших княжон игре на фортепьяно, а также давать им и Алексею Николаевичу уроки английского языка. Благодаря этим урокам дни наши оказались заня­ты, и время пролетало незаметно. 

В апреле, когда установились по-настоящему теплые дни, члены императорской семьи получили разрешение проводить больше времени в саду. Все они страдали от недостатка свежего воздуха и физических упражнений. Каждый день, с трех часов до половины пятого (или пяти), вся императорская семья, при­дворные и те из слуг, кто желал к ним присоединить­ся, выходили гулять в специально отгороженный садик. Вокруг этого места, на небольшом расстоя­нии друг от друга, были расставлены часовые, а до­полнительный отряд солдат, во главе с одним или Двумя офицерами» держался на некотором удалении от гуляющих. Если бы не поведение некоторых сол­дат, эти прогулки могли бы внести приятное разно­образие в жизнь государственных узников. Несмот­ря на это, их величества выходили на прогулку каж­дый день (императрицу вывозили в ее кресле). Ей не разрешили пользоваться ее балконом, дверь на который была опечатана по распоряжению охраны. 

Солдат, по-видимому, больше всего раздражало кресло императрицы и ее грустный вид, и они гром­ко ругали ее за то, что она не ходит на прогулки. Они непрерывно оскорбляли слугу, который вез крес­ло, а однажды, когда на место этого слуги встал мат­рос Нагорный, ярость солдат по поводу его службы «жене тирана» достигла таких размеров, что Нагор­ный получил впоследствии письма от своих сослу­живцев, в которых они обрекали его на смерть. 

Перед выходом в сад все обитатели дворца соби­рались в полукруглом зале. Затем приходили солдаты и офицеры охраны, с большими церемониями отпирали двери и выпускали императорскую семью на улицу. Нередко солдаты намеренно медлили с клю­чами. Как-то раз ключ и вовсе не смогли найти — офицер предыдущей смены ушел вместе с ним. При­шлось их величествам возвращаться к себе в ком­наты. В то время как члены императорской семьи выходили в сад, вокруг них неизменно толпились солдаты, осыпая проходящих замечаниями и на­смешками. Все скамьи и стены также были исписаны грубыми ругательствами. Офицеры пытались увес­ти солдат обратно в караульную — но, как правило, безуспешно. 

Когда императорская семья возвращалась с про­гулки, солдаты вновь толпились у дверей. Их вели­чества старались не обращать на них внимания, но нередко, когда кресло императрицы ставили под каким-нибудь тенистым деревом, морщины на ее лбу и красные пятна на щеках ясно указывали на то, что она все слышала. Но больше всяких слов ее ранило непочтительное отношение солдат к импера­тору. Некоторые из них едва отвечали на его вежли­вое приветствие своим обычным «доброе утро, пол­ковник». 

Однажды, в самом начале заключения, импера­тор взял велосипед и поехал на нем по дорожке пар­ка. Когда он проезжал мимо часового, последний про­сунул свой штык между спицами колеса, и лишь быстрая реакция спасла императора от падения. Сол­дат же, глядя на это, разразился грубым хохотом. После этого никто уже не осмеливался кататься на велосипедах. 

Садик, в котором все гуляли, был очень малень­ким, и казалось очень глупым раз за разом обходить его на протяжении двух часов. Так что вскоре кому-то при­шла идея устроить небольшой огород, в котором смогли бы работать все желаю­щие. Получив раз­решение на устрой­ство такого огорода, император и его до­чери начали энер­гично работать в саду. Помогали им в этом наши слу­ги. Солдаты надзирали за ними, и порой то один, то другой давал великим княжнам какой-нибудь со­вет. В целом солдаты более доброжелательно отно­сились к детям, чем к родителям, и порой совсем по-доброму смотрели на цесаревича, хотя и называ­ли его только по имени — «Алексей», — опасаясь, что товарищи обвинят их в недемократичности. 

Работа в саду оказала на императора самое бла­готворное влияние. Поначалу солдаты водили его на прогулки в парк, но листьев на деревьях еще не бы­ло, и все гуляющие оказались прямо на виду у пуб­лики. В скором времени за оградой начала соби­раться целая толпа любопытствующих, которые старались высмотреть за деревьями государя. Не­которых влекло сюда чувство преданности импера­тору, но большинство приходило просто из любо­пытства, так что вскоре император сам отказался от этих прогулок. 

В то время как все работали в огороде, императ­рица сидела неподалеку с вязанием в руках. Солда­ты постоянно держались возле нее, прислушиваясь к беседе (все мы получили распоряжение говорить только по-русски). Охранники нередко дымили сво­им табаком прямо ей в лицо или же умышленно об­менивались грубыми шутками, чтобы посмотреть на ее реакцию. Как-то раз, когда императрица сиде­ла на пледе под деревом, я поднялась со своего мес­та возле нее, чтобы поднять какую-то оброненную ею вещь. Несмотря на мои протесты, один из солдат тут же занял мое место. Императрица чуть отодвинулась в сторону, сделав мне знак молчать, поскольку она боялась, что в противном случае всю семью отпра­вят домой, и дети будут лишены возможности еще немного побыть на свежем воздухе. Солдат показал­ся ей настроенным не слишком враждебно, и вскоре она вступила с ним в беседу. Поначалу солдат обви­нял ее в «пренебрежении к народу», объясняя ее замкнутый образ жизни нежеланием поближе узнать страну и народ. Императрица спокойно объяснила ему, что в молодости она родила пятерых детей и са­ма выкормила их, так что в те годы у нее просто не было времени путешествовать по стране, а позже она просто была не в состоянии сделать этого по причине плохого здоровья. По-видимому, эти доводы пока­зались солдату убедительными, и мало-помалу он начал вести себя более дружелюбно. Он расспраши­вал императрицу о ее жизни, о детях, о ее отношении к Германии и т.д. Она очень просто объяснила ему, что в молодости она была немкой, но все это осталось далеко в прошлом. Ее муж и дети русские, и она то­же принадлежит теперь России — всей душой и всем сердцем. 

Когда я вернулась назад вместе с офицером, ко­торый показался мне порядочным человеком и к ко­торому я рискнула обратиться, опасаясь, что солдат будет докучать императрице, я нашла их мирно бе­седующими на религиозные темы. При нашем появлении солдат поднялся и, пожимая императрице руку, сказал: «Знаете, Александра Феодоровна, я был совершенно иного мнения о вас. Теперь я вижу, что ошибался». Все это казалось тем более впечатляю­щим, что солдат этот был депутатом Совета. Ока­завшись в следующий раз в числе охранников, он держался уже довольно вежливо. 

Обычно случалось так, что когда солдаты бесе­довали с императором или с детьми, их враждебность исчезала. Они видели, что перед ними вовсе не такие ужасные злодеи, как им говорили их лидеры. Но по отношению к императрице они продолжали со­хранять враждебность, демонстрируя своим поведе­нием ту пропаганду, которая велась между ними. 

Представители Совета рабочих и солдатских де­путатов боялись того, что дворцовая охрана может утратить бдительность, поэтому они всегда направ­ляли во дворец своих людей, которые должны были следить за другими солдатами и офицерами. Как-то раз целый отряд был сформирован из представите­лей Совета. Поначалу они повели себя очень агрес­сивно и сразу же установили для заключенных новые правила, но на следующий день, по какой-то неиз­вестной нам причине, повели себя совершенно иначе и больше не причиняли нам беспокойств. В целом охрана относилась к заключенным с большой подо­зрительностью. Как-то поздно вечером они устрои­ли настоящий переполох в комнатах детей, посколь­ку одному из солдат показалось, что оттуда «пода­ют сигналы». В конце концов выяснилось, что одна из великих княжон нечаянно задела плафон, а со стороны можно было подумать, что кто-то сигналит в окно вспышками света. Большие подозрения вы­звала у солдат маленькая модель винтовки, при­надлежащая цесаревичу. Ее немедленно забрали, а из караульной еще долго были слышны крики сол­дат, утверждавших, что их пленники «вооружены». 

Шпионы были повсюду, некоторые из слуг так­же следили за нами, пересказывая затем в караульной все, что мы говорили у себя в комнатах. Однажды мы застали лакея, стоящим на коленях возле двери и слушающим беседы внутри комнаты — так что даже у себя мы не могли говорить свободно из опа­сения быть неправильно понятыми. Солдаты всегда были настороже. Слово по-французски, обращенное к Жильяру (в то время он очень плохо говорил по-русски), вызывало целую бурю негодования. К концу нашего пребывания в Царском Селе помощ­ник коменданта, Дамадьянц, приобрел привычку прятаться в кустах и подслушивать все, что говори­ла императрица во время прогулки. Ни родители, ни дети никогда не жаловались на подобные вещи. «Забавно, не правда ли?» — вот и все, что говорили по этому поводу великие княжны. Девушки стара­лись не усложнять еще больше жизнь своих роди­телей. 

В течение всего этого времени император про­должал надеяться, что его великая жертва не будет напрасной, и Россия обязательно выиграет войну. Теперь уже ничего не было слышно о том наступле­нии, которое планировалось на эту весну. Несмот­ря на высокопарные фразы, война становилась де­лом второстепенным, а на первое место выходила всемерно прославляемая революция. Велика же бы­ла радость императора, когда наконец, после бесчис­ленных призывов к армии, Керенскому (теперь уже военному министру) удалось провести небольшое наступление в июне. Императрица и дети также радовались полученному известию, и император об­ратился к властям с просьбой разрешить во дворце благодарственный молебен. В первый раз после ре­волюции император был похож на себя прежнего. 

Это была подлинная победа Керенского. Министр без устали разъезжал по стране, агитируя солдат, и он действительно обладал большим ораторским талантом, безотчетно воздействовавшим на массы. Их величества начали думать, что, может быть, этот человек на самом деле спасет Россию. На императо­ра и императрицу большое впечатление произвел патриотизм Керенского. «Этот человек любит Рос­сию», — так сказал император после одной из бесед с Керенским о войне. Этому представителю новой власти удалось завоевать уважение его величества, и император любил повторять, что если бы они встре­тились прежде, Керенский, невзирая на его полити­ческие убеждения, мог бы принести немало пользы стране и императору, работая в его правительстве. Императрица также постепенно изменила свое мне­ние о Керенском. Она, как и император, искренне надеялась, что ему удастся взять под контроль си­туацию в стране. Она верила, что по отношению к ней и к императору Керенский вел себя достойно, и она полагала, что он и дальше намерен действовать, ис­ходя из честной и беспристрастной оценки ситуа­ции. Как говорила сама императрица, Керенский всегда был социалистом и мужественно отстаивал свои взгляды, поэтому он вряд ли изменит свое мне­ние ради сиюминутной выгоды. 

Их величества ни разу не выразили и тени недо­вольства тем, что Временное правительство заняло их личные апартаменты в Зимнем дворце, а его ми­нистры пользовались личной машиной императора и прочими вещами, принадлежавшими император­ской семье. Все это казалось совершенно незнача­щим, при условии, что правительство сможет найти выход из создавшегося положения. Императрица слышала, что здоровье Керенского сильно пошат­нулось, и она всегда с сочувствием говорила об этом, надеясь, что данное обстоятельство «не помешает ему направить ситуацию в нужное русло». 

Несмотря на то, что июльское восстание больше­виков было подавлено, правительство чувствовало себя не очень уверенно и потому опасалось держать императорскую семью так близко от столицы, в ко­торой не было недостатка в экстремистах, призы­вавших принять более жесткие меры по отношению к царю и его семье. С другой стороны, Временное правительство по-прежнему опасалось того, что мо­нархисты могут попытаться освободить Николая II и его близких. Поэтому власти решили перевезти всю семью в какое-нибудь удаленное место, откуда они не смогли бы убежать и при этом были бы в бе­зопасности от нападок экстремистов. 

Во время одного из визитов Керенского во дво­рец доктор Боткин, воспользовавшись удобным моментом, заявил о необходимости перемены кли­мата для императрицы и ее детей и предложил от­править их в Ливадию. То же самое предложил и им­ператор, когда Керенский заговорил с ним о необхо­димости переехать в другое место. Керенский, каза­лось, не имел ничего против Ливадии, хотя и упо­мянул в качестве альтернативы ряд других мест внутри страны, по соседству с которыми не было ни фабрик, ни больших городов. Керенский утвердал, что этот переезд пойдет во благо самим заклю­ченным, и его величество ответил, что верит ему. 

Вся семья радовалась возможному переезду в Ли­вадию, и больше всех — императрица, которая рас­считывала, что там им предоставят больше свободы. Благодаря теплому климату они не будут страдать от холода зимой, как это было в Царском Селе, ког­да новая администрация резко сократила поставки топлива, и помещения прогревались в недостаточ­ной степени. Императрица даже начала думать, как лучше всего обустроить дом в Ливадии, в кото­ром помимо самой императорской семьи должны были поселиться фрейлины императрицы и князь Долгоруков. 

Но вскоре всем нам пришлось горько разочаро­ваться. Керенский прислал во дворец инженера Ма­карова, чтобы тот обсудил с членами императорской семьи детали будущего путешествия. Конечный пункт так и не был назван, но из того, что дамам было предложено взять свои меха, стало ясно, что это не Ливадия. 

Последние пять месяцев в Царском Селе оказа­лись для его обитателей временем разочарования и унижений. К тому же здесь они всегда чувствова­ли контраст между своей прошлой жизнью и настоя­щей. Планируемый переезд помог бы им провести черту между прежними счастливыми днями и не­определенным будущим. Не стоит забывать и о том, что путешествие вглубь России означало отсрочку их высылки за границу, чего так боялись все члены императорской семьи. 

По предложению Макарова вещи начали укла­дывать очень осторожно, стараясь не привлекать вни­мания охраны. Двенадцатого августа великому кня­зю Алексею исполнилось тринадцать лет, и в честь этого события во дворцовой церкви отслужили мо­лебен. В этот день к обычным молитвам были до­бавлены молитвы о благополучном путешествии. Их величества простились с тем слугами, которые оставались в Царском Селе, и поблагодарили их за верную службу. Императрица разбирала свои платья и отсылала все лишнее своим малоимущим друзь­ям, а также польским беженцам, жившим в то вре­мя в Царском Селе. 

Отъезд первоначально был назначен на ночь 13 августа, но из-за ошибки, допущенной властями, его пришлось отложить на несколько часов. Поначалу не хватило слуг, чтобы нести багаж (его следовало грузить в самый последний момент), и тогда же сол­даты начали догадываться о происходящем, и в ка­зармах немедленно разгорелись споры о том, сле­дует ли допускать этот отъезд. И в течение многих часов их величествам пришлось терпеливо дожидать­ся разрешения покинуть дворец. Они по-прежнему не знали, куда их повезут, и лишь в поезде им сооб­щили конечный пункт их путешествия. 

В 11 часов 30 минут вечера во дворец прибыл Керенский с великим князем Михаилом Алесандровичем, который не виделся с императором с момен­та отречения последнего. Во время беседы братьев Керенский находился в дальнем углу комнаты и, как рассказывал мне император, старался не слу­шать того, о чем говорили император и великий князь. Но оба брата были так взволнованы и удру­чены, что могли обменяться лишь общими фразами. Великий князь попросил разрешения увидеться с императрицей, но этого ему не позволили. Алексей Николаевич также не смог попрощаться со своим дядей, которого он видел лишь через полуоткрытую дверь. 

В это время отъезд был назначен на полночь, и вся императорская семья спустилась в ожидании в полукруглый зал. Здесь им пришлось просидеть несколько часов, причем, ложная тревога поднима­лась каждые полчаса. Вынесли багаж. Вещей было очень много — в основном постельные принадлежности, посуда и прочие хозяйственные мелочи. Все двери были открыты, так что солдаты и офицеры постоянно входили и выходили из зала. Императ­рица с детьми сидела в ожидании отъезда; бедный Алексей, зеленый от усталости, опустился на ящик, держа за поводок своего любимого спаниеля Джоя. Император все это время беседовал со своими при­дворными. Раз или два они возвращались в свои комнаты отдохнуть, но их тут же вызывали обрат­но, сообщая, что машины уже прибыли. Все эти за­держки были порождены намерением Керенского добиться от представителей Совета разрешения на отъезд. Почти всю ночь он агитировал солдат и в кон­це концов — это было в шесть часов утра — сообщил императору и его близким, что они могут отправ­ляться в путь. 

В течение этой грустной ночи перед императри­цей промелькнула вся ее жизнь в Царском Селе. Ее величество оставила для меня прощальное письмо, в котором она впервые говорила о своих чувствах. «Что готовит будущее моим бедным детям? — писа­ла она. — Сердце мое разрывается при мысли о них». 

Керенский и полковник Кузьмин, командующий Петроградским военным округом (человек с мрач­ным и недовольным выражением лица) со стороны наблюдали за процедурой отъезда. Адъютант Керен­ского из числа военных моряков поглядывал на все с умеренным интересом, готовый по малейшему знаку броситься выполнять распоряжения своего шефа. «Государственные заключенные» сели в машины и, сопровождаемые вооруженным конвоем, на максимальной скорости поехали к железнодорож­ной станции. Лицо императрицы было белее мела, когда она выходила из ворот дворца. Мы с графом Бенкендорфом остались одни на ступеньках лест­ницы и молча смотрели вслед уезжающим: все про­чие отправились вместе с императорской семьей*. Позднее императрица писала мне, что она в пол­ной мере ощутила постигшее их несчастье лишь в тот момент, когда увидела две наши одинокие фи­гуры и выражение наших лиц. Что же касается нас с графом, то мы были настолько подавлены развер­нувшейся на наших глазах трагедией, что даже не нашли в себе сил помахать уезжающим на проща­ние рукой. 

* Графиня Тендрякова, г-жа Шнейдер, князь Долгоруков и Пьер Жильяр отправились в путь с императорской семьей. В поезде к ним присоединился генерал Татищев. Последний заменил графа Бенкендорфа, который по состоянию здоровья не смог поехать в Тобольск. Для императорской семьи это ста­ло большой потерей. Благодаря своему такту и тому уважению, которое он умел внушить даже представителям нового режи­ма, граф Бенкендорф смог бы организовать дело так, чтобы им­ператорская семья не почувствовала в полном объеме окружаю­щей их враждебности. С другой стороны, его совет много зна­чил как для императора, так и для императрицы, которые по достоинству могли оценить его безукоризненную двадцатитрех­летнюю службу при дворе. Граф Бенкендорф всегда держался в стороне от политики, несмотря на то, что прекрасно разбирал­ся во всех ее хитросплетениях. Граф Бенкендорф умер в янва­ре 1921 года в маленькой больнице на эстонской границе. Он сильно простудился во время своего бегства из России, где на его долю выпали большие трудности и лишения. Старая гос­пожа Нарышкина заболела бронхитом и 25 мая была переве­зена в Большой дворец. Вернуться назад ей уже не разрешили. Расставаясь с ней, императрица горько плакала и повторяла, что они уже больше никогда не увидятся. 

Глава XXX 
Тобольск, 
август 1917 - апрель 1918 

Проблемы, возникшие с отъездом из Царского Села, показали, насколько экстремисты не желали выпускать императорскую семью из своих рук и как мало реальной власти было у правительства. В ка­честве места ссылки был избран Тобольск, город, рас­положенный в наиболее отдаленной части Сибири. Сюда императорская семья благополучно прибыла 19 августа. В Тобольске хранились мощи свт. Иоан­на, паломничество к которым совершила в 1916 году Анна Вырубова (по поручению императрицы). И те­перь ее величество старалась увидеть в этом совпа­дении доброе предзнаменование. 

Временное правительство позаботилось о том, чтобы путешествие императорской семьи оказалось удобным и комфортным. Для них из спальных ваго­нов первого класса (к которым прицепили вагон-ресторан) был сооружен специальный поезд. В поез­де находились вооруженные солдаты, но они дежу­рили в конце каждого вагона и не заходили в купе. Сопровождали императорскую семью депутат Думы Вершинин и инженер Макаров, организовавший и подготовивший весь переезд, а также два представи­теля Совета. Чтобы не возбуждать излишнего подозрения и избежать возможных задержек, всем посто­ронним объясняли, что поезд следует по Сибири по поручению японского Красного Креста. Задержек в пути практически не было, а когда проезжали боль­шие города, все шторы на окнах тщательно задерги­вали. Раз в день поезд останавливали, для того что­бы император и его дети могли немного размяться. При этом императора просили держаться подальше от паровоза, так как машинист мог узнать его. 

Великие княжны очень скоро оправились от того потрясения, которое они испытали при расставании с Царским Селом, и теперь были всецело поглощены своим новым окружением. Императрица, измучен­ная физически и душевно, весь день лежала у себя в купе. Она была крайне разочарована тем, что им не разрешили поехать в Ливадию. Она чувствовала, что Сибирь была избрана не случайно — именно этот край всегда служил в России местом ссылки. Неко­торое утешение императрица испытывала при мыс­ли о том, что сопровождающие были очень вежливы с императором. Небольшое количество солдат в по­езде также казалось подарком судьбы по сравнению с теми толпами, которые заполонили все Царское Село. К тому же для их охраны полковник Кобылинский заботливо отобрал наиболее благоразумных сол­дат. Некоторые из них совсем по-дружески болтали с детьми, а во время одной из остановок поезда да­же сорвали несколько васильков и отдали их импе­ратрице, выглядывавшей из окна вагона. 

В Тюмени всем пришлось пересесть на пароход «Русь», поскольку железной дороги на Тобольск не было. Пароходная компания хотела предоставить в распоряжение императора самый большой и сов­ременный из своих пароходов, но река Тобол в это время года была слишком мелкой, так что пришлось остановиться на пароходе меньшего размера. «Русь» оказалась на редкость удобной, благодаря чему эта часть путешествия пришлась по душе всей импера­торской семье. Они наслаждались иллюзией свобо­ды, а вся поездка очень живо напомнила им о путе­шествии по Волге во время празднования 300-летия династии Романовых. Та местность, в которой они теперь оказались, была очень слабо населена, так что за время тридцатишестичасового путешествия по реке они очень редко проплывали мимо деревень. 

Одной из таких деревень было Покровское — мес­то рождения Распутина. На императрицу тут же на­хлынули воспоминания о том, как некогда старец сказал ей, что однажды им обязательно придется про­ехать мимо его дома. 

Немногочисленное население этого края держа­лось подальше от берегов реки. Они не испытывали враждебных чувств к императорской семье, но да­лее если им и было известно, кто путешествовал на «Руси», они бы не рискнули выказать свою симпа­тию политическим заключенным из страха навлечь на себя неприятности. Первое впечатление о Тоболь­ске, который император и его близкие увидели с па­рохода, было скорее благоприятным. Город раскинул­ся на берегу реки в том месте, где Тобол впадает в Иртыш, и выглядел он очень живописно. Солнеч­ные лучи позолотили купола церквей, а звон коло­колов, возвещавших вечерню, напомнил путешест­венникам о том колокольном звоне, которым их встречали в российских городах в прежние, более счастливые времена. Все здесь казалось исполнен­ным мира и покоя. 

Но вскоре путешественникам пришлось убе­диться, что первое впечатление было обманчивым. Дом, в котором им предстояло поселиться, оказал­ся совершенно непригодным для проживания. Пло­хая организация их отъезда из Царского Села уже свидетельствовала о том, что бывший государь не представлял больше особой важности даже для тех, кто не испытывал по отношению к нему каких-либо враждебных чувств. 

Князь Долгоруков и генерал Татищев, отпра­вившиеся вместе с полковником Кобылинским ос­матривать дом, решительно заявили, что в нынеш­нем своем состоянии он не пригоден для заселения. Прежде в этом доме жил губернатор, но затем зда­ние использовали под казармы, так что теперь оно было невероятно грязным и запущенным. 

Архиепископ Гермоген, впавший в немилость при дворе из-за своего враждебного отношения к Рас­путину, был направлен Временным правительством на тобольскую кафедру. Теперь он предложил им­ператорской семье поселиться в его собственной ре­зиденции. Преимущества этого дома заключались в том, что при нем были своя часовня и сад. Однако комнаты, представлявшие собой целую анфиладу просторных залов, были слишком неудобны, так что 

предложение архиепископа пришлось отклонить. В конце концов решено было как следует вычистить и привести в порядок губернаторский дом, а до окон­чания всех работ императорская семья должна была оставаться на борту парохода. Всем им пришлось по душе такое решение, поскольку на пароходе они могли совершать небольшие экскурсии вверх по ре­ке, останавливаясь в наиболее понравившихся мес­тах для коротких прогулок (охрана при этом следо­вала за ними на некотором удалении). 

Их величества надеялись, что заключение в То­больске будет менее суровым, чем в Царском Селе, особенно потому, что придворным разрешили свобод­но ходить по городу, закупая все необходимое для нового дома. 

Практически вся мебель была куплена у частных лиц, так что 26 августа дом был готов для заселения. В этот же день императорская семья переехала ту­да, а придворные разместились в доме напротив, некогда принадлежавшем купцу Корнилову. Прямо в день своего переезда император и императрица отправились смотреть квартиры членов свиты. Это был первый и последний раз, когда им разрешили покинуть свой дом. Перед отъездом из Царского Се­ла они еще лелеяли смутные надежды на то, что хотя бы великим княжнам будет предоставлено на новом месте больше свободы. И сам комендант не раз ука­зывал на то, что девушки не находились под арестом, но добровольно присоединились к своим родителям (равно как и члены свиты). 

Кобылинский даже надеялся, что императору после переселения в Тобольск позволят иногда хо­дить на охоту. Но действительность оказалась совер­шенно иной. Императорской семье совсем не разре­шили покидать дом; лишь иногда, по воскресным дням или по большим праздникам, они могли схо­дить в церковь (в сопровождении вооруженного конвоя). И чем дальше, тем суровее становилось отноше­ние к заключенным со стороны их охраны. 

Вычищенный и приведенный в порядок дом ока­зался довольно-таки удобным. По распоряжению инженера Макарова из Царского Села были присла­ны некоторые личные вещи императорской семьи — ковры, любимые картины и т.д. У их величеств была отдельная спальня, у императора — гардеробная, у четырех княжон была общая спальня, а у цесаре­вича своя собственная (при этом его слуга-матрос спал в соседней комнате). Этажом ниже устроили гостиную для императрицы и кабинет для импера­тора; здесь же находился большой зал, в котором позднее соорудили временную часовню. Столовая располагалась на первом этаже. Помимо членов им­ператорской семьи в доме губернатора проживали Пьер Жильяр и несколько личных слуг, остальные слуги и придворные жили в доме напротив. Графи­ня Гендрикова, г-жи Шнейдер и господа из свиты садились за стол с членами императорской семьи. Поскольку расстояние между домами было невели­ко, им разрешили переходить улицу без сопровож­дения. Иногда придворным позволяли одним хо­дить по городу, но впоследствии и здесь ввели ряд ограничений. Поначалу было заявлено, что подобные прогулки могут совершаться лишь в определенные дни. Затем им разрешили выходить в город только в сопровождении вооруженных солдат, а после Но­вого года даже такие прогулки стали большой ред­костью. 

Император и его близкие могли дышать свежим воздухом лишь на огороде, примыкавшем непосредственно к дому. На этом кусочке земли не росло ни­чего, кроме капусты. Затем к нему добавили часть улицы и спешно огородили все это пространство вы­соким деревянным забором. Осенью этот участок превращался в настоящую топь, поскольку улица даже не была замощена. Не было здесь ни единого деревца или кустика. 

Зима в этих северных краях наступает очень ра­но, и первый снег выпадает уже в сентябре. Но 1917 год оказался необычайно теплым, и настоящий снеж­ный покров лег на землю только в ноябре. Климат в Тобольске очень суров, так что температура зимой нередко опускается до 50 градусов ниже нуля. Од­нако в этих краях нет сильных ветров, что позволяет без особых проблем переносить такие морозы. И солн­це зимой сияет очень ярко, хотя и недолго — еже­дневно в течение, примерно, двух часов. 

Существенным недостатком нового дома оказа­лось то, что он очень сильно выстывал зимой. Преж­де, в дореволюционное время, в нем существовала целая система обогрева, которая использовалась на полную мощность, но теперь топлива было очень ма­ло, так что вся семья жестоко страдала от холода. Нередко температура в доме не поднималась выше +7 градусов. Даже императрица чувствовала себя полузамерзшей, а ее пальцы коченели от холода, так что она не могла носить свои кольца и с трудом дер­жала в руках вязальные спицы. Великие княжны также постоянно мерзли, и потому старались надеть на себя всю теплую одежду, какую только могли найти. 

Тобольск был небольшим городом, население которого составляло около 30 тысяч человек. В те­чение четырех теплых месяцев осуществлялась навигация по реке Тобол. Что же касается остальных восьми месяцев, то в это время связь с внешним ми­ром (и, прежде всего, с расположенной в 287 верс­тах Тюменью) поддерживалась по суше — на санях и повозках. Подобное расположение исключало вся­кую возможность побега. Если бы заключенные и предприняли такую попытку, то сообщение об их исчезновении было бы передано по телеграфу еще до того, как им удалось бы преодолеть хотя бы двад­цать миль пути. К тому же на всем протяжении от Тобольска до Тюмени было очень мало деревень. В любом случае, их величества гнали от себя всякую мысль о побеге. Они были довольны, что оказались в стороне от политических бурь, и надеялись, что в этом удаленном месте они смогут — тихо и неза­метно — жить, как обыкновенные российские граж­дане. Как писала мне императрица в канун Нового года: « Слава Богу, мы все еще в России и до сих пор все вместе». 

Люди в городе относились к императорской семье без всякой враждебности. Тобольск был расположен так далеко от больших городов, что революционная пропаганда сюда практически не проникала. На им­ператора по-прежнему смотрели как на императора, и многие люди, проходя мимо губернаторского до­ма, обнажали головы. Когда императорская семья шла в церковь, толпа людей держалась на некото­ром удалении, но многие в этой толпе — при при­ближении императора — крестились. Купцы посы­лали в дар различные продукты — некоторые откры­то, другие анонимно. Все это с благодарностью при­нималось. В этом суровом краю из овощей росли лишь капуста и морковь. Картофель привозили из Тюмени. Зато рыба здесь была в изобилии (равно как и дичь). 

В Тобольске не было своего гарнизона, поэтому единственной властью в городе оказались солдаты охраны, численностью в 350 человек, командовал которыми полковник Кобылинский. Поначалу они склонялись к тому, чтобы установить здесь более мягкий режим для заключенных, чем тот, который был в Царском Селе. В то время полковнику и его офицерам еще удавалось сохранять контроль над своими солдатами. Но под влиянием непрекращав­шейся пропаганды власть их постепенно ослабела. Временное правительство направило в Тобольск гражданского комиссара — Василия Семеновича Пан­кратова, бывшего политического заключенного, ко­торый провел большую часть своей жизни в Сибири. 

Панкратов не был плохим человеком, хотя свой первый срок получил еще в юности за непредумыш­ленное убийство. Он был одержим идеями социализ­ма, которые пропагандировал с жаром фанатика. Он и его помощник, грубый, полуграмотный чело­век по фамилии Никольский, настояли на том, что­бы солдатам читались лекции по социализму. Пона­чалу эти лекции не оказали на солдат никакого влияния, но затем, от скуки (дел у них было не так-то много), они начали толковать друг с другом о сво­их «правах». Все это привело к тому, что приказа­ми коменданта начали пренебрегать, а вся власть фактически перешла к небольшому по численности Совету. Панкратов и сам всегда робел перед солда­тами. Он бы охотно предоставил больше свободы императорским детям, которые ему лично очень нра­вились, но он так и не решился принять на себя та­кую ответственность. 

Много вреда принес в то время императорской семье неожиданный приезд в Тобольск подруги великих княжон Маргариты (Риты) Сергеевны Хит­рово, одной из почетных фрейлин императрицы. Она не занимала никакой официальной должности при дворе, но работала в госпитале императрицы и иск­ренне преклонялась перед великой княжной Оль­гой Николаевной. Во время своего путешествия Мар­гарита Сергеевна вела себя достаточно безрассудно, посылая своей семье очень необдуманные открыт­ки, так что власти в конце концов решили, будто ее поездка вызвана политическими мотивами. По при­бытии в Тобольск (в сентябре 1917 года) г-жа Хитро­во направилась прямо к графине Гендриковой в Корниловский дом. Никому из посторонних не дозво­лялось входить в этот дом без постороннего разреше­ния. Разумеется, солдаты заметили Хитрово, подня­ли тревогу, и она была немедленно арестована и вы­слана в Москву. 

М.С. Хитрово привезла с собой в Тобольск несколько совершенно невинных писем для членов им­ператорской семьи, которые она намеревалась пе­редать им через полковника Кобылинского. Но она нарушила правила, и графиня Гендрикова заплати­ла за ее визит тем, что подверглась допросу и суточ­ному аресту у себя в комнате, а полковнику Кобылинскому пришлось пережить несколько крайне не­приятных минут. В Москве в конце концов устано­вили, что Хитрово не имела никакого отношения к политике и предприняла свое путешествие иск­лючительно с целью повидать горячо любимую ею великую княжну. Она была выпущена на свободу, но заключенным в Тобольске ее выходка обошлась очень дорого. Хотя она не встречалась ни с кем из им­ператорской семьи, солдаты были крайне рассерже­ны подобным нарушением правил и, как следствие этого, усилили свою бдительность и строгость. Они постоянно боялись возможных заговоров, и имен­но после визита Хитрово придворным было запре­щено выходить в город без конвоя. 

Когда же в ноябре из Царского Села прибыла гор­ничная императрицы Магдалина Занотти, а вместе с нею еще две служанки, их не допустили в губер­наторский дом, хотя у них были все необходимые бумаги, подписанные самим Керенским. Подобная участь ожидала и меня. Мне разрешили на несколь­ко недель поселиться в Корниловском доме с други­ми придворными, но в конце концов мне пришлось снять жилье в городе (хотя я и могла встречаться каждый день с другими членами свиты). И за все то время, что я жила в Корниловском доме, мне ни ра­зу не позволили выйти на прогулку. 

На следующее утро после моего прибытия в То­больск императрица написала мне следующую за­писку (это было в 8 часов утра): 

Канун Рождества, 1917 (декабрь 11/24) 

Доброе утро, дорогая Иза, надеюсь, ты хорошо спала и не чувствуешь себя слишком усталой и разбитой. Посылаю тебе этот образок вместе со своим благословением, от местного святого — Иоанна Максимовича — митрополита Тобольско­го. Мощи его покоятся в соборе на горе (увы! Мы так и не смогли побывать там). Повесь образок у себя в комнате, и пусть он оберегает и направляет тебя. Надеюсь, ты здесь как следует отдохнешь и пол­ностью поправишься. В12 часов начнется служба, и все мы с нетерпением гадаем, сможешь ли ты на нее прийти. Охрана должна вот-вот. смениться, и было бы просто замечательно, если бы твой при­ход начался с молитв. 
Нежно целую тебя, дорогая. 
А.


Никому из посторонних не позволяли встречаться с членами императорской семьи, за исклчением, может быть, дантистов или окулиста, при­ходившего к императрице. Всех их приводили в гу­бернаторский дом комиссар Панкратов и полков­ник Кобылинский. Сыну доктора Деревенко, Коле, разрешали прийти поиграть с цесаревичем. Суще­ствующие правила не захотели смягчить даже по случаю Рождества, и детям доктора Боткина, жив­шим вместе с отцом в Корниловском доме, не раз­решили прийти в губернаторский дом под предло­гом того, что они не были обычными товарищами игр императорских детей и прежде их никогда не приглашали во дворец — ни в Царском Селе, ни в Ливадии. 

В ноябре жители Тобольска получили известие о большевистской революции. Но все это было так далеко, что поначалу не внесло никаких перемен в жизнь государственных заключенных. Представи­тели Временного правительства, включая и губерна­тора, остались на своих постах, банки и суды про­должали работать. Произошедшее в Москве просто игнорировалось, и пока хватало наличных денег, в Тобольске фактически существовало самоуправ­ление. Стража успела привыкнуть к своим заклю­ченным и в целом была с ними достаточно вежлива. Разумеется, не обходилось и без мелких происше­ствий. Однажды Никольский обнаружил немного 

вина, которое хранилось на случай болезни детей, и торжественно вылил его в реку. Но в целом жизнь императорской семьи более менее спокойно тяну­лась до Рождества, когда солдаты позволили за­ключенным гулять в саду столько, сколько им за­хочется, а в ответ на приветствие императора пода­ли ему руки со словами «доброе утро, полковник». 

Но уже в Рождество произошла серьезная неп­риятность, надолго омрачившая жизнь императри­цы. Священник, возносивший молитвы за импера­торскую семью, нечаянно обмолвился и добавил к их именам прежние титулы. В итоге так и не смог­ли выяснить, кто же совершил этот промах — сам священник или дьякон, но солдаты подняли неве­роятный шум, угрожая священнику тюрьмой. Лишь с большим трудом архиепископу удалось сгладить происшествие, но священника отослали прочь, а им­ператорскую семью лишили возможности посещать церковь. С этого времени посещение церкви стало крайне редким событием, так как солдаты всегда восставали против, и в конце концов архиепископ позволил соорудить в доме временную часовню, что­бы хоть немного облегчить участь императора и его близких. 

После того как солдаты осознали, что ноябрьская революция окончательно закрепила власть за боль­шевиками, они поняли и то, что за тобольским на­чальством больше не было правительства, на кото­рое местные власти могли бы опереться. Солдаты все чаще и чаще стали противопоставлять свое соб­ственное мнение мнению офицеров, и последние не решались возражать им, поскольку все, на что они теперь могли надеяться, — это личный престиж. Но до тех пор, пока полковник Кобылинский был в состоянии регулярно выплачивать солдатам их жалование, дела в целом шли по-старому. Солдаты вынудили офицеров отказаться от воинских знаков отличий — то же самое попросили сделать и импе­ратора. Становилось ясно, что власть мало-помалу переходит в руки солдат. Императрица заметила эту перемену, однако надеялась, что это лишь вре­менное ухудшение. Вот что она писала мне в Рож­дество: 

Со Святым Рождеством тебя, дорогая Иза! Нежно целую тебя и желаю всего самого лучшего. Пусть Господь пошлет тебе хорошее здоровье и ду­шевный мир, который является величайшим да­ром для нас, смертных. Мы должны молить Бога и о терпении, ведь оно так необходимо нам в этом мире страдания (и величайшего безумия), — об уте­шении, силе и счастье. Возможно, слова «радост­ное Рождество» звучат сейчас как насмешка, но ведь эта радость относится к рождению нашего Господа, Который умер, чтобы спасти всех нас, — и разве же не способно это восстановить нашу ве­ру в безграничную милость Господа? Он надо всем, и Он во всем: Он проявит Свою милость, когда вы­падет срок, а до этого мы должны терпеливо ждать. Мы не можем изменить происходящего — мы мо­жем лишь верить, верить и молиться, и никогда не терять своей любви к Нему. Я молилась за тебя и снова буду молиться, но так жаль, что ты не сможешь прийти на службу. Император и все де­ти передают тебе самые наилучшие пожелания. И они тоже сожалеют, что ты не с нами. Благос­лови тебя Господь. Не могла бы ты выглянуть из своего окошка и сказать Настеньке [графине Гендриковой], когда это будет? Она передаст и тогда мы, посматривая из углового окна, сможем хоть на минутку увидеть тебя. Но пора в церковь! Пусть Господь охранит и защитит тебя. Прими самый нежный поцелуй от любящей тебя А. Желаю счастливого Рождества мисс Мэзер [моя бывшая гувернантка, отправившаяся со мною в Сибирь]. 

Глубокая вера императрицы в милость Всевыш­него неизменно приходила ей на помощь в самые трудные моменты жизни, позволяя мужественно пе­реносить любые испытания и до конца надеяться на лучшее. Именно в Тобольске она обрела то незем­ное спокойствие, которое иногда снисходит на тех, кто ощущает перед собой великую тень смерти — даже не осознавая, как близко она подступила к ним. Императрица так мужественно боролась со своими человеческими слабостями, что в конце концов об­рела подлинно христианское смирение и приучила свой гордый дух не восставать против тех унижений и испытаний, которые ей готовила судьба. В течение долгих месяцев заключения она искренне старалась научиться смотреть на все эти трудности и испыта­ния как на дар Бога, желающего увести ее от жизни земной и подготовить к жизни небесной. Императ­рица всегда рассматривала вечную жизнь как ко­нечную цель своего существования и теперь, когда ее связи с мирским значительно ослабли, она уви­дела небесные врата совсем близко от себя. 

И император, и его жена прекрасно осознавали грозящую им обоим опасность. Но хотя императри­ца и не надеялась на какое-либо снисхождение со стороны московских экстремистов (большинство из них даже не было русскими), она все же верила, что ни один истинно русский человек не осмелится под­нять руку на своего царя. Императрица также счи­тала, что детям ее не грозит никакая реальная опас­ность. Разумеется, она с грустью предвидела, какое одинокое будущее ожидает при данных обстоятель­ствах ее дочерей, но она нисколько не опасалась за их жизнь. Несмотря на все свои переживания, Александра Феодоровна не переставала думать о других — и не только о тех, кто был рядом с ней, но и о друзьях, оставшихся в Царском Селе. Невзирая на растущие финансовые трудности, она отправляла посылки с продуктами своим малоимущим друзьям в Царское Село, где в это время народ фактически голодал. Ситуация в России была теперь намного хуже, чем когда-либо до революции. Все письма им­ператрицы того времени полны заботой и тревогой о ее друзьях и мыслями о судьбе России. Так, она пи­сала госпоже Вырубовой в марте 1918 года: 

Сердце мое тревожится, но душа остается спо­койной, поскольку я все время чувствую благослов­ляющее присутствие Господа. И все же, о чем они думают там, в Москве? Да поможет нам Господь!... Заключили мир, а немцы все продолжают и продол­жают наступать. 


И снова: 

Когда же всему этому придет конец? Как я люб­лю мою страну — со всеми ее недостатками! Со временем она становится мне все дороже, и я еже­дневно благодарю Господа за то, что Он позволил нам остаться здесь. Дорогая, сохраняй свою веру в народ. Нация еще очень молода и потому мягка как воск. Сейчас она, к сожалению, в плохих руках, и в стране царят зло и анархия. Но Господь еще явит Свою волю и вложит мудрость в души обма­нутых людей. 


Ей хотелось верить, что Великий пост и гряду­щая весна самым благотворным образом скажутся как на людях, так и на природе: 

Скоро придет весна, и наши сердца вновь возродится [писала императрица Вырубовой 15 марта 1918 года]. Вначале крестный путь, а затем радость и свет. Скоро исполнится год с момента нашего рас­ставания, но разве время что-нибудь значит? Зем­ная жизнь — ничто в сравнении с жизнью вечной, и все, что мы делаем, направлено лишь на то, что­бы подготовить наши души к Царству Небесному. Поэтому все, что свершается — во благо, и даже если они отнимут у нас все, они не смогут забрать наши души... Запасись терпением, и дни страда­ний когда-нибудь обязательно кончатся. Тогда мы забудем все наши мучения и возблагодарим Бога. Гос­подь помогает тем, кто при виде зла не впадает в отчаяние и понимает, что все это не вечно... 


В другом письме императрица говорит: 

Все в Божьих руках. И чем глубже ты смотришь, тем лучше и яснее понимаешь это. Горести и печа­ли посылаются нам не зря — они призваны освобо­дить нас от наших грехов и испытать нашу веру — в качестве примера окружающим. Для того чтобы растения в саду росли должным образом, им необхо­димы питательные вещества, и садовник, обходя свои владения, хочет, чтобы растения радовали его глаз. Если же они растут плохо, то он берет садо­вый нож и срезает лишние ветви, в надежде, что солнечный свет вольет живительные силы в его рас­тения. Я бы хотела нарисовать этот чудесный сад и все, что в нем растет. При этом я думаю об английских садах — помнишь, ты смотрела в Ли­вадии мою иллюстрированную книгу? Так что ты можешь представить, что я имею в виду. Только что мимо нас проскакали одиннадцать всадников — лица у всех хорошие, совсем мальчишеские. Я уже очень давно не видела таких славных лиц. Это лю­ди нового комиссара. Но иногда мы видим солдат, лица которых нельзя назвать иначе, как ужасны­ми. Я бы не хотела включать их в число тех, кто будет изображен.в моем чудесном саду. Их место, без сомнения, снаружи — там, где милосердное солн­це очистит их своими лучами от грязи и зла, ко­торыми они все покрыты. 


Как сказал об императрице граф Бенкендорф, видевший ее в тот момент, когда она услышала об отречении императора: «Какое величие души... но я всегда говорил, что это один из тех характеров, которые с особой силой проявляются в минуту бед­ствия» . Те, кто был рядом с императрицей во время ее заключения в Царском Селе и Тобольске, могут засвидетельствовать истину этих слов. 

Большую часть своего времени императрица тра­тила на подготовку уроков, которые она продолжа­ла давать двум своим детям — немецкий язык великой княжне Татьяне и катехизис цесаревичу (после того как священнику запретили приходить в губер­наторский дом из-за обмолвки с титулами). 

Порой императрица поднималась поздно и тогда завтракала вместе с Алексеем Николаевичем в своей комнате. Днем она много читала, работала, играла на фортепьяно и занималась пением, поскольку те­перь она и ее дочери пели на клиросе во время цер­ковной службы. Императрица очень редко выходи­ла из дома; лишь иногда, в теплую и ясную погоду она усаживалась на своем балконе, как следует за­кутавшись в пледы и шали. Когда другие обитатели дома уходили на улицу, она нередко часами играла на фортепьяно. Нот у нее не было, и она играла свои любимые вещи по памяти, следуя настроению. По вечерам, когда в доме собирались все придворные, если только император не читал вслух, императри­ца играла с ним в бзик. Всю жизнь ей казалось, что карты — это не очень хорошо, но она жертвовала сво­ими убеждениями ради того, чтобы развлечь импе­ратора, который невыносимо страдал от скуки и мо­нотонности жизни. 

Он много читал и давал уроки истории своему сыну, но такому активному человеку, каким он всег­да был, подобная жизнь казалась на редкость утоми­тельной. К счастью, он мог в любой момент спустить­ся во внутренний двор, так что нередко император пользовался возможностью побыть на свежем возду­хе, чтобы убрать снег или напилить дров. Он также помогал детям строить ледяную гору, и эта забава принесла всем много радости. Но после Нового года солдаты, чье настроение мало-помалу менялось к худ­шему, разрушили эту гору под предлогом того, что с нее дети могли видеть проходящих по улице людей. 

Задолго до Рождества императрица и ее дочери начали готовить рождественские подарки для при­дворных и слуг. Большинство подарков они сдела­ли своими руками, что еще больше увеличивало их ценность в наших глазах. В доме установили тради­ционную рождественскую елку, и в семейном празд­нике приняли участие комендант и наставники ма­ленького цесаревича. Мне и детям доктора Боткина не было позволено присоединиться к ним, и тогда императрица прислала нам маленькие елки, укра­шенные ею лично. Не забыла она и о моей старой гувернантке, с которой прежде ни разу не встреча­лась. Для нее императрица нарисовала ветку оме­лы — в память об английском Рождестве. Этот ри­сунок императрица сопроводила запиской, в кото­рой просила мисс Мэзер принять «этот скромный подарок от дочери вашей соотечественницы». 

Младшие дети, казалось, веселилась от души, но старшие девушки ясно осознавали всю серьезность положения, в котором оказалась их семья.

Великая Ольга позже говорила мне, что они лишь старались казаться веселыми ради своих родителей. Младшие не понимали грозящей им опасности, и великая княжна Мария как-то сказа­ла господину Гиббсу (это было сразу после их пере­езда в Сибирь), что она была бы не против навсегда остаться в Тобольске! 

За зиму дети поставили несколько маленьких пьес на английском и французском языках, и эти постановки внесли приятное разнообразие в нашу монотонную жизнь. Руководили репетициями г-н Жильяр и г-н Гиббс. Великая Анастасия выказала подлинный талант в исполнении комиче­ских ролей. Даже императрица смеялась во время этих представлений. Ради своих детей она проявила к постановкам подлинный интерес, переписывала роли и помогала актерам одеваться. Единственными зрителями были придворные и те из слуг, которые жили в губернаторском доме. Присутствовал на этих спектаклях и комендант. 

В конце января императорская семья столкну­лась с новыми трудностями. Теперь им пришлось обратить внимание на то, о чем они прежде даже не задумывались. До сих пор деньги на оплату слугам и жалованье солдатам регулярно поступали в То­больск из Петрограда. Но после того как Временное правительство было свергнуто, у полковника Кобылинского начались проблемы с выплатой жалованья солдатам. Те же трудности ожидали и император­скую семью. Для того чтобы обеспечить придворных самым необходимым, князь Долгоруков и генерал Татищев выписали счета на свое имя, но торговцы стали очень осторожными, и в магазинах перестали выдавать товары в кредит. Еще не были полностью потрачены те деньги, которые граф Бенкендорф со­брал для этой поездки, но теперь следовало ввести режим жесткой экономии, чтобы растянуть эту сум­му на возможно более жесткий срок. Когда князь Долгоруков объяснил это императрице, она обсуди­ла все с придворными, и в результате было решено, что она, князь Долгоруков и Пьер Жильяр (практич­ный швейцарец) вместе займутся организацией до­машнего хозяйства и правильным распределением средств. 

Некоторых слуг пришлось рассчитать, причем императрица дала им достаточно денег для того, чтобы они могли вернуться в Петроград — если они сами того пожелают. Те, кто остался, предложили работать бесплатно, но этого императрица, конечно же, не могла допустить. Жалованье оставшимся слугам пришлось пропорционально уменьшить. Все придворные начали вносить свои средства в оплату кухонных счетов. 

За обедом в губернаторском доме обычно подава­ли суп, мясное или рыбное блюдо и компот. За ужи­ном ели рис, макароны или блины, а также какие-нибудь овощи. Порой эти скудные трапезы украша­лись тем, что императрица называла «дарами Не­ба» — анонимными посылками с рыбой или дичью. Когда же ничего подобного не предвиделось, обхо­дились самым скудным пайком — и никто уже не мог претендовать на добавку. Разумеется, не могло быть и речи о каких бы то ни было изысках — раз­ве что иногда (очень редко) какой-нибудь богатый купец присылал немного икры или какую-то осо­бенно вкусную рыбу. Сахар выдавался совсем ма­ленькими порциями, а кофе пила только императ­рица, для которой этот напиток был чем-то вроде лекарства. Масло появлялось на столе лишь в тех случаях, когда его присылал кто-то из друзей или доброжелателей. 

Тонкое белье императрицы вскоре пришло в не­годность из-за неосторожного обращения с ним в мест­ной прачечной. Денег на покупку новых вещей не было, да и в любом случае все магазины — за исклю­чением тех, что торговали самыми необходимыми товарами, — были закрыты. Те немногие товары, которые контрабандой привозили из Японии, стои­ли просто бешеных денег. Узнав о таком несчастье, некоторые из друзей ее величества выслали импе­ратрице и ее дочерям новое белье и теплые вещи. 

Благодарность Александры Феодоровны не знала границ, хотя она и беспокоилась о том, не слишком ли большие траты пришлось понести ее друзьям. 

На протяжении этих долгих зимних дней все мы старались как можно больше времени уделять духовным интересам, чтобы не позволить мелким неприятностям полутюремного существования от­равить нам жизнь. 

Особо остро ощущался в Тобольске дефицит ин­формации о том, что происходило в стране и за ру­бежом. Письма приходили к нам нерегулярно. По пути в Тобольск наша корреспонденция столько раз проверялась сотрудниками ЧК, что многие из писем так до нас и не дошли. К тому же никто в то время не решался писать открыто. Газеты не содержали в себе ничего, кроме официальных телеграмм, от­ражавших правительственную точку зрения. Так, еще будучи в Тобольске, я прочитала в одной из та­ких газет подробный отчет о революции в Дании в 1918 году. Велико же было мое удивление, когда я приехала туда через год и выяснила, что ничего подобного там не происходило. 

Но какими бы ни были эти газеты, именно из них мы черпали новую информацию, что позволяло нам составить хотя бы общее представление о том, в какое состояние ввергла страну революция. Стоит ли говорить, что их величества были огорчены сверх всякой меры. Мысли об этом постоянно отравляли им жизнь. Судьба России по-прежнему была для них превыше всего. В своих записках ко мне импе­ратрица постоянно возвращалась к этой теме. Те же чувства проскальзывают и в ее письмах к Анне Вы­рубовой, хотя в них она изъяснялась более осторожно, справедливо опасаясь цензуры. Императрица писала: «Я не могу спокойно думать об этом — болят и душа, и сердце. Й все же я верю, что Господь не допустит, чтобы все осталось, как есть. Он вложит в души людей мудрость и спасет Россию, я просто уверена в этом». 

Брестский мир оказался тяжелым ударом для их величеств — получалось, что великая жертва им­ператора была напрасной. 

В феврале из Царского Села пришел приказ, со­гласно которому некоторые из солдат охраны отзы­вались назад, а на их место должны были поступить новые. Было совершенно очевидно, что солдаты уже с большой неохотой выполняли распоряжения быв­шего Временного правительства и даже тайно отпра­вили двух своих представителей в Москву — посмот­реть, как развивается ситуация. Их там хорошо при­няли, и по возвращении в Тобольск солдаты сооб­щили своим товарищам, что новые власти прочно укрепились в центре и потому в будущем с ними придется считаться. В то же самое время и Москва вспомнила про Тобольск. По распоряжению новых властей в городе был организован Совет, а губерна­тора отправили в отставку. Во второй половине фев­раля Панкратов и Никольский спешно покинули Тобольск, поскольку новые солдаты, прибывшие из Царского Села, угрожали им арестом. Вскоре на мес­то Панкратова был назначен человек по фамилии Дуцман, который поселился в Корниловском доме. Новые солдаты оказались такими же, как и те, от которых мы столько натерпелись в Царском Селе. 

Когда прежняя охрана покидала Тобольск, неко­торые из солдат тайно пришли попрощаться с императорской семьей. Они по-настоящему успели при­вязаться к детям и в целом были настроены гораздо менее враждебно, чем в начале своей службы. 

В конце марта в Тобольск прибыло еще больше солдат. До сих пор жители города чувствовали себя достаточно спокойно. В соседней Тюмени отряды мо­ряков наводили ужас на местное население, проводя аресты и грабя дома под предлогом экспроприации. Но никто из них не решался предпринять долгое и утомительное путешествие в Тобольск на лошадях. Но теперь подошла очередь и этого города. Никто не знал, были эти солдаты посланы из Москвы или нет, но в конце концов все сошлись на том, что они прибыли сюда самовольно. 

Двадцать шестого марта в город приехали сол­даты из Омска, административного центра Восточ­ной Сибири. Командовал ими некий Дементьев. Они проследили за тем, чтобы в городе окончательно уста­новился большевистский режим, но в целом их при­езд не внес существенных изменений в жизнь То­больска. Не вмешивались они и в дела охраны им­ператорской семьи. Вслед за ними в город прибыл еще один отряд солдат — на этот раз из Екатерин­бурга. Большая часть этих солдат была латышского происхождения. Этот отряд оказался для жителей Тобольска настоящим бедствием. Ежедневно они производили аресты состоятельных купцов, чтобы впоследствии родственники арестованных выкупа­ли их за большие деньги. 

В городе началась экспроприация, и повсюду бы­ли вывешены плакаты, извещавшие о необходимо­сти сдавать властям золото, серебро и другие цен­ные вещи. За неисполнение этого приказа жителям грозила смерть. Солдаты приступили к домашним обыскам, предъявляя обитателям квартир ордера (а чаще и вовсе обходясь без них), выданные мест­ным Советом, который теперь единовластно распо­ряжался в городе. 

По какой-то причине омские и екатеринбургские солдаты не поладили друг с другом, и в апреле ека­теринбургский отряд отправился из Тобольска в Березов — небольшой городок, расположенный далеко на севере. Спустя несколько дней на их место при­был еще один отряд из Екатеринбурга во главе с ев­реем Заславским. Не исключено, что все эти солда­ты втайне надеялись взять под свой контроль всю императорскую семью, но они не решались приме­нить силу, поскольку солдаты охраны заявили, что если кто-то попытается забрать у них заключенных, они просто убьют всех членов императорской семьи, но не выпустят их из рук. И все же солдаты охраны явно начинали нервничать, когда в город прибыва­ли новые отряды. Они боялись, что их заменят дру­гими военнослужащими, если они не проявят осо­бой суровости по отношению к заключенным. В ре­зультате они запретили придворным выходить на прогулки, очень сурово обходились со слугами и да­же настояли на том, чтобы провести обыск в губерна­торском доме — так они хотели выяснить, не спря­тано ли там оружие. 

Полковник Кобылинский постарался утихоми­рить своих солдат, для чего нашел им новое занятие — охранять винные склады в городе. Прежде это было обязанностью австрийских военнопленных, но пос­ле того как те были отправлены домой (согласно условиям Брестского мира), их необходимо было кем-то заменить. 

В апреле из Москвы пришел приказ об аресте «граждан Долгорукова, Татищева и Гендриковой». В результате двух этих господ и двух дам (полков­ник Кобылинский включил в этот список и госпожу Шнейдер) перевели на жительство в губернаторский дом (13 апреля). Здание оказалось настолько пере­полнено, что новоприбывшие селились по двое и по трое в одной комнате, поскольку все дамы перееха­ли со своими служанками. 

Императрица хорошо понимала значение этих перемен. Третьего апреля 1918 года она писала Ан­не Вырубовой: «Несмотря на приближение бури, в наших душах царят мир и покой. Что бы там ни случилось — на все воля Божья. Слава Богу, хоть мальчику немного лучше». В это время ей пришлось немало поволноваться из-за цесаревича, который очень тяжело заболел. Он заразился коклюшем от своего друга Коли Деревенко, и во время кашля у него лопнул кровеносный сосуд. Внутреннее кро­воизлияние было почти таким же сильным, как не­когда в Спале. Доктор Деревенко был в отчаянии, поскольку в таком маленьком городке практически невозможно было достать нужные лекарства. До сих пор Алексей Николаевич чувствовал себя очень хо­рошо, как, впрочем, и его сестры. В январе они пе­реболели краснухой, но в целом очень легко приспо­собились к новому климату. Теперь же положение цесаревича было очень тяжелым. Императрица день и ночь сидела возле мальчика, лишь на несколько часов в сутки уступая свое место великой княжне Татьяне. Ребенок страдал от невыносимых болей, у него поднялась очень высокая температура, и в какой-то момент жизнь его повисла на волоске. К счастью, доктор Деревенко испробовал новое лекарство, ко­торое позволило остановить кровотечение. 

Не успел, однако, мальчик оправиться от болез­ни, как на семью обрушился новый удар. Москов­ские власти наконец решили вплотную заняться тобольскими заключенными. Никто в Тобольске не знал, почему они выбрали именно это время и что, собственно, они намеревались делать. Приезд из Москвы некоего Яковлева (22 апреля) оказался сюр­призом как для полковника Кобылинского, так и для всех остальных. Человек этот был наделен самыми широкими полномочиями. Он прибыл в сопровож­дении отряда вооруженных солдат и двух своих по­мощников — матроса по фамилии Хохряков и быв­шего офицера Родионова. Хохряков прежде был коче­гаром на «Александре II». В Яковлеве же, несмотря на то что он тоже был одет в матросскую форму, явно чувствовался человек более высокого социаль­ного положения. Впоследствии мы узнали, что до революции он был политическим эмигрантом. На нас он произвел впечатление весьма образованного и культурного человека. Яковлев собрал солдат охра­ны и поблагодарил их за хорошую службу. Он отметил, что правительство не замедлит вознагра­дить их по достоинству. Полковнику Кобылинскому Яковлев показался человеком, привыкшим управ­лять людьми. На солдат и представителей местного Совета произвели глубокое впечатление документы Яковлева, подписанные самим Свердловым. Соглас­но этим документам все право распоряжаться и от­давать приказания переходило теперь к Яковлеву. За неповиновение его приказам солдатам грозил расстрел. 

Было совершенно очевидно, что этот человек об­ладает немалым политическим весом. Поначалу он ничего не сообщил о цели своего визита, но полковник Кобылинский очень скоро догадался, что Яковлев намерен увезти из Тобольска императорскую семью. Видимо, он понимал, что Алексей Николаевич на данный момент не в состоянии куда-либо ехать, по­скольку, побывав в губернаторском доме и повидав всю семью, он снова вернулся, чтобы еще раз взгля­нуть на Алексея Николаевича, а затем долго обме­нивался телеграммами с Москвой. Яковлев сообщил охране и полковнику Кобылиискому, что теперь они могут считать себя свободными от своих обязаннос­тей. Номинально полковник продолжал оставаться на своем посту до 14 мая, но распоряжались теперь всем Яковлев и Родионов. У Кобылинского создалось впечатление, что сам Яковлев не испытывает враж­дебных чувств по отношению к императору, так что полковник был настроен скорее оптимистично. Од­нако генерал Татищев не разделял его надежд. Как-то генерал сказал мне, что, по его мнению, это самый серьезный кризис из всех, через какие когда-либо проходила императорская семья. 

Двадцать пятого апреля Яковлев сообщил импе­ратору, что он намерен увезти его из города — прав­да, не сказал, куда и зачем. Когда же император отка­зался уезжать, Яковлев заявил, что если император будет упорствовать в своем отказе, то ему придется применить силу. 

От этого известия все пришли в настоящий ужас. Мы думали, что императора забирают в Москву — и кто знал, что там с ним может случиться? Невозможно описать словами, что пережила за это время императрица. Она буквально разрывалась между сыном и мужем. Она понимала, что ей не следует отпускать императора одного. С другой стороны, ее ребенок был опасно болен, и сама мысль о необходи­мости покинуть его в такую минуту просто сводила императрицу с ума. Это был первый случай в ее жиз­ни, когда она полностью потеряла самообладание и часами в беспокойстве расхаживала по комнате. Но отъезд императора был неминуем, и ей следова­ло принять какое-то решение. 

В конце концов в дело вмешалась великая княж­на Татьяна, совершенно справедливо заметившая своей матери: «Ты не должна до бесконечности ис­тязать себя». Императрица собрала все свое муже­ство и отправилась к императору, чтобы сказать ему, что она все-таки решилась ехать с ним. За цесареви­чем присмотрят его сестры, а ее место рядом со своим мужем. Девушки также посовещались между собой и решили, что великая княжна Мария, физически самая сильная из сестер, поедет вместе с родителя­ми. Ольга Николаевна возьмет на себя заботу о доме, а Татьяна Николаевна присмотрит за братом. Ана­стасия Николаевна была еще слишком молода, что­бы ей можно было поручить какое-нибудь ответствен­ное дело. Князь Долгоруков спросил императора, кого из придворных тот хочет взять с собой, и им­ператор выбрал его. Доктор Боткин принес с собой хорошо знакомый черный чемоданчик. Когда же его спросили, зачем он ему понадобился, доктор ответил, что поскольку он едет со своим пациентом (доктор имел в виду императрицу), то ему могут понадобить­ся медикаменты. 

Остаток этого дня императорская семья провела в полном одиночестве. Больного мальчика следова­ло подготовить к отъезду родителей, и императри­ца провела большую часть времени с ним, убеждая его не тревожиться и не переживать, поскольку вско­ре он и его сестры последуют за родителями. Вече­ром за чаем в губернаторском доме собрались все придворные. Великие княжны сели как можно бли­же к своей матери. Теперь они уже не скрывали ох­ватившее их уныние. Примерно в три часа ночи их величества попрощались со своими придворными и со слугами. А около четырех к главному входу подъехало несколько повозок (или, как их называют в Сибири, тарантасов). Один из них, крытый, пред­назначался для императрицы. Доктор Боткин реши­тельно заявил, что ее величество не может путеше­ствовать в таких условиях (в повозках не было даже сидений). Тогда на дно тарантаса настелили соломы, сверху положили пледы, а на них бросили еще не­сколько подушек. Императрица предложила импе­ратору сесть рядом с ней, но Яковлев заявил, что его величество поедет вместе с ним, и тогда рядом с ма­терью села великая княжна Мария. 

Яковлев в это время внимательно наблюдал за выходом императора. По-своему Яковлев, был очень вежлив с императором и даже проявил о нем неко­торую заботу, настаивая на том, чтобы его величество взял с собой в дорогу еще один плащ. В третьем тарантасе уселись князь Долгоруков и доктор Бот­кин. В четвертом расположились Матвеев, офицер тобольской охраны, и горничная императрицы Анна Степановна Демидова. В последней повозке ехали камердинер императора Чемодуров и слуга по фа­милии Седнев. В четыре часа утра повозки в сопро­вождении конвоя вооруженных солдат (это были люди Яковлева и часть солдат бывшей охраны, на­стоявших на том, чтобы им тоже позволили ехать) отправились в путь и скоро исчезли в предрассветных сумерках. Великие княжны стояли у ворот и смотре­ли им вслед, и лишь очень нескоро их одинокие фи­гуры скрылись за дверьми дома. 

Путешествие было просто кошмарным. Стоит ли говорить, как страдала императрица, когда их по­возки на полной скорости ехали по ужасным сибир­ским дорогам. Эти дороги невыносимы и в хорошее время года, сейчас же они были в наихудшем состоя­нии: снег и лед, таявшие в течение дня, за ночь смер­зались в твердые, как камень, глыбы. Императрица прислала мне из Тюмени записку, в которой замети­ла, что эта дорога «вытрясла [ей] всю душу». Несколь­ко раз им приходилось останавливаться, чтобы сме­нить сломанное колесо. 

Они ехали весь день, на ночь останавливаясь в крестьянских домах, где они спали на захвачен­ных с собой складных кроватях — император, импе­ратрица и их дочь в одной комнате, доктор Боткин и князь Долгоруков — в другой. 

За это путешествие императрица и ее дочь чуть не замерзли насмерть. Те, кто видел их во время оста­новок, говорили, что когда великая княжна выхо­дила из повозки, чтобы поправить подушки своей матери, ей приходилось долго растирать пальцы, прежде чем они обретали хоть какую-то подвиж­ность. На ней и на императрице были очень тонкие пальто, пригодные разве что для поездок в машине по Петрограду. По дороге им пришлось переправляться через несколько рек, лед на которых был так тонок, что они переходили их пешком, по доскам. В одном месте императору пришлось идти по колено в ледя­ной воде, неся императрицу на руках. 

Можно представить, в каком состоянии все они достигли Тюмени, и все-таки императрица упросила Яковлева послать детям ободряющую телеграмму с заверением, что они «доехали благополучно». В Тю­мени их уже ждал поезд. Создавалось впечатление, что поначалу Яковлев хотел везти императора в Мос­кву. Из Тюмени туда можно было попасть двумя путями: первый шел через Екатеринбург (западное направление), второй же поначалу вел на восток (в Омск), а оттуда одно из ответвлений железнодо­рожного пути вело в Москву через Челябинск. Яков­лев выбрал последнее направление, стараясь объе­хать стороной Екатеринбург, где всем заправлял ультракрасный Совет. 

Они благополучно добрались до Омска, но мест­ные власти явно боялись пускать императорскую семью дальше на восток, так что их поезд просто не пропустили через город. У Яковлева было по этому поводу много споров с Омским Советом. В конце кон­цов он обратился прямо в Москву. В результате полу­ченных оттуда инструкций поезд завернули назад, в Екатеринбург. Там уже были предупреждены об их прибытии, и, как только поезд остановился непо­далеку от города, его сразу же окружил большой от­ряд солдат. Яковлев отправился в местный Совет, которому, видимо, и передал свои полномочия. 

Теперь император и императрица перешли в ру­ки уральских (екатеринбургских) властей. Импера­тора, императрицу, их дочь, а также доктора Бот­кина, горничную и двух слуг посадили в машины и отвезли в дом екатеринбургского инженера Ипать­ева, ставший местом их нового заключения. Князь Долгоруков был отправлен в городскую тюрьму (30 апреля). 

Императрица была полностью измотана как фи­зически, так и морально. Она ничего не знала о со­стоянии Алексея Николаевича. Она ежедневно пи­сала детям, но так и не получила ответа. К счастью, вскоре пришла телеграмма от великой княжны Оль­ги Николаевны, которая сообщала матери о посте­пенном выздоровлении мальчика. Но императрица так и не получила большинство писем, отправленных ей детьми. Поначалу она, видимо, надеялась, что их пребывание в Екатеринбурге окажется недолгим, и беспокоилась в основном из-за отсутствия детей и предстоящего им утомительного путешествия. 

Глава XXXI 
Екатеринбург, апрель - июль 1918 

Дом в Екатеринбурге оказался много меньше то­больского. Прежде он принадлежал состоятельному инженеру Ипатьеву и был отобран у него по распоря­жению Совета. Как мне рассказывали, за два дня до прибытия императорской семьи его спешно обнесли высоким деревянным забором, так что с улицы мож­но было разглядеть лишь верхнюю часть окон. 

Заключенным выделили три комнаты: спальню (ее заняли император, императрица и их дочь), гос­тиную (ночью в ней спали доктор Боткин и слуги-мужчины) и комнату, которая служила императору гардеробной (в ней на складной кровати спала Анна Демидова). Вся прочая часть дома была занята ко­миссаром и его солдатами. Вся обстановка Ипатьев­ского дома осталась от прежних владельцев. Пона­чалу заключенные даже не могли понять, где их по­селили, поскольку из окна был виден лишь позоло­ченный крест на куполе церкви, расположенной в сквере напротив. К дому примыкал маленький сад, в котором позднее императорской семье разрешили гулять в определенные часы (в отличие от Тобольска, где они могли выходить во двор в любое время дня). 

По прибытии в Ипатьевский дом все их имуще­ство тщательно обыскали. При этом солдаты грубо вырвали из рук императрицы ее серую замшевую сумочку, в которой ничего не было, кроме таблеток от сердца, носового платка и нюхательной соли. Это был единственный случай, когда император выка­зал сильнейшее негодование. Грубость по отношению к его жене просто вывела его из себя, и он довольно резко заметил комиссару, что до сих пор по отноше­нию к ним проявляли хотя бы элементарную веж­ливость. На это комиссар заявил, что теперь здесь распоряжается он и его солдаты, и потому они сами решат, как им себя вести. При этом комиссар вел се­бя столь агрессивно, что императрица постаралась успокоить его величество, опасаясь серьезных по­следствий для всей семьи. 

Как рассказывал мне камердинер Чемодуров, с этих пор комиссары неизменно держали себя грубо с императором и его близкими. Обед приносили в самые разные часы — когда это было удобно охране, — так что иногда за стол са­дились не раньше трех-четырех часов. Нередко за завтраком они даже не могли выпить чаю, поскольку вся горячая вода уже была израсходована солдата­ми. Ужин обычно состоял из остатков обеда, разо­гретых служанкой. По приказу комиссара слуги должны были садиться за стол вместе с император­ской семьей. Поначалу они отказались это сделать — из уважения к их величествам — и согласились лишь после того, как их настоятельно попросил об этом сам император. 

На столе не было скатерти, и салфеток тоже не было (не говоря уже о том, что семь человек вынуж­дены были пользоваться пятью вилками). Доктор Боткин настаивал на предоставлении императрице лучшей пищи и ряда других необходимых ей вещей, но его просьбы были оставлены без внимания. Не­редко кто-нибудь из солдат заходил в комнату, ког­да все сидели за столом, и, оттолкнув в сторону им­ператора, выхватывал своей вилкой любой понра­вившийся кусок, заявляя, что им [т.е. императору и его близким] и так хватает еды! 

К 8.15 утра все члены императорской семьи долж­ны были быть полностью одетыми, поскольку в это время прибывал для «инспекции» новый комиссар. Это был вечно пьяный рабочий по фамилии Авдеев, работавший на одной из фабрик неподалеку от горо­да. Что его отличало, так это особая грубость и раздра­жительность. Восемь стрелков, прибывших вместе с солдатами Яковлева из Тобольска, были на несколь­ко дней посажены под арест в подвал Ипатьевского дома, а затем — вместе с их офицером Матвеевым высланы назад в Тобольск. 

Теперь императорскую семью охраняли бывшие рабочие с заводов Сысерти и Злоказова. Состав внеш­ней охраны часто менялся. Внутренняя охрана была подобрана из воинствующих большевиков, и именно они причиняли императорской семье особые неудоб­ства. Двери между комнатами держали открыты­ми, так что солдаты, заходя внутрь, могли окинуть одним взглядом сразу все помещения. Появиться же они могли в любой момент, без всякого предупреж­дения. Возле двери в туалет был поставлен часовой, следовавший за императрицей и ее дочерью букваль­но по пятам. При этом солдаты не стеснялись отпус­кать грубые и оскорбительные замечания, а все жа­лобы доктора Боткина просто игнорировались ко­миссаром. 

Та небольшая сумма денег, которую заключен­ные привезли с собой из Тобольска, была у них ото­брана, так что они не могли купить даже самого не­обходимого. Единственным радостным днем для императрицы оказался тот, когда она получила не­большую записку от детей из Тобольска. Наступи­ла Страстная седмица, но им так и не разрешили пойти в церковь. Император и его близкие попроси­ли, чтобы им приносили постную пищу, но все, чего они добились — немного овсяной каши для импе­ратрицы. В Великий Четверг они поставили на стол в гостиной все свои иконы, а вечером император и доктор Боткин читали Евангелие. И даже сейчас императрицу не покидала надежда, что после того как дети присоединятся к ним, их перевезут куда-нибудь еще и жизнь постепенно наладится. 

Дети тем временем изнывали от беспокойства за родителей. Солдаты, вернувшиеся из Екатеринбур­га, рассказали им о том, как там обходятся с императором, и в свете этих историй будущее выглядело очень мрачно. Алексей Николаевич выздоравливал медленно. У него по-прежнему была высокая тем­пература, и он чувствовал себя настолько слабым от потери крови, что не мог даже самостоятельно сесть в кровати. Четырнадцатого мая полковника Кобылинского и его солдат заменила смешанная охрана из латышей и моряков. 

Эти люди обращались с заключенными куда су­ровее своих предшественников, которые открыто выражали свою симпатию детям с тех пор как их родители уехали. Номинально главой охраны зна­чился кочегар Хохряков, но на деле всем заправлял Родионов, занявший место Кобылинского. Этот че­ловек не знал жалости — напротив, он словно полу­чал удовольствие, мучая тех, кто был в его власти. Именно он организовал в губернаторском доме еже­дневную перекличку. Великие княжны должны бы­ли собираться в гостиной и отвечать на вопросы Родионова: «Вы Ольга Николаевна? Татьяна Нико­лаевна?» и т. д. При этом он пренебрежительно заме­чал, что их здесь так много, что он не может запом­нить ни имен, ни лиц. Внутри дома были размещены часовые. Все двери следовало держать открытыми. Слугам запретили выходить из дома. Как-то Нагор­ный взялся передать сыну доктора пучок редиски и короткую записку от цесаревича. Матроса немед­ленно бросились искать, и лишь с большим трудом генералу Татищеву удалось убедить Родионова не отдавать беднягу под трибунал. 

На Пасху в дом разрешили прийти священнику четырем монахиням. Великая Ольга Николаевна раздала придворным подарки, заранее при­готовленные императрицей. Жители города прислали детям много праздничной еды, так что весь стол был заставлен куличами, пасхами и другими дарами. 

Ольга Николаевна находилась в это время в сос­тоянии мучительного раздумья. С одной стороны она желала поскорее отправиться к родителям, за чью судьбу она очень беспокоилась. С другой стороны, она всерьез опасалась, сможет ли ее брат выдержать такую дорогу. Но волею случая княжна была избав­лена от необходимости принимать решение. Река в это время года уже почти освободилась ото льда, и комиссары явно намеревались отправить детей как можно скорее в Екатеринбург, хотя доктор Деревенко настаивал на том, что цесаревич еще слишком слаб для такого путешествия. 

Шестнадцатого мая Алексей Николаевич почув­ствовал себя немного лучше. Он умолял великую княжну Татьяну позволить ему посидеть в кресле, и та разрешила. Прежде ему не позволяли этого де­лать, поскольку комиссар заявил, что как только мальчик начнет вставать с постели, ему и сестрам придется немедленно отправиться в дорогу (тогда как доктор считал, что он еще не готов к такому пу­тешествию). К несчастью, комиссар, который преж­де никогда не приходил в это время, появился в тот самый момент, когда Алексей Николаевич сидел в кресле. Разумеется, комиссар тут же объявил, что завтра все они должны отправиться в путь. Единст­венное, что удалось доктору Деревенко — отло­жить отъезд до 20 мая, но даже тогда мальчик, про­лежавший в постели с 12 апреля, был все еще слиш­ком слаб. 

В это время в Тобольск как раз прибыл пароход с немецкими военнопленными. Это была уже зна­комая императорской семье «Русь»; ее-то и решено было использовать для путешествия в Тюмень. Вмес­те с императорскими детьми на борт корабля под­нялись генерал Татищев, графиня Гендрикова, гос­пожа Шнейдер, доктор Деревенко, господин Жильяр, господин Гиббс и я, а также тринадцать слуг и воспитательница цесаревича А.А. Теглева. Я по­лучила разрешение Яковлева присоединиться к ос­тальным придворным, но Родионов не позволил мне жить в одном с ними доме под предлогом того, что в нем нет свободных комнат. Так что я присоедини­лась к другим членам свиты лишь на пароходе. Ро­дионов, Хохряков и подчиненные им солдаты обра­зовали наш конвой. При отъезде они полностью разграбили оба дома — губернаторский и Корнилов-ский. Забрали все, что принадлежало император­ской семье и прежним владельцам — и даже лошадь с экипажем, специально присланные архиеписко­пом, чтобы отвезти детей на пристань. Все это сол­даты поделили между собой в Екатеринбурге, а кое-что было отправлено (я видела это собственными гла­зами) в местный Совет. 

Великим княжнам не разрешили запирать две­ри их кают. Везде были расставлены часовые, при­чем из гардеробных комнат мы смогли выставить их лишь с большим трудом. Когда мы находились на палубе, неподалеку от нас обязательно пристраивал­ся кто-нибудь из солдат, и мы должны были громко разговаривать по-русски, чтобы охрана могла сле­дить за содержанием беседы. Дни стояли солнечные, и цесаревича часто вывозили на палубу в специаль­ном кресле. По ночам Родионов запирал мальчика в каюте — к большому неудовольствию Нагорного, который постоянно конфликтовал по этому поводу с Родионовым. 

Когда пароход отошел от пристани, солдаты по какой-то неведомой нам причине открыли стрельбу из пулеметов, но Хохряков (более внимательный по отношению к другим, чем Родионов) спустился в каюту к больному мальчику и объяснил ему, что пугаться нечего. В Тюмени, куда пароход прибыл на следующий день, произошла небольшая задерж­ка, поскольку местные власти решили арестовать всех прибывших из Тобольска. После долгих пере­говоров удалось прийти к какому-то соглашению, и нам разрешили покинуть пароход (22 мая). 

Тем временем по городу распространились слухи о прибытии императорских детей, и вскоре вокруг нас собралась целая толпа народа. Некоторые дамы бросали детям цветы, но тут в дело вмешались сол­даты, которые грубо отогнали этих дам прочь. Ког­да был подан поезд, цесаревича и его сестер, генера­ла Татищева, графиню Гендрикову, госпожу Шнейдер, меня, а также доктора Деревенко, служанку и Нагорного поместили в вагон второго класса. Каж­дого из нас вооруженные солдаты заводили туда по отдельности. Наставников цесаревича поместили вместе со слугами в вагон четвертого класса, кото­рый не имел никакого сообщения с нашим. К счас­тью, в самый последний момент к нам подбежал ка­мердинер императрицы Волков, который передал нам бутылку молока и немного холодной теляти­ны. В противном случае нам пришлось бы голодать в течение двух дней нашего путешествия. Молоко было как нельзя кстати для больного цесаревича, и все мы единодушно решили отдать эту бутылку мальчику. 

Вагон, в котором мы ехали, был необычайно гря­зен. Подобную грязь даже невозможно описать словами, а солдаты, видя наше отвращение, намеренно делали все, чтобы привести его в еще худшее состоя­ние. Двери купе необходимо было держать откры­тыми, а внутри вагонов разместили вооруженных часовых. В таких условиях мы могли обмениваться лишь краткими, ничего не значащими замечания­ми. Цесаревич очень скучал по господину Жильяру. Он чувствовал себя по-прежнему плохо, и было очень трудно отвлечь его внимание от угнетающей обста­новки. Цесаревич остро чувствовал унизительность того положения, в котором мы все очутились, и все, что мы могли сделать с великой княжной Татьяной — это сосредоточить его внимание на разных карточ­ных играх, которыми мы забавляли его целый день. 

Ночью 23 мая мы прибыли в Екатеринбург, но нам не разрешили сразу же покинуть поезд. Вначале на станцию прибыли представители местного Сове­та, чтобы обсудить все с комиссарами. И лишь на сле­дующее утро, между 8 и 9 часами, императорским детям разрешили выйти из вагона. На станцию при­были несколько мрачных комиссаров с солдатами, здесь же в ряд выстроились извозчики со своими экипажами. Великим княжнам грубо приказали са­мим нести свои вещи, и бедным девушкам пришлось одним тащить тяжелые сумки и вести на поводке трех собак. Нагорного, пытавшегося помочь девуш­кам, солдаты грубо оттолкнули в сторону. Цесареви­ча вынес из вагона Нагорный, затем по очереди на перрон сошли члены свиты. 

Великих княжон и цесаревича отвезли в Ипать­евский дом к родителям, а генерала Татищева, гра­финю Гендрикову и госпожу Шнейдер отправили в местную тюрьму. Я провела несколько часов под арестом в поезде, после чего меня выпустили на свободу. Затем я присоединилась к наставникам це­саревича и слугам, по-прежнему находившимся в ва­гоне четвертого класса (здесь мы пробыли одиннад­цать дней, после чего нам приказали покинуть Перм­скую губернию, главным городом которой являлся Екатеринбуг, в течение 12 часов). Нам пришлось подчиниться, и никто из нас больше не видел императора и его близких.

Прошел почти месяц с тех пор, как родители и дети были разлучены (с 26 апреля по 23 мая). Им­ператрица знала, что дети покинули Тобольск, но каковы же были ее удивление и радость, когда в это майское утро они вошли в дом. Радость от этой встре­чи заставила их на мгновение забыть все пережи­тые страдания. 

На следующий день в дом были доставлены чет­веро из тех слуг, которые прибыли с императорски­ми детьми. Это были повар Харитонов и его помощ­ник Леонид Седнев, Нагорный и еще один слуга по фамилии Трупп, который должен был заменить камердинера императора — Чемодурова (последний заболел и был помещен в тюремную больницу). Им­ператор просил, чтобы членам его свиты позволили присоединиться к нему. И особенно просили за гос­подина Жильяра, который был необходим цесареви­чу. Но все эти просьбы были отклонены.

К их прежним комнатам добавили три новых. Одна из них предназначалась для великих княжон, другую использовали в качестве столовой, а в треть­ей спали слуги-мужчины. Они также могли поль­зоваться кухней и ванной, но для этого требовалось собирать дрова на растопку, а солдаты очень редко снисходили до того, чтобы подогреть воду. Вне сом­нения, именно эти нечастые события императрица отмечала в своем дневнике как «банные дни». 

Ипатьевский дом был очень сырым. Поначалу но­воприбывших даже не обеспечили кроватями, так что великим княжнам пришлось спать на пледах прямо на полу (великая Мария уступила цесаревичу свою кровать в комнате родителей). В кон­це концов из поезда были доставлены складные кро­вати. Другой их багаж был отправлен в Совет, и боль­шая его часть исчезла навсегда. Кое-что из вещей доставили в Ипатьевский дом, но сложили эти вещи на чердаке, откуда заключенные не имели права их брать. Все это имущество постепенно было разграб­лено солдатами. 

В ночь после приезда Алексей Николаевич во сне упал с кровати и разбил себе колено. Послали за доктором Деревенко, но комиссар Авдеев разрешил ему войти в дом не раньше чем взял с него обещание говорить с императорской семьей только на медицин­ские темы. В противном случае комиссар угрожал вообще не пустить его к пациенту. Доктора всегда находились в привилегированном положении, да­же при новой власти, поэтому доктор Деревенко жил на свободе в городе. Разумеется, он сдержал свое обе­щание и по этой причине страшно напугал императ­рицу. Ее величество ничего не знала о том условии, которое было выдвинуто комиссаром, и с тревогой поинтересовалась у доктора о судьбе придворных дам. В ответ доктор Деревенко с сожалением развел руками. Императрица восприняла этот жест как знак того, что все мы были расстреляны большевиками, и разразилась горькими слезами. Для нее это стало еще одним мучительным испытанием, и я до сих пор не знаю, сообщили ли ей потом, что мы еще живы. Впоследствии графиня Гендрикова и госпожа Шней-дер действительно заплатили жизнью за свою пре­данность императорской семье.


Выздоровление Алексея Николаевича шло очень медленно. От ушиба в колене возникло кровотече­ние, ослабившее его до такой степени, что о'н еще несколько недель вынужден был провести в постели. Священник, которому в конце мая позволили прой­ти в дом, чтобы отслужить обедню, рассказывал по­том, что бедный мальчик исхудал настолько, что ка­зался почти прозрачным. Тот же самый священник рассказывал, что в начале июля Алексей Николае­вич выглядел немного лучше, но по-прежнему пере­двигался лишь в специальном кресле. И это неуди­вительно, ведь плохая пища оставляла ему слишком мало шансов на выздоровление. Позже монахини из монастыря под Екатеринбургом стали ежедневно приносить мальчику молоко и яйца, но что из этого действительно попало к заключенным, неизвестно, поскольку императрица отмечала в своих дневни­ках, с каким трудом удается доставать нужную еду для больного. 

Авдеев был способен воспринимать разумные до­воды, лишь когда не был пьян. Судья Соколов, про­водивший расследование, утверждает, что все сви­детели сошлись во мнении, что Авдееву доставляло удовольствие отказывать императорской семье в са­мых скромных просьбах. Вскоре после того как в Екатеринбург прибыли императорские дети, вок­руг дома возвели второй забор. Потом закрасили окна, так что даже небо теперь можно было увидеть сквозь самые верхние, оставшиеся незакрашенными, кусочки стекол. Ни газет, ни писем заключенные не получали. Поначалу доктору Деревенко разрешали регулярно посещать его пациента, но позднее эти визиты становились все реже. Когда бы он ни при­ходил в Ипатьевский дом, комиссар не отставал от него ни на шаг, не позволяя ему вступать в общение с обитателями дома. Преданный слуга цесаревича, Нагорный, вскоре был арестован. Та же участь по­стигла и второго слугу — Седнева. Их бросили в тюрь­му, а позднее расстреляли. 

Когда Алексей Николаевич почувствовал себя лучше, его начали возить в кресле, поскольку его колено практически не гнулось, а доктору Деревен­ко не позволили лечить его электричеством. Это был как раз один из тех — совершенно необъяснимых — отказов. Великая княжна Анастасия просила, чтобы ей разрешили взять из коробки на чердаке вторую пару обуви, на что ей было заявлено, что ей вполне хватит до конца ее жизни тех туфель, которые сей­час на ней. 

Все это происходило еще в период командования Авдеева. Под предлогом того, что он допустил какую-то ошибку в управлении своими солдатами (императ­рица, судя по записям в ее дневниках, предполага­ла, что Авдеев позволил своим солдатам растащить имущество императорской семьи, хранившееся на чердаке), его заменили в начале июля евреем по фамилии Юровский — подлинным воплощением зла. И если Авдеев был жесток, то Юровский оказал­ся еще хуже. Для начала он приказал заключенным сдать все их драгоценности. Золото они сдали еще при его предшественнике Авдееве.

Вскоре после прибытия членов императорской семьи в Екатеринбург доктор Боткин добился для них разрешения проводить один час в день на от­крытом воздухе — в маленьком саду. В конце июня, в самый разгар жары, это время было увеличено до полутора часов. Но доктор так и не смог добиться позволения для императрицы и больного мальчика сидеть на балконе, который примыкал к их комна­там. Ему было отказано, несмотря на то, что дом, а соответственно и балкон, был отделен от улицы двойным забором, а часовые были выставлены не только снаружи — двое вооруженных солдат с пуле­метом располагались непосредственно на балконе. Жара в Екатеринбурге достигает летом тропических температур, но лишь с большим трудом заключен­ным удалось добиться разрешения открывать на ночь окна. 

Было очевидно, что представителей Совета пу­гала сама мысль о возможном побеге заключенных. Но — увы! — это было совершенно нереально — да и кто бы смог помочь им в этом? Солдаты станови­лись все более и более безалаберными. В своем днев­нике (за 10 июля) императрица отмечает, что в тече­ние двух дней им не приносили никакой еды, и они вынуждены были обходиться своими скромными запасами (в основном макаронами), которые повар привез в мае из Тобольска. На следующий день, как с радостью отмечает императрица, монахини принесли им немного яиц «для малыша», но и это­го ему было должно хватить (как добавки к супу) «только на шесть дней».

Великие княжны помогали Демидовой в работе по дому. Они стирали и гладили белье, штопали одеж­ду, мыли посуду и по очереди читали своему брату. Они также участвовали в приготовлении еды, а один раз даже помогали печь хлеб — видимо, из той муки, которую принесли монахини. Иногда из караульной поступало распоряжение, согласно которому вели­кие княжны должны были играть на фортепьяно для развлечения охраны (караульная находилась совсем рядом с гостиной, так что при открытых дверях сол­даты прекрасно слышали музыку). 

Все это время императрица чувствовала себя очень плохо, так что большую часть дня она лежала — полностью одетая — на своей кровати. Император тоже был болен в июне, из-за чего провел несколько дней в постели с высокой температурой и почечны­ми болями. Эти недомогания порождали массу не­удобств как из-за недостатка помещений, так и из-за дефицита лекарств и диетической пищи. И по-преж­нему ни у кого из них не вырвалось и слова жалобы. 

В своих дневниках императрица кратко пере­сказывает дневные события, никак их при этом не комментируя. Она упоминает о той радости, кото­рую они испытали 24 мая — в первую дозволенную им церковную службу. Они просили об этом еще в Пасху, но тогда им отказали. Комендант послал в соседнюю церковь за священником, который при­шел вместе с дьяконом, но им ни разу не позволили приблизиться к членам императорской семьи. Вели­кие княжны пели во время службы. Еще одну служ­бу разрешили провести 14 июля. Все выглядели груст­ными и подавленными, и великие княжны больше не пели. Этот священник оказался последним за­служивающим доверия человеком, видевшим чле­нов императорской семьи незадолго до их гибели. 

В течение последних недель они нередко слыша­ли, как мимо их дома проходили колонны солдат. Охрана заметно нервничала и удвоила свою бдитель­ность. К Екатеринбургу приближались чехословац­кие войска, но этого члены императорской семьи ско­рее всего не знали (вскоре после их смерти город был захвачен чехами). Солдаты из охраны рассказывали, что во время своих обходов они слышали, как вели­кие княжны пели грустные церковные песнопения. 

Последние записи в дневниках императрицы способны объяснить нам причины той грусти, кото­рую уловил священник. Эти краткие заметки — прос­тое перечисление фактов — воспроизводят горестную картину последних дней. Двадцать восьмого июня императрица писала: 

Ночью мы слышали, как часовым был отдан при­каз проявлять особую бдительность и постоянно надзирать за нашими окнами — они снова проник­лись особым подозрением (с тех пор как позволили открывать нам окна по ночам). И теперь нам даже не дозволяется сидеть на подоконнике. 


* Императрица писала свои дневники по-английски, но за­тем они были переведены на немецкий язык доктором Серафи­мом, который опубликовал их в своей книге «Трагедия царской семьи». Я снова перевела их на английский. 


У нас новый комендант [еврей Юровс­кий]. Часовых из дома убрали (вероятно, кто-то выяснил, что они растащили все наши вещи, лежав­шие на чердаке). Комендант и его молодой помощ­ник заставили нас предъявить все наши драгоцен­ности, после чего помощник составил опись, и их от нас унесли. Зачем? Надолго ли? И куда? — я не знаю. Все, что они оставили мне, — это два брас­лета — подарок дядюшки Леопольда [покойный гер­цог Олбани], которые я не смогла снять. Детям то­же оставили те браслеты, которые мы им дари­ли и которые слишком плотно сидели на руках. Н. оставили его обручальное кольцо — он не смог его снять. Они забрали ключи от наших чемоданов на чердаке, которые до сих пор еще были у нас — но пообещали вернуть их. Было очень жарко, мы рано легли спать, так как я очень утомилась за день, у меня начались боли в сердце. 



Пришел комендант с нашими драго­ценностями, опечатал их в нашем присутствии и оставил на столе. Теперь он будет приходить каж­дый день и проверять, не открыли ли пакет. В 10.30 утра пришли рабочие и установили перед нашими открытыми окнами железную решетку. Без сом­нения, они смертельно боятся, что мы ускользнем через окно или вступим в сговор с часовыми! 


Будучи полностью отрезанной от внешнего мира, императрица не могла даже представить, насколь­ко сгустились над ними тучи, и потому, казалось, не испытывала дурных предчувствий относительно грядущей трагедии. Она искренне верила, что все, что ни делается, — к лучшему. У нее до последнего оставалась надежда, что уж детей-то новые власти обязательно пощадят.


Комендант каждый день приходит в наши комнаты в 8 вечера. Внезапно Левка Седнев [15-летний помощник повара] заявил, что ему необ­ходимо увидеться с дядей и тут же скрылся — хо­телось бы знать, правда ли это и увидим ли мы его еще когда-нибудь. Играла с Н. в бзик. В10.30 отпра­вились спать — 15 градусов жары.


Это были последние строки, написанные импе­ратрицей Александрой Феодоровной. Занавес опус­тился и скрыл от нас последние мгновения жизни этой мужественной и благородной женщины — жен­щины, чья любовь к мужу и его стране, а также вера в милосердие Бога оказались сильнее страха смерти.

Спустя три часа в Екатеринбурге разыгралась од­на из самых мрачных трагедий нашего времени.