В. Н. Воейков. С Царем... Избранные главы



ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Будучи Наследником Престола, Государь Император, начиная Свое служение Отечеству, принес присягу так же как и все, вступавшие в ряды войск. России, вероятно, не пришлось бы переживать ужасов теперешнего смутного времени, если бы pyccкиe люди последовали примеру своего Царя, всю жизнь остававшегося верным принесенной присяге, и преисполненного любви к Родине. К сожалению, многие даже ближайшие сотрудники Царя, как начальник Его штаба генерал-адьютант Алексеев и все Главнокомандующие Армиями и Флотами, облеченные полным доверием своего Державного Вождя, превратились из слуг Престола и Отечества в покорных исполнителей повелений председателя Государственной Думы камергера Михаила Родзянко и не противодействовали восседавшим в Таврическом Дворце народным представителям в их тенденции обратить февральский уличный бунт во Bcepoccийскую революцию 1917 года. Моим жизненным крестом до конца дней будет мысль, что, при всей преданности Царю и Царской Семье, я, проникнутый чувством долга, бывший Дворцовый Коменданта Государя, оказался бессильным в борьбе с окружавшим Престол предательством и не мог спасти жизнь Того, от кого как я, так и все русские люди, видели только одно добро.

Присяга на верность службы Царю и Отечеству
Я, нижепоименованный, обещаюсь и клянусь Всемогущимъ Богомъ, предъ Святымъ Его Евангелиемъ, въ томъ, что хощу и долженъ Его Императорскому Величеству, своему истинному и природному Всемилостивейшему Великому Государю Императору Николаю Александровичу, Самодержцу Всероссийскому, и Его Императорскаго Величества Всероссийскаго Престола Наследнику, верно и нелицемерно служить, не щадя живота своего, до последней капли крови, и все къ Высокому Его Императорскаго Величества Самодержавству, силе и власти принадлежащия права и преимущества, узаконенныя и впредь узаконяемыя, по крайнему разумению, силе и возможности, исполнять. Его Императорскаго Величества Государства и земель Его враговъ, теломъ и кровию, въ поле и крепостяхъ, водою и сухимъ путемъ, въ баталияхъ, партияхъ, осадахъ и штурмахъ и въ прочихъ воинскихъ случаяхъ храброе и сильное чинить сопротивление, и во всемъ стараться споспешествовать, что къ Его Императорскаго Величества верной службе и пользе государственной во всякихъ случаяхъ касаться можетъ. Объ ущербе-же Его Величества интереса, вред и убытке какъ скоро о томъ уведаю, не токмо благовременно объявлять, но и всякими мерами отвращать и не допущать потщуся и всякую вверенную тайность крепко хранить буду, а предпоставленнымъ надо мною начальникамъ во всемъ, что къ пользе и службе Государства касаться будетъ, надлежащимъ образомъ чинить послушание, и все по совести своей исправлять, и для своей корысти, свойства, дружбы и вражды противъ службы и присяги не поступать; отъ команды и знамя, где принадлежу, хотя въ полку, обозе или гарнизоне, никогда не отлучаться, но за онымъ, пока живъ, следовать буду, и во всемъ такъ себя вести и поступать, какъ честному верному, послушному, храброму и расторопному (офицеру или солдату) надлежитъ. Въ чемъ да поможеть мне Господь Богъ Всемогущий. Въ заключение же сей моей клятвы, целую слова и кресть Спасителя моего. Аминь.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1
В конце 1913 года, перед самым Рождеством, государь император вернулся с августейшей семьей из Ливадии в Царское Село. В то время я был генерал-майором свиты, командовал седьмой год лейб-гвардии Гусарским Его Величества полком и жил в Царском Селе в Софии, в красивом командирском доме, из окон которого был дивный вид на озеро Екатерининского парка. В понедельник 23 декабря в исходе десятого часа утра, поднявшись по перрону первого подъезда Александровского дворца, я попросил дежурного скорохода передать камердинеру государя, что желаю представиться Его Величеству. Пользуясь традиционным правом командиров гвардейских полков являться без заранее испрошенного разрешения державному шефу полка по делам, не связанным со службою, я хотел испросить у Его Величества указаний относительно дней, коими государь располагал для присутствования на офицерских товарищеских обедах полков царскосельского гарнизона. Кроме того, я предполагал представить на утверждение Его Величества зимнюю программу состязательных стрельб в полковом тире на софийском плацу, устраиваемых кружком охотничьей и целевой стрельбы офицеров частей царскосельского гарнизона. Государь, будучи отличным стрелком и большим любителем этого вида спорта, состоял покровителем и участником состязаний. В приемной был только дежурный флигель-адъютант, и мне не пришлось долго ждать. Вскоре вошел камердинер Его Величества и, обратившись ко мне со словами: Его Величество вас просит,отворил дверь в кабинет. Государь встал с кресла у письменного стола и, сделав несколько шагов мне навстречу, любезно протянул руку, говоря: Очень рад вас видеть, Воейков. У меня было предчувствие, что вы ко мне приедете, и потому я за вами не посылал. Я хотел с вами поговорить. Я начал свой доклад, но государь меня перебил: Я хотел вам предложить быть моим дворцовым комендантом. Согласны ли вы принять эту должность? Подумайте и дайте мне скорее ответ. Я был ошеломлен неожиданностью предложения и в то же время польщен деликатной и любезной формою, в которую государь облек свое желание. По моим понятиям, слова, произносимые царем, являлись законом: я счел себя вправе только благодарить Его Величество за доверие. Государь, сказав, что он об этом ни с кем не говорил, кроме Ее Величества, просил поставить в известность министра двора для составления соответствующего указа и разрешил мне лично предупредить об этом председателя Совета министров ВЛ. Коковцова, министра внутренних дел Н.А. Маклакова и его товарища (заместителя) В.Ф. Джунковского. До выхода указа, — сказал государь, — никому об этом не говорите, кроме, конечно, вашей жены. Я рассчитываю, что вы не бросите начатого дела по организации спорта в России и сумеете совместить должность дворцового коменданта с вашей должностью главнонаблюдающего за физическим развитием народонаселения Российской империи. Спорт был очень близок моему сердцу, и я был рад слышать одобрение моей работе, тем более что делу этому, находившемуся в начальном фазисе развития, чинились затруднения людьми, неизвестно по каким причинам тормозившими многие благие начинания в России. Закончил прием государь словами: Как вы думаете, можно ли отложить вопросы, с которыми вы ко мне приехали, до другого раза? Теперь, надеюсь, будем часто видеться и успеем обо всем потолковать. Когда я направился к двери, Его Величество мне сказал: Императрица примет вас завтра.
Через два часа я входил в парадной свитской форме в кабинет министра императорского двора генерал-адъютанта графа В.Б. Фредерикса в его особняк на Почтамтской ул. и доложил ему о только что полученном высочайшем повелении. Вместо радости я заметил у своего тестя некоторое неудовольствие, вероятно проистекавшее из его взгляда, что члены семьи не должны нести совместной службы; должность дворцового коменданта была по министерству двора. Как впоследствии оказалось, осенью в Крыму, после смерти моего предшественника генерал-адъютанта В.А. Дедюлина, граф предлагал Его Величеству других кандидатов: князя Ю.И. Трубецкого, временно до меня исправлявшего должность дворцового коменданта, и моего бывшего товарища по Кавалергардскому полку, в то время командира Конного полка свиты генерал-майора П.П. Скоропадского, впоследствии гетмана Украины. Сделав визиты Коковцову, Маклакову и Джунковскому, я решил в этот же день представиться моему высшему начальнику — великому князю Николаю Николаевичу, воспользовавшись случаем, чтобы загладить последнее наше с ним столкновение. Накануне этого дня, на празднике Каспийского полка в Царском Селе, у меня по окончании завтрака произошел с великим князем настолько бурный обмен мнений, что присутствовавший при этом мой бывший командир Кавалергардского полка, в то время командир гвардейского корпуса, генерал-адъютант В.М. Безобразов увещевал меня извиниться перед великим князем, говоря, что я был слишком невоздержан. Принят я был наверху в угловом кабинете, обставленном мебелью карельской березы и, по обыкновению, очень жарко натопленном. Услыхав о моем назначении, великий князь развел руками; строгое выражение лица сменилось приветливой улыбкою. Он обнял меня и сказал: Все забыто... Искренно желаю тебе оправдать высокое доверие нашего обожаемого государя.
Разговор зашел на тему о моих будущих сношениях с великим князем по делам высочайших охот в окрестностях столицы и о назначении моего заместителя по командованию полком, причем великий князь уклонился от прямого ответа на вопрос, кто именно намечен моим заместителем. За полтора месяца до этого, 6 ноября, в день полкового праздника великий князь, как старый командир, пригласил в свое имение Чаир на обед всех бывших офицеров лейб-гусар, якобы случайно находившихся в то время в Крыму. Государь, живший в Ливадии, удостоил этот обед своим присутствием. Бывшие офицеры полка воспользовались случаем возбудить вопрос о назначении нового командира. Многим хотелось выдвинуть кандидатуру такого заместителя, который повернул бы строй полка в русло прежней его жизни, когда офицерам не ставились в вину недочеты по службе, вызываемые кутежами. В рождественский сочельник 1913 года я получил рано утром именной высочайший указ Сенату о моем назначении дворцовым комендантом: Декабря 24-го. Командиру лейб-гвардии Гусарского имени нашего полка свиты нашей генерал-майору Воейкову — всемилостивейше повелеваем быть дворцовым комендантом. К 12 часам я поехал в Александровский дворец представиться Их Величествам. Обыкновенно я входил в Александровский дворец совершенно спокойно; но в этот день сознание возлагаемой на меня ответственности и чувство благодарности за исключительное ко мне доверие царя сильно меня взволновали. Когда я вошел в кабинет Его Величества, государь направился мне навстречу со своей покоряющей улыбкою, которая невольно всех ободряла. Первое, что я услышал от государя, было выражение удовольствия по поводу моего вступления в должность дворцового коменданта. На высказанную мною государю благодарность за зачисление меня в списки лейб-гусар, что давало мне право на пожизненное ношение мундира полка, Его Величество милостиво ответил, что хотел этим подчеркнуть свое удовольствие по поводу блестящего состояния лейб-гвардии Гусарского полка во время моего командования им. Прощаясь, Его Величество сказал мне, что императрица желает меня видеть. Камердинер Ее Величества ввел меня в большой кабинет государя, в который несколько минут спустя вошла императрица в светло-сиреневом бархатном платье, особенно подчеркивавшем ее величественную красоту. Пригласив меня сесть, государыня повела разговор об охране, являвшейся, по ее выражению, стеснительной для их личной жизни. Наиболее беспокоившим и не нравившимся ей обстоятельством был установленный в ливадийском парке (в Крыму) порядок: каждый раз после прохода поста городового она слышала, как дворцовый городовой по висевшему в будке телефону сообщал для доклада дворцовому коменданту час, направление и с кем Ее Величество проследовала. Императрица объясняла установление такого порядка желанием подчиненного дворцовому коменданту начальника дворцовой полиции полковника Б.А. Герарди производить впечатление ревностного исполнителя службы. Считая Герарди неисправимым, государыня дала мне совет заместить его помощником Н.А. Александровым, служившим в дворцовой полиции со дня ее основания. Ее Величество коснулась также поездок по Петербургу и окрестностям, высказав недоумение, почему их должна сопровождать такая масса лиц свиты, что при каждом проезде образуется целый поезд автомобилей, нарушающий правильность уличного движения и совершенно напрасно привлекающий всеобщее внимание. Я просил у императрицы разрешения доложить мой ответ после предварительного всестороннего ознакомления с этими вопросами, на что государыня согласилась, выразив уверенность, что я приду к тем же выводам, как и она. Пожелав мне успеха, Ее Величество на прощание благословила меня маленькой иконою Федоровской Божьей Матери, которую мне удалось до сих пор сохранить. Вышел я из дворца под впечатлением доброго ко мне расположения царя и царицы, сильно ободривших меня на первых шагах службы в среде моих новых придворных сослуживцев, в большинстве случаев не скрывавших неудовольствия, вызванного моим назначением. Когда мне пришлось в первый же день вступления в должность иметь служебный разговор с одним из них — князем Ю.И. Трубецким — по поводу передачи мне некоторых секретных бумаг, он выразил свою радость, что его миновало назначение дворцовым комендантом, а также искреннее товарищеское сожаление, что судьба привела меня занять должность в момент начинающегося влияния на императрицу старца Распутина. Днем, в канун Рождества, в круглом зале Александровского дворца была зажжена елка для лиц ближайшей свиты и офицеров частей, находившихся на службе по охране. Первый раз пришлось мне быть на такой елке. Я получил из рук Ее Величества в подарок пару чудных ваз белого граненого хрусталя производства императорского фарфорового завода. Полный для меня волнений и новых впечатлений день 24 декабря закончился подписанием приказа по лейб-гвардии Гусарскому Его Величества полку как временно командующего полком. Со времен царствования императора Александра II полковой приказ по строевой части вписывался ежедневно в особую книгу, переплетенную в красный сафьян, с золотым обрезом; к 9 часам утра доставлялся он в покои царствующего императора во время его пребывания в Царском Селе. Этим путем державный шеф был осведомлен о жизни полка. Неоднократно государь ссылался в разговорах на сведения, почерпнутые из этой книги, которую внимательно просматривал.

Глава 2
26 сентября 1906 года Его Величество осчастливил меня, в то время полковника Кавалергардского Ее Величества государыни императрицы Марии Федоровны полка, милостивым назначением флигель-адъютантом. Из обнародованных писем царской семьи выяснилось, что государь, как он об этом писал в Копенгаген императрице Марии Федоровне, хотел своим пожалованием выразить одобрение моей деятельности по Красному Кресту — по организации эвакуации больных и раненых в течение японской войны. К этому времени относится и. созыв при штабе великого князя Николая Николаевича комиссии для всестороннего изучения условий казарменной жизни и физического воспитания нижних чинов гвардии. Комиссию подразделили на несколько отделов, причем отдел физического развития передали мне. Руководствуясь известным изречением Ювеналия: Mens sana in согроге sano ( Здоровый дух в здоровом теле ) и будучи знаком с постановкой физического развития во многих частях гвардии, я предложил составить новую систему обучения войск гимнастике, ввести в войсках спортивные состязания и учредить школы для подготовки руководителей гимнастики и спорта. Предложение мое встретило большое сочувствие великого князя Николая Николаевича, и летом 1907 года был в виде опыта устроен в красносельском лагере спортивный праздник для нижних чинов 1 -й гвардейской пехотной дивизии. Результат был блестящий; особенно хорошо отнеслись к этому нововведению сами солдаты. Спортивные упражнения, собравшие вокруг импровизированного стадиона огромное количество любопытных, окончились благополучно для всех военных участников. Один из числа зрителей — швейцарец, служивший в крупной часовой фирме Петербурга, попросил моего разрешения принять вне конкурса участие в прыжках в ширину и, к великому огорчению присутствовавших, на первом же прыжке сломал ногу. Других печальных эпизодов, к счастью, не произошло. Когда я был назначен командовать лейб-гвардии Гусарским Его Величества полком, великий князь, желая провести в жизнь предложенную мною разработку нового положения для обучения войск гимнастике, согласился с моей мыслью образовать для этой цели во вверенном мне полку команду из чинов от всех частей гвардии. Занятия с этой командой дали мне возможность систематизировать физические упражнения и по ним составить проект наставления, в детальной разработке которого мне очень помогли офицеры команды и учитель гимнастики В. Вихра. Как всякое нововведение, проект этот вызвал бурю протестов со стороны рутинеров, а также чинов существовавшего в то время в военном министерстве комитета по образованию войск, считавшего себя единственным компетентным органом по выработке всяких военных уставов. Так как проект мой поступил на рассмотрение этого комитета, мне приходилось на его заседаниях лично разъяснять свою систему малосведущим в гимнастике членам комитета. 4 ноября 1910 года проект удостоился высочайшего утверждения, и мое Наставление для обучения войск гимнастике было введено в российской армии. Государь, интересовавшийся зарождавшимся в войсках спортом, неоднократно посещал занятия гимнастической команды в Царском Селе и благожелательно отнесся к моей мысли учредить главную офицерскую гимнастическо-фехтовальную школу. В 1912 году Россия была впервые приглашена участвовать в международных Олимпийских играх в Стокгольме. Международный Олимпийский комитет назначил по собственной инициативе от России трех самим комитетом выбранных делегатов, ни малейшего отношения к руководству спортом не имевших. Тогда представители русских спортивных организаций постановили образовать русский Олимпийский комитет, который просили меня возглавить и лично принять руководство поездкой в Стокгольм участников Олимпиады. Великий князь Николай Николаевич, узнав о моем избрании, предложил мне считаться командированным им; а когда об этом было доложено Его Величеству, последовало высочайшее повеление о моем назначении представителем России на международных Олимпийских играх 1912 года. Выслушав по моем возвращении из Стокгольма доклад о результате моей командировки на Олимпийские игры, Его Величество выразил мне свое желание создать орган для объединения в России всех вопросов, связанных со спортом, и повелел представить ему письменное о сем предположение. Как человек военный, незнакомый с тонкостями законодательной техники, я обратился к помощи одного из видных юристов. Составленный при его любезном содействии проект организации спорта был мною предварительно показан военному министру В.А. Сухомлинову, министру внутренних дел А.А. Хвостову, статс-секретарю А.С. Танееву и председателю Совета министров В.Н. Коковцову. Последний сделал несколько своих замечаний, согласно которым я внес указанные им изменения. Будучи переделан по указанию Коковцова и будучи вторично доложен ему, он заслужил его полное одобрение. Только тогда я решил представить этот проект Его Величеству. Каково же было мое удивление, когда министр двора мне сообщил, что Коковцов говорил ему по телефону, будто я без его ведома представил государю совершенно неграмотный проект... При случайной встрече Его Величество сказал мне, что Коковцов, отрицая факт представления ему моего всеподданнейшего доклада и переделки согласно его же указаниям, находил проект недопустимым с точки зрения законов. Мне показалось странным, что проект, составленный при содействии одного из главных сотрудников Коковцова по редактированию законодательных предположений, оказался, по его же собственному мнению, неграмотным. Немало удивила как меня, так и всех, знавших о моем всеподданнейшем докладе, проявленная Коковцовым беззастенчивость, позволившая ему доложить государю неправду и сообщить министрам, будто бы я представил указ о моем назначении на должность главноуправляющего несуществующим ведомством, совершенно умолчав о законодательном предположении. Может быть, в руках Коковцова и был указ о моем назначении, но мне лично этот факт был неизвестен, так как мой всеподданнейший доклад имел отношение лишь к законодательному предположению по учреждению ведомства спорта. Государь поручил бывшему тогда не у дел И.Л. Горемыкину ознакомиться с моим докладом. Горемыкин дал заключение, что считает вполне закономерным учредить новое ведомство именным высочайшим указом правительствующему Сенату на основании статьи 11 основных законов, т.е. в порядке верховного управления, минуя Государственную думу и Государственный совет. Вслед за этим состоялось 7 июня 1913 года высочайшее повеление о моем назначении главнонаблюдающим за физическим развитием народонаселения Российской империи. 
К началу декабря мне удалось образовать особое совещание из представителей всех ведомств, союзов большинства видов спорта и специалистов по моему приглашению для гласного обсуждения вопросов, касающихся физического развития подрастающего поколения, а также способов содействия распространению спорта. Помещение для периодических собраний совещания было предоставлено в Мариинском дворце, в зале заседаний Совета министров. Участников бывало более ста человек; все они были объединены верою в целесообразность и пользу спорта, но, конечно, на первых порах не имели в этом деле достаточного опыта. В начале 1914 года в Россию приехал ознакомиться с организацией русских соколов ныне покойный вождь чешского сокольства доктор Иосиф Шейнер. На мою усиленную просьбу высказать мне откровенно его впечатление от постановки у нас сокольских обществ он ответил мне словами, которых я, вероятно, никогда не забуду: Zu viel Politick, und zu wenig Gymnastick ( Слишком много политики, и слишком мало гимнастики). В 1913 году русское общество считало спорт только развлечением, а некоторые даже смотрели на лиц, им руководивших, как на людей, желавших устроить себе видное служебное положение и угодить государю; а в 1931 году французская палата депутатов ассигновывает по ходатайству министра спорта 7 млн. франков на посылку французской национальной спортивной команды на Олимпийские игры в Лос-Анджелесе.

Глава 3
При перестройке казарм лейб-гусар, производившейся полковою строительной комиссией, я исходатайствовал деньги на постройку и оборудование полкового лазарета на 36 кроватей. Здание было возведено по последнему слову техники больничных сооружений по проекту архитектора М.И. Китнера и настолько удачно, что на Всероссийской гигиенической выставке 1913 года этот лазарет был награжден золотою медалью и почетным дипломом. С давних времен больные царскосельского гарнизона, находившиеся на излечении в местном лазарете, имели счастье удостаиваться особо милостивого внимания государя в дни рождественских праздников: ко дню посещения лазарета Его Величеством от гофмаршальской части доставлялась елка и подарки для больных, которые раздавали великие княжны, приезжавшие с государем. Так как с устройством полкового лазарета больные лейб-гусары не посылались больше в местный лазарет, они должны были лишиться и посещения своего державного шефа, и получения елочных подарков. Доложив однажды об этом государю, я получил милостивое его соизволение на посещение елки в полковом лейб-гусарском лазарете в один день с местным. 31 декабря, когда я в последний раз принимал в полку государя, Его Величество приехал в сопровождении двух великих княжон — Ольги и Татьяны Николаевны, из рук которых больные лейб-гусары с восторгом получили присланные из дворца подарки. В дни, предшествовавшие елке, немало труда стоило полковому врачу выписывать из лазарета выздоравливавших лейб-гусар. 7 января я сдал полк своему заместителю. В большом пешем манеже полк был выстроен для приема его новым командиром — в дивной своей полной парадной форме, с полковым штандартом. За 15 минут до назначенного для приема часа, поздоровавшись с полком поэскадронно, я обратился с прощальным словом к офицерам и гусарам, высказавшим мне столько сердечности и теплого отношения в этот последний день моего командования полком, что я его никогда не забуду. Невероятно тяжело было расставаться с полковой семьею после шести с половиной лет совместной работы на пользу родного, всем одинаково дорогого полка. Когда летом 1907 года выбор любившего полк великого князя Николая Николаевича, бывшего офицера и командира лейб-гусар, остановился на мне, в то время младшем полковнике Кавалергардского полка, я не без волнения принял это назначение, ясно понимая, какую ответственность брал на себя, становясь во главе полка, в рядах которого нес службу, будучи наследником престола, государь. То обстоятельство, что я был назначен для приведения полка в порядок, и об этом говорилось, сильно осложнило мои отношения с полковыми чинами, самолюбие которых было таким образом задето. Немалую ответственность возлагало на меня и вступление в командование полком в такое время, когда он еще переживал последствия революционной пропаганды 1905 года, направленной на те гвардейские части, в которых Его Величество, будучи наследником, нес строевую службу, а именно: на лейб-гвардии Преображенский, лейб-гвардии Гусарский Его Величества и на 1-ю батарею гвардейской конной артиллерии. В результате пропаганды в 4-м эскадроне Гусарского полка подорваны были основы воинской дисциплины. Через три месяца по вступлении моем в командование начальник дивизии — в то время генерал-лейтенант А.А. Брусилов — приехал в полк на осенний смотр молодых солдат. Когда последний представлявшийся эскадрон — Его Величества — начал сменную езду в большом конном манеже, молодые гусары стали путать, очевидно умышленно, настолько, что смена превратилась в беспорядочную кучу всадников. Я обратился к генералу Брусилову со словами: Алексей Алексеевич, ты видишь, что происходит? Я называю это бунтом. Тебе надлежит решить вопрос, будешь ли ты это дело сам расследовать или поручишь мне... в последнем случае тебе нужно уехать из полка. Не успел я докончить этих слов, как увидал пятки убегавшего из манежа Брусилова. Он вскочил на первого попавшегося извозчика и, как было принято в Царском Селе, галопчиком полетел на вокзал. Этот поступок напомнил мне французское выражение: Au moment de nous montrer cachons — nous (Когда нужно показаться — спрячемся). Антидисциплинарная вспышка в большом манеже полка была, к счастью, последняя за время моего командования: личными беседами в стенах эскадрона мне удалось успокоить возбужденных революционной пропагандою гусар и довести их до сознания вины и раскаяния в умышленном нарушении дисциплины. Вслед за этим я добился согласия генерала Брусилова не давать хода этому делу и не накладывать на виновных никаких взысканий, ограничившись объяснением их проступка в доступных пониманию солдат выражениях. Близко принимая к сердцу интересы лейб-гусар, великий князь Николай Николаевич поддерживал мои начинания, клонившиеся к доведению полка до блестящего состояния как в строевом, так и в хозяйственном отношении. Первые годы моего командования великий князь постоянно выражал мне свое благорасположение, что, в свою очередь, создавало немало завистников, всякими путями старавшихся восстановить великого князя против меня. Это не представляло особенной трудности, ввиду того что и самому великому князю, видимо, были не по душе некоторые из моих нововведений; например, ему сильно не нравилось то обстоятельство, что офицерское собрание, которое он часто посещал, стало утрачивать свой подчас не в меру веселый характер. Государь, любивший своих лейб-гусар, видимо, был доволен процветанием полка. Он стал чаще приезжать на полковые товарищеские обеды, некоторые смотры и состязательные стрельбы, причем непосредственно предупреждал меня о своих приездах и иногда выражал желание, чтобы никто из начальства не присутствовал.

Г лава 4
С 1911 года стало заметно изменение чувств государя к великому князю Николаю Николаевичу. Произошло оно на почве испортившихся отношений между императрицей Александрой Федоровной и великой княгиней Анастасией Николаевной (супругою великого князя), с которою она раньше состояла в большой дружбе, имевшей, между прочим, последствием и появление во дворце старца Распутина. Пока существовало благорасположение государыни к великой княгине Анастасии Николаевне, Распутина во дворце великого князя называли божьим человеком; но как только произошло изменение в отношениях, великий князь Николай Николаевич под влиянием супруги и сестры ее, великой княгини Милицы Николаевны, задумал удалить старца от Их Величеств. Когда эти старания не увенчались успехом, во дворце великого князя началась открытая интрига против императрицы, которой стали вменяться в вину посещения двора Распутиным. К этому же времени относится начало охлаждения ко мне со стороны великого князя Николая Николаевича. На одном ежемесячном обеде лейб-гусар государь узнал из разговора с офицерами о подготовлявшемся состязании офицеров и гусар в прыгании препятствий и других спортивных упражнениях на коне. Уезжая с обеда, Его Величество приказал мне сообщить ему, в какой день будет это состязание. Через некоторое время я был у государя, доложил, что все для состязания готово, и просил его назначить день. Государь мне сказал, что императрица и великие княжны тоже хотят приехать, но с условием, чтобы в манежной ложе были только одни полковые дамы. Про великую княгиню Анастасию Николаевну, которую я предполагал пригласить как супругу старого командира, Его Величество мне сказал, что, по мнению императрицы, в таком случае пришлось бы приглашать и ее отца, короля черногорского; в это время король Николай гостил у дочери в Петербурге, приехав благодарить за пожалование званием генерал-фельдмаршала российской императорской армии. О великом князе государь сказал: Его вы, конечно, пригласите — и затем назначил день и час состязания. Когда я передал великому князю высочайшее поручение, гневу его не было предела. Обидевшись за неприглашение великой княгини Анастасии Николаевны, он на состязания не приехал и с тех пор резко переменился и ко мне. Во время летних сборов красносельского лагеря полагалось в конце июня или начале июля давать войскам три дня полного отдыха. В 1911 году, воспользовавшись первым днем перерыва занятий, я поехал в Царское Село осмотреть производившийся ремонт казарм. Не успел я войти в свой дом, как мой человек прибежал с докладом, что великий князь Николай Николаевич стоит на дворике у подъезда дома и требует меня к себе. Выйдя, я увидел великого князя, начальника штаба округа генерала фон дер Бринкена и стоявшего подле них гусара. У великого князя от ярости тряслась нижняя челюсть, генерал фон дер Бринкен покручивал с самодовольным видом ус, а гусар, видимо сильно напуганный, стоял бледный, как говорится, ни жив ни мертв. Кругом двора уже собрались группы чинов полка, с любопытством наблюдавших за происходившим. Великий князь со мною не поздоровался. Немедленно при моем появлении послышалась страшная ругань по адресу гусара и посыпались громогласные обвинения меня в неумении держать в руках подчиненных, результатом чего является распущенность полка. Не простившись со мною, он сел в автомобиль и укатил. Успокоив все еще дрожавшего гусара, я его расспросил о происшествии. Выяснилось, что виновный сидел за конюха в пролетке, в которой кучер одного из офицеров полка делал проездку молодой одиночке по узкой прямой аллее бабловского парка, когда мотор великого князя стал его нагонять. Великий князь ехал из Красного Села в Ижору на смотр инженерных войск и, видимо, торопился. Шофер гудел, лошадь пугалась, подхватывала; останавливая бесившегося молодого жеребца, кучер этим еще более задерживал мотор. Наконец он свернул в первую боковую аллею; но великий князь остановил его, подозвал гусара, посадил его у ног своего шофера и приказал ехать к командиру полка. Считая инцидент исчерпанным обрушившимся на меня потоком неприятных слов, я отпустил гусара, к большому удивлению его и его товарищей, ожидавших моего вымещения на нем гнева великого князя. Впоследствии, при встречах, великий князь ни разу не заикнулся о своей выходке у моего подъезда, но и не проявил ни малейшего стремления загладить неприятную сцену в Царском Селе. Получая до этого времени утвержденные великим князем как главнокомандующим войсками гвардии и Петербургского военного округа аттестации выдающегося и достойного выдвижения вне очереди, я вдруг оказался переведенным в совершенно другую рубрику аттестационного списка. Между тем мне по старшинству предстояло подходить к моменту сдачи полка. На назначение бригадным командиром гвардейской кавалерии я, по словам ближайшего начальства, рассчитывать ни в коем случае не мог вследствие нерасположения ко мне великого князя Николая Николаевича. В это время державный шеф полка назначил меня своим дворцовым комендантом.

Глава 5 
В круг прямых обязанностей дворцового коменданта входило как общее наблюдение за безопасностью императорских резиденций, так и главный надзор за безопасностью пути во время высочайших путешествий, вследствие чего все правительственные учреждения должны были сообщать поступавшие к ним сведения, имевшие отношение к обязанностям, возложенным на дворцового коменданта, в непосредственном подчинении которому находились: особое управление, дворцовая полиция, охранная агентура, собственные Его Величества сводный пехотный и железнодорожный полки и собственный Его Величества конвой для несения службы; а для исполнения различных поручений командировались выбранные самим дворцовым комендантом военные и гражданские чины всех ведомств. Ведению дворцового коменданта подлежала полиция Царского Села, Петергофа, Гатчины и Павловска, все охранные команды дворцовых управлений и императорских дворцов, так же как и полицмейстеры императорских театров. Собственный Его Величества железнодорожный полк занимался эксплуатацией и охраной специальной железнодорожной ветки, так называемой царской, между Петербургом и Царским Селом; при высочайших же путешествиях чины полка командировались для контроля мостовых сооружений и подаваемых паровозов на всех путях следования императорских поездов. Для организации путешествий в ведении дворцового коменданта имелся специальный орган, называвшийся инспекцией императорских поездов, во главе которого стоял инженер путей сообщения. При выездах Его Величества за район установленной вокруг дворца охраны дворцовый комендант должен был сопровождать государя. В первый день Рождества государь с семьей присутствовал при богослужении в Федоровском государевом соборе, который считался полковой церковью собственного Его Величества конвоя и собственного Его Величества сводного пехотного полка. Во время этого выезда я фактически вступил в исполнение своих служебных обязанностей. Согласно установившемуся обычаю при посещении церковных служб Федоровского собора соблюдался следующий этикет: на боковом подъезде собора Их Величества встречал ктитор — полковник Д.Н. Ломан, а у входа, в малой палате, служившей раздевальной, — дворцовый комендант. Их Величества входили через боковую дверь на правый клирос; дворцовый комендант следовал за ними и занимал место около клироса, впереди команд казаков и нижних чинов, стоявших во всю ширину собора. Иногда императрица проходила в особую молельню, отделенную от алтаря аркою. На первых шагах моей службы меня неприятно поразило то, что критика на императрицу до того вошла в обыкновение у лиц свиты и придворных, что даже устройство этой молельни послужило поводом для осуждения государыни. Между тем я свое раннее детство и юность бывал с покойной матерью в такой же молельне, устроенной при нашей домовой церкви, и, конечно, никому даже в голову не приходило за это осуждать мою мать. По окончании богослужения государь, уезжая, сказал мне, что хочет сегодня ехать в Аничков дворец к матушке. Отход поезда был назначен на 5 часов, по окончании елки для нижних чинов.
В придворно-конюшенном манеже устраивались в первые дни Рождества дневные елки для нижних чинов частей, подчиненных дворцовому коменданту. Посредине манежа ставилась огромная, красиво убранная елка, вокруг которой на столиках раскладывались подарки: серебряные ложки, серебряные подстаканники, чайники и разные другие предметы солдатского обихода; кроме того, стоял отдельный стол с картузами, наполненными гостинцами. По прибытии в манеж Их Величеств с августейшими детьми государь обходил собравшихся, здоровался с командами; после этого нижние чины получали по вынутому жребию подарки от великих княжон, которым целовали руку, причем великие княжны находили для каждого ласковое слово. Благодаря памяти, которою отличалась царская семья, а также вследствие внимательного отношения великих княжон ко всем, даже мелким, служащим при дворе они знали офицеров по имени и отчеству, а многих нижних чинов — по фамилиям. Раздача елочных подарков продолжалась около полутора часов. Государь беседовал с присутствовавшими лицами ближайшей свиты и начальниками отдельных частей. За несколько времени до отбытия императорского поезда из Царского Села дворцовый комендант приезжал на станцию царской ветки, именовавшуюся царским павильоном, встречал государя, никогда не заставлявшего себя ждать, и давал приказание поезду тронуться. Нужно сказать, что аккуратность государя вполне оправдывала французскую поговорку: L’exactitude est la politesse des Rois (Аккуратность есть вежливость королей). Если государь назначал время своего прибытия, то по его приезду можно было проверять часы. Поэтому я всегда приезжал за пять минут до назначенного им часа. Однажды, когда отъезд государя был назначен на 5 часов, я, подъезжая к павильону, с удивлением заметил, что парадные двери уже закрыты. Обыкновенно государь проходил через павильон прямо в поезд; на этот же раз он стоял в гостиной с двумя великими княжнами, причем все трое держали в руках свои часы. Его Величество, смеясь, обратился ко мне со словами: Мы вас ждем. Виноват я, так как приехал на десять минут раньше. 
В пути государь обыкновенно приглашал сопровождавших его лиц в вагон-столовую. Во время утренних поездок предлагался чай, а вечером, после театра или иного собрания, подавалась к чаю холодная закуска. Государь, по-видимому, с удовольствием проводил время в кругу сопровождавших его лиц. В Петербурге в императорском павильоне государя встречал с рапортом градоначальник, в то время свиты генерал Д.В. Драчевский. Со станции Его Величество отбывал в закрытом моторе, в который обыкновенно приглашал дворцового коменданта; во втором, запасном моторе ехал дежурный флигель-адъютант. Машиной государя управлял Кегрес, ездивший с необыкновенною быстротой. На мои замечания относительно такой быстрой езды Кегрес всегда возражал, что государь это любит. В первую же свою поездку с Его Величеством я увидал, как хорошо все было организовано благодаря прекрасному исполнению обязанностей всеми, кто ведал нарядами, поездами, моторами. Единственное, что было желательно изменить, это огромный наряд городской полиции с офицерами, надевавшими к моменту проезда государя белые перчатки и тем привлекавшими внимание публики. В дальнейшем я, к огорчению полиции, стал в последнюю минуту менять маршруты следования

Г лава 6
Неся главную ответственность за охрану царя и его семьи, я со вступлением в должность стал подробно знакомиться с делами, находившимися в ведении начальников отдельных частей управления дворцового коменданта. Начальник дворцовой полиции полковник Б.А. Герарди ставил меня в курс инструкций, касающихся несения как наружной постовой, так и внутренней наблюдательной службы. Все лица, имевшие вход во дворец, проходили с ведома дворцовой полиции, и, таким образом, я всегда был осведомлен опосетителях дворца — в срочных случаях по телефону, а обыкновенно по запискам или докладам. В числе лиц, посещениями которых в то время начали усиленно интересоваться, был Распутин. Полковник Б.А. Герарди в один из первых докладов просил меня дать ему указания, как поступать, когда во дворец приходит Распутин. На мой вопрос, как делалось раньше, он ответил, что старшему постовому городовому у ворот Александровского дворца дана следующая инструкция: пропускать известных ему лиц, состоящих на службе при дворе, а также внесенных в списки имеющих представиться Их Величествам; что же касается лиц неизвестных, он каждый раз для их пропуска обязан испрашивать особое разрешение. По распоряжению Герарди Распутина всегда задерживали у ворот до получения по телефону разрешения от дежурного по дворцу помощника начальника дворцовой полиции. Когда я спросил у Герарди, чем руководствуется его помощник, давая разрешение, оказалось, что он его дает, зная, что Распутин является с ведома Их Величеств: выходило, что его задержание у ворот дворца служило только поводом к пересудам, не изменяя существа дела, т.е. приема его Их Величествами. Я предложил прекратить церемонию у ворот и установить пропуск Распутина до телефона, а телефонное сообщение делать после прохождения им ворот. На вопрос мой, как часты бывают эти посещения, полковник Герарди ответил: Один раз в месяц, а иногда в два месяца раз. Еще задолго до моего назначения мне приходилось не раз слышать рассказы о Распутине, производившие на меня впечатление не простой сплетни, а чего-то умышленно раздуваемого. Исходили, к моему великому изумлению, эти рассказы от приближенных к царю лиц, которые старались придавать особенное значение каждому появлению Распутина при дворе. Так, например, во время романовских торжеств в Костроме на церковном богослужении в высочайшем присутствии появление Распутина было немедленно подчеркнуто среди присутствующих не кем иным, как товарищем министра внутренних дел — свиты генералом Джунковским. На меня такое вмешательство в личную жизнь царской четы производило удручающее впечатление. Распутина я до назначения своего дворцовым комендантом не видел, сведения же о нем получал от людей, якобы преданных государю, но, вероятно, не понимавших, что их вредная болтовня вносит расстройство в неустойчивые умы Г лава 7 Охрана пути при высочайших путешествиях * Отношение к внесенным изменениям Почти ежедневно в 10 часов утра я являлся к государю с докладом о текущих делах, имевших отношение к моим прямым обязанностям, и получал приказания Его Величества, большей частью касавшиеся его выездов. Войдя в кабинет государя, я клал свои бумаги на высокую витрину у окна; государь, любивший ходить по комнате, обыкновенно не приглашал меня сесть, а выслушивал доклад, ходя со мною взад и вперед, пока все бумаги не были просмотрены. В числе вопросов, к которым государь неоднократно возвращался в первые дни, была охрана железнодорожного пути во время следования императорских поездов. Существовавшее тоща положение возлагало эту охрану исключительно на военные части, стягивавшиеся к железной дороге за несколько дней до высочайшего проезда, а в день следования Его Величества путь представлял из себя цепь постов часовых, стоявших друг от друга на таком расстоянии, чтобы каждый из них мог видеть или слышать соседа. Порядок этот вызывал огромный наряд войск; а в зимнее время почти за каждое следование императорского поезда несколько человек из стоявших на постах отмораживали себе руки или ноги, как это было и за последний проезд государя из Крыма в Царское Село, о чем мне пришлось доложить Его Величеству. Выраженное мне государем желание изменить существовавший порядок вызывало необходимость всестороннего изучения вопроса и выработки новой системы. Первое, на что я натолкнулся, знакомясь с положением, было, на мой взгляд, совершенно неправильное устранение в дни высочайших проездов железнодорожных жандармских управлений от ответственного наблюдения за порядком на станциях и путях. Власть этого компетентного органа заменялась властью военных начальников, по большей части никакими знаниями железнодорожного дела не обладавших. В дни высочайших проездов на всех станциях появлялись военные чины, начиная с командующих войсками военных округов и кончая ротными командирами. Все они весьма ревностно исполняли службу, но почти перед каждым своим распоряжением наводили справки у устраненных от ответственности чинов жандармских железнодорожных управлений. Согласно воле государя нужно было изменить всю систему охраны пути. По моему мнению, ее нужно было возложить на корпус жандармов, подчинив ему отряды воинских частей, которые надлежало вызывать только в необходимых случаях. Получив принципиальное одобрение государем моего предположения, я образовал смешанную комиссию под председательством товарища министра внутренних дел генерала Джунковского в составе представителей от министерств — внутренних дел, путей сообщения и моего управления. Результатом работы комиссии явилась в конце февраля инструкция по охране железнодорожного пути в упрощенном виде, имевшая в основе вышеуказанный принцип. Доложив инструкцию Его Величеству, я получил одобрение и высочайшее утверждение, которое было мною скреплено. Инструкцию отпечатали и разослали на места предстоявшего в конце марта проезда государя с семьей на Южный берег Крыма — в Ливадию. Это новое положение вызвало целую бурю в военных кругах. Из некоторых окружных штабов посыпались в штаб великого князя Николая Николаевича возражения со стороны неответственных за охрану царя военных начальников. Когда я по приезде весною в Крым представлялся великому князю, он выразил мне большое неудовольствие по поводу введения новой инструкции, по его словам, весьма обидной для устраненных от столь почетной службы войск. Думаю, что во время войны, когда прокат императорского поезда выразился в цифре около ста тысяч верст, войскам было бы трудно нести эту почетную службу. Высказанное Ее Величеством в первые дни моего назначения желание сократить число следовавших за государем по улицам моторов неоднократно выражал мне и государь. Вы, пожалуйста, избавьте меня от всех меня сопровождающих: со мною должны ездить вы и дежурный флигель-адъютант и только в особых случаях те, кого я укажу — вот были слова царя. Передача этих слов государя, конечно, вызвала массу обид со стороны тех, кого касалась; распоряжение это было объяснено моим желанием отдалить от царя лиц ближайшей свиты, причем осуждали и бранили меня не только они сами, но и сочувствовавшие им их великосветские друзья и знакомые, глубоко возмущенные всецело приписываемым мне нововведением.

Глава 8
Традиционное принесение поздравлений с Новым, 1914 годом, состоявшееся в Царскосельском дворце, закончилось обычным приемом послов, посланников и дипломатического корпуса аккредитованных представителей иностранных держав, которых государь обходил в большом зале дворца. 6 января происходил в Петербурге в Зимнем дворце крещенский парад; начался он с обхода Его Величеством по залам дворца взводов от всех войсковых частей города и окрестностей с их полковыми знаменами и штандартами. По окончании обедни в большом соборе Зимнего дворца духовенство вышло крестным ходом на Иордань (часовню, ежегодно строившуюся к этому дню на набережной Невы против иорданского подъезда). За крестным ходом проследовал государь с членами императорской фамилии в сопровождении лиц свиты. Знамена и штандарты были вынесены на Иордань и установлены полукругом, посреди которого в присутствии Его Величества митрополит совершил освящение воды, после чего крестный ход возвратился в церковь, а государь пропустил мимо себя в Гербовом зале знамена и штандарты, которые несли предшествуемые полковыми адъютантами самые заслуженные люди воинских частей. Дипломатический корпус с дамами был приглашен на царский выход в Николаевский зал, чтобы из окон любоваться торжественною церемонией. По окончании высочайшего выхода всем приглашенным в Николаевский зал был подан в концертном зале завтрак, на который были также приглашены лица свиты и офицеры Кавалергардского полка, пользовавшиеся на приемах при дворе правом так называемого выхода за кавалергардами, т.е. во внутренние покои дворца. Императрица на этом выходе не присутствовала, так как вообще за последние годы избегала принимать участие в больших официальных приемах: помимо того, что здоровье ее ухудшилось, она стала замечать сильное недоброжелательство к себе со стороны высшего общества. Недоброжелателям государыни можно сделать упрек не только в том, что они говорили, но еще больше в том, кому говорили: не было иностранного дипломата, не слыхавшего в петербургских и московских салонах и клубах такой критики, которая в других государствах, вероятно, считалась бы недопустимою даже в интимной среде. К сожалению, в этом отношении не представляли исключения и некоторые из министров, не стеснявшиеся осуждать перед иностранными дипломатами государя императора за то, что он не дает им возможности проводить либеральные реформы, которые западноевропейская пресса находит назревшими для введения в России. Эти неуместные исповеди много способствовали тому, что бывшие в то время в России иностранцы составляли себе совершенно неправильное понятие как о личности царя, так в особенности об императрице, что и подтверждается вышедшими позднее воспоминаниями иностранцев об этой эпохе. В начале января в Петербург съехались представители земств России для празднования пятидесятилетия существования введенного императором Александром II всесословного земства. Реформа эта была возвещена манифестом 19 февраля 1861 года, в корне изменившим строй русской государственной жизни. Начиная с 1861 года землевладельцы стали постепенно утрачивать возможность руководить массами крестьянства, так как оно стало подпадать под влияние случайных элементов, зачастую никакой связи с крестьянами не имевших. Отношение правительства к земству было двойственное: с одной стороны, оно смотрело на него как на административный орган, а с другой — стремилось ограничить его влияние и выражало недоверие, можно сказать, не без основания: например, съехавшиеся в 1905 году в Москве представители земств учредили постоянное бюро, на первом же совещании которого началось обсуждение двух вопросов: аграрного во всей его полноте, в согласии с программой кадетской партии, и вопроса о преобразовании России в конституционное государство. Подготовлявшиеся этим бюро вопросы вносились на обсуждение периодически созываемых нелегальных съездов земцев; последние разъезжались по своим медвежьим углам и при благосклонном попустительстве полиции пожинали дешевые лавры, щеголяя своим либерализмом и оппозиционными настроениями. Такое непонятное попустительство со стороны властей привело к тому, что деятельность общественная стала получать одобрение широких кругов интеллигенции только в том случае, когда была направлена против правительства. Подобная постановка дела не могла не создать антагонизма между земством и администрацией. Утром 8 января государь принял делегации земств в концертном зале Зимнего дворца. Председатель московской губернской земской управы камер-юнкер Шлиппе, поднося Его Величеству хлеб-соль, между прочим сказал: Верьте, государь, что мы, земские люди, следуя заветам предков, будем всегда наши силы разума и сердца любовью и правдою нести на служение престолу и Родине — и закончил свое пространное слово восклицанием: Благо России и слава царя! Государь в течение полутора часов обходил депутации и после принятия подарка для наследника — большой модели русской деревни в исполнении кустарей — закончил прием словами: Я выражаю твердую уверенность, что всякая земская работа в тесном единении с моим правительством будет проникнута и воодушевлена безграничной заботой о бесчисленных местных нуждах населения и об его благе. Разумное удовлетворение местных нужд является главным залогом развития и подъема благосостояния всего государства. Духовному взору моему ясно представляется спокойная, здоровая и сильная Россия, верная своим историческим заветам, счастливая любовью своих благодарных сынов и гордая беззаветной преданностью престолу. Слова государя были восторженно приняты земцами — неизвестно, искренно ли под впечатлением минуты или притворно. 
10 января в залах Дворянского собрания на Михайловской площади состоялось торжественное собрание земских деятелей, осчастливленных посещением Его Величества. Государь, обходя залы, со многими беседовал. Его обаятельная манера обращения, задушевный голос — все это так настроило присутствовавших, что, кроме выражений восхищения личностью царя, ничего в залах слышно не было. После тоста за здравие Его Величества и исполнения присутствовавшими гимна Боже, царя храни государь сказал: Благодарю вас за радушный и сердечный прием и за поднесенную вами сегодня хлеб-соль. Я счастлив был видеть большую часть земских представителей от всей России, собранных в столице по случаю пятидесятилетия введения земства покойным моим дедом. От всего сердца желаю преуспеяния, процветания и плодотворного развития земству и осушаю бокал за его славу. За ваше здоровье. Речь эта была произнесена экспромтом. Благодаря тому что государь всегда говорил очень искренно и от сердца, его экспромты производили сильное впечатление, тем более что он обладал удивительною дикцией; каждое его слово, даже на большом расстоянии, было слышно совершенно ясно, отчетливо.

Глава 9
В царствование императоров Александра II и Александра III и в начале царствования императора Николая II в половине января начинался сезон придворных балов. Первый бал с сидячим ужином, на который приглашалось более трех тысяч человек, давался в Николаевском зале Зимнего дворца. После танцев в Николаевском зале приглашенные рассаживались за столами, расставленными по всем остальным залам дворца. За этим балом следовала серия трех балов в концертном зале на 800 приглашенных с сидячим ужином в Николаевском зале. На возвышении вдоль окон ставился длинный царский стол, а приглашенные сидели по 12 персон за круглыми столами, имевшими посредине отверстия, из которых выходили стволы пальм или больших лавровых деревьев, так что весь зал обращался в великолепный зимний сад. В четверг на масленице давался бал в эрмитажном павильоне, а в воскресенье сезон заканчивался так называемым фолль-журнэ,начинавшимся в 4 часа дня танцами. В 7 часов подавался обед с блинами, после которого танцы возобновлялись. Ровно в 12 часов музыка прекращалась и все приглашались к ужину, после которого начинался разъезд. Такие балы обыкновенно бывали в одном из загородных дворцов, а в 1889 году, когда принцесса Алиса Гессенская гостила у своей сестры — великой княгини Елизаветы Федоровны, фолль-журнэ был дан 19 февраля в Царскосельском дворце. Приглашенные приезжали в экстренных поездах; в Царском Селе от станции до дворца их везли в придворных экипажах. На этом балу государь — тоща наследник престола — ужинал со своей дамою мазурки — принцессою Алисой. В числе приглашенных к столу цесаревича был и я со своей дамою. Место мое оказалось рядом с принцессою Алисой, что дало мне возможность впервые разговаривать с нашей будущей императрицей. Глубокое впечатление произвела на меня молодая золотисто-белокурая красавица. Держалась она чрезвычайно просто и очень напоминала свою сестру — великую княгиню Елизавету Федоровну, у которой я был камер-пажом в зиму 1886/87 года. По совершенно необъяснимой случайности у меня сохранилось меню этого ужина: На обратной стороне этого меню расписались все сидевшие за столом, и среди них брат принцессы Алисы гроссгерцог Эрнст-Людвиг Гессенский.
Последний сезон балов в Зимнем дворце был в 1903 году и закончился двумя вечерами в русских костюмах XVII столетия. Во вторник 11 февраля в императорский Эрмитаж на спектакль было приглашено около трехсот человек в исторических костюмах. Государь был в выходном платье царя Алексея Михайловича — в золотом парчовом кафтане и опошне с нашивками, в шапке, с жезлом в руке. Государыня Александра Федоровна была в наряде царицы Марии Ильиничны, первой супруги царя Алексея Михайловича, рожденной Милославской, — в парчовом платье с серебряными нашивками, в короне с бриллиантами и изумрудами. Все приглашенные были в разных костюмах той же эпохи — преимущественно бояр и боярынь, а офицеры полков гвардии одеты были по полкам. Будучи в то время ротмистром Кавалергардского полка, я был в костюме выборной сокольничьей сотни. Красивый Эрмитажный театр представлял весьма оригинальное зрелище ко времени выхода царской семьи, когда расположенные амфитеатром места были заняты приглашенными. Впечатление получалось сказочное от массы старинных национальных костюмов, богато украшенных редкими мехами, великолепными бриллиантами, жемчугами и самоцветными камнями, по большей части в старинных оправах. В этот день фамильные драгоценности появились в таком изобилии, которое превосходило всякие ожидания. Царская семья, войдя в театр, также, видимо, заинтересовалась созерцанием костюмов приглашенных, как и ожидавшие их выхода не могли оторвать глаз от ослепительных нарядов царской семьи. Когда поднялся занавес, на сцене началось второе действие народной музыкальной драмы Царь Борис по Пушкину и Карамзину. В полумраке зала видны были только национальные костюмы: воображение переносило на несколько столетий назад... создавалось впечатление, будто все это — сон наяву. Не менее красивую картину представляли и бояре с боярынями, ужинавшие по окончании спектакля в галереях Эрмитажа, украшенных произведениями великих мастеров. По окончании ужина из галерей прошли в эрмитажный павильон, чудный белый зал которого соединялся арками с зимним садом. Между деревьями искусственно освещенного поэтическим лунным светом сада были развешены клетки с неумолчно щебетавшими под шум и музыку птицами. В эрмитажном павильоне состоялся маленький бал, на котором 16 пар исполнили русский танец. Все были в восторге от вечера. Два дня спустя состоялся в концертном зале костюмированный бал, на который были приглашены иностранные послы и посланники со своими семьями. Бал начался полонезом из оперы Жизнь за царя в исполнении придворного оркестра в мундирах трубачей XVII века. Царская семья стояла у дверей арабской комнаты, а все одетые в исторические костюмы проходили попарно мимо Их Величеств, давая возможность полюбоваться разнообразием и великолепием костюмов. Императрица Александра Федоровна в своем чудном наряде поражала красотою и величием.
Русский танец был повторен и по просьбе Их Величеств дополнен выходом на середину зала княгини З.Н. Юсуповой — графини Сумароковой-Эльстон, прекрасно исполнившей наш национальный танец. Все восторгались красавицею, которая в этот вечер также была счастлива доставить удовольствие державным хозяевам. (И кто мог тогда подумать, что через 13 лет сын этой княгини — муж племянницы государя княгини Ирины Александровны — обагрит свои руки кровью Распутина.) Из концертного зала, стены коего были украшены цветущими камелиями, к ужину перешли в Николаевский зал, обращенный в зимний сад; в нем была устроена эстрада для одетого в русские костюмы хора славянского, встречавшего входивших старинною величавою песней Слава на небе солнцу высокому. В следующие года традиционная серия придворных балов заменилась спектаклями с ужинами в галереях Эрмитажа; но с течением времени прекратились приглашения и на спектакли. Это обстоятельство сильно не понравилось вывозившим своих дочерей в свет мамашам и лишенным возможности лишний раз блеснуть молодым львицам. Как ни странно, но такой сравнительно маловажный факт, как отмена вечеров при высочайшем дворе, имел весьма неприятные последствия: стали винить императрицу в нежелании видеть общество у себя, сочли себя обиженными и начали строго судить каждый ее поступок. Немало говорилось о том, что императрица Мария Федоровна, при всей готовности пойти обществу навстречу, ничего не может сделать из-за своей невестки. Чувствуя нерасположение к себе, государыня Александра Федоровна невольно стала удаляться от строгих критиков, не будучи в состоянии лицемерить и любезно принимать у себя тех, кто заочно ее осуждал. Получился какой-то заколдованный круг, который с годами все увеличивался. Большой повод для неудовольствия создавало и пребывание Их Величеств во время сезона в Царском Селе, а не в Петербурге; говорилось, что столица никогда не видит своего монарха; но это было не совсем верно: не говоря о том, что государь каждую среду по утрам ездил на приемы представляющихся в Зимний дворец, а по вечерам часто на спектакли в императорские театры, постоянно бывали какие-нибудь празднества в высочайшем Его Величества присутствии, как, например: открытие памятника великому князю Николаю Николаевичу (старшему), осмотр посмертной выставки картин и портретов художника В.А. Серова, крещение князя Всеволода Иоанновича в Мраморном дворце, освящение Романовского храма, освящение нового здания Сената, парад лейб-гвардии Казачьего полка в михайловском манеже по случаю юбилея Лейпцигской битвы и т.д. В Царском Селе еженедельно, а иногда и по нескольку раз в неделю бывали смотры воинских частей в дни их полковых праздников, а также молодых солдат и матросов; одним словом, жизнь государя — кроме часов, посвящаемых докладам министров, — проходила на виду у всех.

Глава 10
В последних числах января я был приглашен министром внутренних дел Н.А. Маклаковым на большой обед, на котором, между прочим, был и В.Н. Коковцов, бывший тогда еще председателем Совета министров. После обеда он подошел ко мне и спросил, по какой причине я оскорбил князя Андроникова. На выраженное мною недоумение Коковцов пояснил, что князь Андроников ему жаловался на то, что, невзирая на троекратную свою просьбу быть мною принятым, каждый раз получал от начальника моей канцелярии отказ. При этом Коковцов добавил, что Андроников у него бывает и, вероятно, мог бы быть полезен и мне, как человек, во многом хорошо осведомленный. Вскоре после нашего разговора я назначил князю Андроникову прием. В мой кабинет в Царском Селе вкатился весьма любезный господин, извлекший из портфеля целую пачку записок, содержавших данные по различным делам государственного управления, а также пасквилей на некоторых министров и других высших сановников. Я понял, что это за личность, и только удивлялся, почему о нем так много говорят в обществе. Во время моего пребывания в должности дворцового коменданта Андроников добивался возможности проникать ко мне приблизительно раз в два месяца, причем прилагал все усилия и старания к тому, чтобы заинтересовать меня чужими делами, а самому выведать мои мнения о высших сановниках и министрах. Это ему плохо удавалось, так как я вообще относился к его болтовне совершенно индифферентно, чем однажды вызвал его большую обиду на меня: рассеянно выслушав его намеки на нечестность одного из высших чинов военного ведомства, я ответил: Несчастный... неужели?.. Положение князя Андроникова было исключительное: не занимая никакой определенной должности, он обладал способностью втираться к некоторым министрам, дружить с чиновниками различных ведомств. Почти при каждом назначении кого-либо на высший государственный пост он являлся одним из первых с поздравлениями, обыкновенно поднося икону, от принятия которой, по его словам, отказаться нельзя было. К сожалению, Андроникову покровительствовали многие из высших сановников, находя удобным пользоваться им для своих личных целей. Одним из козырей в руках М.М. Андроникова было его знакомство с Г.Е. Распутиным, который у него бывал и именем которого он влиял на людей, нечистоплотных в выборе средств для достижения личных выгод. Связь имени Андроникова с именем Распутина вселяла в некоторых убеждение, что он через Распутина достигал успешного проведения дел в придворных сферах; рассказывали даже, будто бы государь и императрица имеют с ним какие-то сношения; но это, конечно, являлось чистейшим вымыслом. Однажды я получил присланную мне от Ее Величества икону и приглашение зайти к ней. Из разговора с государыней я узнал, что икона прислана ей Андрониковым, но что она ни под каким видом не желает от него ничего принимать и потому просит меня ему икону вернуть. Что касается взгляда государя на Андроникова, то я лично могу засвидетельствовать, что, когда случайно зашла о нем речь, Его Величество высказал свое весьма отрицательное о нем мнение.

Глава 11
На одном из докладов начальник моей канцелярии попросил меня утвердить список выдач из так называемого секретного фонда. Ежегодно отпускалось в личное безотчетное распоряжение дворцового коменданта на нужды охраны 100 тысяч рублей. В данном случае в списке значилась выдача члену Государственной думы В.М. Пуришкевичу, составлявшему одно из украшений Союза истинно русских людей. Мой предшественник находил правильным выдавать пособия Пуришкевичу из сумм охраны, причем, как доложил мне начальник канцелярии, пособия эти достигали ежегодной цифры в 15 тысяч рублей. Основанием для выдачи таких денег служили якобы повеления государя, а целью их было поддержание через посредство Пуришкевича целого ряда организаций: Союза Михаила Архангела, Академического союза студентов университета и тому подобных, никакого отношения к охране не имевших. Я счел более осторожным до решения этого вопроса доложить его государю. На следующее утро я изложил Его Величеству свой взгляд, что деньги отпускаются на нужды охраны, а правые организации и член Государственной думы Пуришкевич, насколько мне известно, охраны не несут: потому мне казалось бы нежелательным выдавать эту субсидию, так как, таким путем поддерживая правые организации, дворцовый комендант будет невольно вторгаться в вопросы внутренней политики государства, не говоря уже о том, что некоторые правые союзы возглавлялись лицами с весьма сомнительною репутацией. Государь вполне согласился с моим мнением, и, когда я испросил разрешения на передачу этого и подобных ему дел на усмотрение министра внутренних дел, Его Величество ответил: Конечно. Сообщив об этом министру внутренних дел, я узнал удививший меня факт, что В.М. Пуришкевич получал пособия также и из департамента полиции. Как только мой отказ в денежной выдаче Пуришкевичу стал известен некоторым лицам ближайшей свиты, на меня посыпался целый град упреков, а ближайшим результатом прекращения субсидий из Царского Села русским людям, много говорившим о своей преданности престолу, но мало ее проявившим при революции, было озлобление против меня со стороны Пуришкевича, публично выявившееся 19 ноября 1916 года, когда он, воспользовавшись своим правом безнаказанно говорить с трибуны Государственной думы, умышленно оклеветал меня.

Глава 12
На последней неделе перед масленицей государь осчастливил лейб-гвардии Гусарский полк своим присутствием на ежемесячном обеде. В Царском Селе государь приезжал на полковые обеды всегда один. Кроме наличного состава офицеров участвовали еще бывшие, так называемые старые командиры, в числе которых был на этот раз и я, а также очень многие из прежде служивших в рядах полка офицеров. В огромной столовой собрания, именовавшейся дежуркой, после закуски село за общий стол около ста человек. Серебряные ножи и вилки были с именем служившего в то время или раньше в полку офицера, так как каждый произведенный в офицеры был обязан внести стоимость своего прибора; благодаря этому обычаю число приборов достигло почти трехсот. Середина стола во всю его длину украшалась полковым серебром, состоявшим из жбанов, ковшей, стопок, ваз и других предметов, полученных в виде призов за езду и стрельбу, а частью из подарков других частей или же покинувших полк офицеров. Цветов не было. Украшение стола исключительно серебряными вещами при сильном освещении зала было весьма эффектно. Все блюда были также серебряные, и только тарелки — фарфоровые. Лейб-гусары, помня слова русской песни серебряная, на золотом блюде поставленная,обыкновенно подносили серебряную чарку на блюде массивного золота. За обедом председательское место занял государь, имея по правую руку командира полка, а по левую — старого командира великого князя Николая Николаевича, при котором Его Величество служил в рядах полка. Напротив государя сели остальные командиры вперемежку с полковниками и ротмистрами. Все садились, как хотели, что придавало обеду характер непринужденности. Его Величество разговаривал со всеми его окружавшими и умел своей любезностью и простым отношением устранять тот официальный тон, который можно было бы ожидать при появлении царя среди своих подданных. Во время обеда играл хор трубачей; тостов и речей не было. Перед прибором государя была поставлена бутылка хорошего красного портвейна, его любимого вина. В течение всего обеда Его Величество налил себе одну или две рюмки. После жаркого подали шампанское всем, кроме меня, с 1901 года из-за подагры пившего вместо него московский говоровский квас, цветом и игрою напоминавший вино. Государь поднял свой бокал и пил по очереди за здоровье сидевших около него за столом. По окончании обеда подан был кофе, за которым время шло незаметно в оживленных беседах, изредка прерываемых взрывами веселого смеха, раздававшегося на концах стола, где корнеты сидели с наиболее молодыми из бывших офицеров. Государь, видимо, относился весьма благосклонно к этому веселью, напоминавшему ему время его служения в рядах полка. Встав из-за стола, все разошлись по соседним комнатам, пока убиралась столовая. Затем государь и старшие из присутствовавших сели вокруг маленького стола, находившегося посреди зала, а остальные — за большой стол, поставленный вдоль окон. Появились полковые песенники в белых ментиках. Командир полка поднес полковую чарку Его Величеству, а затем присутствовавшим старшим. После чарки песенники качали на руках всех, за исключением, конечно, государя. Некоторых же старых командиров качали и сами офицеры.
Участвовали в этом обеде бывшие старые командиры, кроме наместника на Кавказе графа Иллариона Ивановича Воронцова-Дашкова. На смену песенникам явились приглашенные артисты; из них наибольшим успехом пользовалась Н.В. Плевицкая, которую государь очень любил слушать. Ее песня всегда имела громадный успех, увлекая слушателей задорною лихостью, столь свойственной русской душе. Ежемесячные товарищеские обеды обыкновенно не имели характера кутежей, так что не рассчитавших своих сил в борьбе с шампанским можно было на них видеть очень редко. Не то бывало в день полкового праздника 6 ноября, когда вместо артистов приглашались цыгане, дежурка напоминала табор, а обеды после отъезда Его Величества превращались в кутежи молодежи. Около 2 часов пополуночи подали ужин, за которым общество было уже не в полном своем составе из-за отъезда с последним поездом в Петербург большинства бывших офицеров полка, получивших от государя разрешение покинуть собрание до него. После ужина с его традиционным супом а лоньон опять появились песенники и артисты. Около 4 часов утра государь покинул полк, уехав, по обыкновению, на одиночке. Когда же государь приезжал на смотры и оставался в полку завтракать, существовал обычай провожать его верхом до подъезда дворца всем корпусом офицеров с командиром во главе. Люди, желавшие бросить тень на царя с целью подорвать его престиж и не имевшие по своему положению возможности бывать на полковых трапезах в высочайшем присутствии, распространяли слухи, будто бы государь любил посещение офицерских собраний из-за возможности на завтраках, обедах и ужинах предаваться своей страсти к вину. Я же лично, как командовавший наиболее посещаемым государем полком, а последнее время как дворцовый комендант, всюду сопровождавший Его Величество, могу засвидетельствовать, что он пил за закускою не более одной - двух рюмок водки, столько же рюмок портвейна за обедом и самое ограниченное количество шампанского. Любил же государь посещать офицерскую среду из-за возможности встречаться с людьми, которых редко видел и с которыми мог вести непринужденные разговоры об интересовавшей его военной жизни.

Глава 13
Добрососедские отношения между Россией и Германией поддерживались в былое время в значительной степени благодаря ежегодным посещениям императором Александром II Эмса и других германских курортов, на которые к нему приезжал император Вильгельм I. Они жили в одном доме и проводили две недели в постоянном общении друг с другом. Благодаря свиданиям императоров устранялись дипломатические трения. Взаимоотношения эти нарушились после Берлинского конгресса, а заключенный вслед за ним союз Германии с Австро-Венгрией постепенно превратился в угрозу миру между Россией и Германией. Сохранение дружеских отношений с Россией поддерживалось Бисмарком, который был сторонником существовавшего между этими двумя странами тайного мирного договора. Может быть, он сохранился бы надолго, если бы не произошел следующий инцидент: когда император Александр III приехал в Берлин на свидание с императором Вильгельмом II, он нашел тотчас по приезде на своем письменном столе секретное донесение с приложением документов, ясно доказывавших вероломство Бисмарка и даже заключавших в себе насмешки последнего над личностью царя. На аудиенции, состоявшейся вскоре после ознакомления государя с содержимым секретного пакета, Бисмарк был так принят царем, что до конца своей жизни боялся оставаться наедине с императором Александром III. Потеряв после этого доверие к Бисмарку, Александр III стал склоняться к мысли о сближении с Францией и заключении франко-русского союза. Заместивший Бисмарка на посту канцлера генерал Каприви не приложил стараний к улучшению отношений между Германией и Россией. Придавая большое значение союзу с Австро-Венгрией, он, как честный солдат, не находил для себя возможным принять меры к восстановлению существовавшего при Бисмарке тайного договора с Россией, так как, по его мнению, это было бы двойной игрой; при этом он добавлял, что предшественник его был в состоянии жонглировать пятью шарами, а он, Каприви, будет счастлив, если справится с двумя. К этому самому времени стали из Германии поступать сведения о возраставшей нервности императора Вильгельма II, неустойчивости его характера и убеждений, а также об усилении вооружения армии. Солидарность свою с балканской политикой венского кабинета, направленной против влияния России в освобожденных ею славянских государствах, Берлин открыто заявил лишь в 1909 году, когда захват Боснии и Герцеговины сделал для всех очевидным стремление Австро-Венгрии поработить в числе славянских народов и сербский. 
Поддержка императором Вильгельмом II стремлений Вены по отношению к славянам послужила основанием для назревшего вооруженного столкновения германства со славянством. Одним из симптомов открыто начавшейся агрессивной политики Австро-Венгрии против России был следующий эпизод: в середине февраля 1914 года .иеромонах Алексей Кабалюк был приговорен, по газетным сведениям, к четырем с половиной годам тюрьмы и тысяче крон штрафа за то, что, по словам приговора, распространял русское православное вероучение, восхвалял русского царя и Россию и, возбуждая таким образом ненависть против венгерских властей, якобы посягал на законные права венгерского короля. В начале февраля государь принял в Царском Селе вновь назначенного посла нашей союзницы Франции — Мориса Палеолога, заменившего посла Делькассе, которому Его Величество выразил свое особое внимание данным ему на прощание парадным обедом в Александровском дворце. Нельзя сказать, чтобы Делькассе воздавал добром за хорошее к нему отношение царя. Петроградский корреспондент приписывает ему такую фразу: Россия для меня — только дипломатическая и военная величина, а участь 180 миллионов мужиков меня совершенно не интересует. Так говорил накануне войны кавалер ордена св. Андрея Первозванного и посол союзной Франции, пользовавшийся в России prestige incontestable (неоспоримым авторитетом). Между тем в 1890 году во французской палате депутатов тот же Делькассе горячо ратовал в произнесенной им речи за союз между Россией и Францией, основанный на общности интересов, причем он доказывал, что разница в образе правления не препятствует франко-русскому сближению, так как Франция в этом столетии воевала с Россией, когда была монархической. Произнесена была речь Делькассе за два года до заключения между Россией и Францией военной конвенции, которой добивались не он один, а почти все члены французского правительства. Интересно впечатление, произведенное предварительными переговорами об этой конвенции на графа Ламздорфа, в то время советника нашего министерства иностранных дел: в своем дневнике он, между прочим, пишет в 1891 году: Французы собираются осаждать нас предложениями заключить соглашение о совместных военных действиях обеих держав в случае нападения какой-нибудь третьей стороны. Совершенно запутавшись в их сетях, мы будем преданы и проданы при первом удобном случае. Вообще обязательства, налагаемые дружбою, очень мало стесняли работу французских дипломатов: мне пришлось в 1935 году слышать хвалебные отзывы по адресу работников Кэ д’Орсэ за их тридцатилетние труды по отторжению их младшей сестры — Польши от России, с царским правительством которой франция в то время уже была связана договорными обязательствами. Заменивший Делькассе Морис Палеолог использовал свою миссию посла при русском дворе отчасти и для обогащения французской литературы произведениями, дававшими его соотечественникам сведения довольно сомнительного свойства, так как он знакомился с жизнью России по циркулировавшим в петербургском обществе сплетням, наложившим яркий отпечаток на его книгу Россия царей. Правда, он и сам сознается, что не может разгадать русскую душу и русскую женщину... А разгадал ли он матушку - Россию, за описание коей взялся? Невольно напрашивается сравнение его труда с мемуарами графа де Сегюра, который в царствование императрицы Екатерины II был послом Франции при русском дворе. Граф де Сегюр был представителем Франции времен королей; Морис Палеолог представлял свободную республику. Хотя, казалось бы, столетний период времени и должен был повлиять на культурный прогресс, но, к удивлению, замечается другое: в мемуарах графа де Сегюра ясно выступает нравственный облик человека образованного, умного, воспитанного и притом джентльмена до мозга костей. Никто не может сомневаться в том, что императрица Екатерина II, как и всякий человек, не была полным совершенством: и у нее были недостатки, слабости, вероятно дававшие даже более обоснованные темы для придворных сплетен, чем сто лет спустя. Но как к ним относится, судя по его книге, граф де Сегюр? Он полон почтительности, благодарности и уважения к императрице, личность которой оценивает совершенно беспристрастно, воздавая должное всем ее высоким качествам и не уделяя внимания дворцовым коридорным вестникам. Сильно поражает в книге Палеолога умышленное или нечаянное замалчивание вопроса, интересного для всякого его соотечественника и относительно которого до сего времени еще не было двух мнений: в его книге читатель не находит оценки принесенных во время великой войны Россией жертв для поддержки союзников, в исполнение данного государем слова. Во второй своей книге Трагический роман императора Александра II он почему-то находит блестящей выходку французского присяжного поверенного Флоке, крикнувшего императору Александру II при его посещении в Париже 5 июня 1867 года св. каплицы: Vive la Pologne, Monsieur (Да здравствует Польша, господин). Третья книга Палеолога принадлежит к числу французских литературных произведений, в которых фигурирует развесистая клюква. В популярном изложении русской истории раскол оказывается сектой, основание которой вызвано необходимостью установить контакт между душою и Богом вследствие отсутствия веры в то, что духовенство может из себя представлять посредников между отцом небесным и паствою. Не более верно описывает он и события современные, сообщая публике, что государь при открытии Государственного совета и Государственной думы произнес свою речь с бледным лицом, близкий к обмороку, дрожа и еле выговаривая от волнения слова, тоща как в действительности не было даже намека на что-либо подобное, что я могу засвидетельствовать как один из бывших в наряде полковников гвардии, стоявший во время открытия Государственного совета и Государственной думы у ступеней трона

Глава 14
В половине марта в Царское Село приехал навестить царскую семью наследный принц румынский Фердинанд с супругою принцессой Марией и сыном принцем Каролем. Остановились они в Александровском дворце и пробыли до отъезда Их Величеств в Крым. Их приезд связывали с надеждой на помолвку одной из старших великих княжон с принцем Каролем. К сожалению, это не сбылось, и мученическая участь царя и царицы была разделена всеми четырьмя дочерьми. 25 марта, в день Благовещения, государь был на празднике конной гвардии в Петербурге, в манеже полка. По окончании парада румынские гости, командир полка (свиты генерал Скоропадский, впоследствии оказавшийся щирым украинцем ) и офицеры были приглашены на высочайший завтрак в концертном зале Зимнего дворца, после которого государь вернулся в Царское Село, чтобы в тот же день отбыть в 7 часов вечера в Севастополь. Это было мое первое большое путешествие в императорском поезде. Государь и императрица помещались в своем вагоне, имея по большому отделению, между которыми находилась ванная комната; а у обоих входов в вагон были помещения для камердинера Его Величества и камер-юнгферы Ее Величества. Обиты были стены и мягкая мебель в отделении государыни светлым кретоном, а у государя мебель красного дерева была крыта темно-зеленым сафьяном. Рядом с этим находились два вагона, в которых помещались наследник цесаревич с воспитателем М. Жильяром и дядькой матросом Деревенько; в остальных отделениях — великие княжны, обер-гофмейстерина Е.А. Нарышкина, две фрейлины — княжна С.И. Орбельяни и О.Е. Бюцова и гофлектриса Е.А. Шнейдер. Следующий вагон был так называемый свитский, в котором было мое купе, смежное с таковым министра двора, по болезни не вернувшегося из заграничного отпуска; на этот раз оно было занято обер-гофмаршалом графом Бенкендорфом. В свите государя кроме нас в этой поездке находились обер-шталмейстер А.А. Гринвальд, флаг-капитан Его Величества К.Д. Нилов, командир сводного полка В.А. Комаров, командир конвоя граф А.Н. Граббе, флигель-адъютант А.А. Дрентельн, граф Д.С. Шереметев и князь Багратион-Мухранский; лейб-медик Е.С. Боткин, лейб-хирург В.Н. Деревенко и инспектор императорских поездов М.С. Ежов; а комендантом поезда был начальник дворцовой полиции Б.А. Герарди. По другую сторону вагона Их Величеств находился вагон с гостиной и столовой, а в следующих помещались буфет, кухня и прислуга. Сопровождавшие Их Величества особы свиты ежедневно собирались в столовой к утреннему кофе от 9 часов утра, к завтраку в половине первого, к дневному чаю в 4 часа и к обеду в половине восьмого. В пути обыкновенно приглашались к завтракам и обедам сопровождавший поезд инспектор императорских поездов и начальник дороги. По вечерам государь иногда оставался в гостиной и играл несколько партий в домино; постоянными его партнерами были флаг-капитан К.Д. Нилов, командир конвоя граф А.Н. Граббе и флигель-адъютант А.А. Дрентельн. В 10 часов вечера подавался чай, на который все собирались только в тех случаях, когда выходила государыня, сама разливавшая чай. Вследствие нездоровья Ее Величество большей частью завтракала и обедала в своем отделении, что также служило поводом для осуждений, так как благодаря цветущему виду императрицы никто не хотел верить в ее болезнь сердца, и острили по поводу этого диагноза над лейб-медиком Е.С. Боткиным — тем самым, который после отречения государя от престола оказался одним из наиболее преданных царской семье. Наследник и великие княжны вносили в жизнь поезда большое оживление. Держали они себя со всеми чрезвычайно мило. Меня с первых же дней поразила их простота, естественность в обращении и трогательные отношения к родителям и между собою, которые можно было бы поставить в пример любой семье. Невольно напрашивалось сравнение этих прелестных великих княжон с некоторыми носительницами громких фамилий — великосветскими барышнями, которые полагали, что своей надменностью импонируют окружающим. Если бы кто-нибудь встретил великих княжон, не зная, кто они, то, судя по их скромности и приветливости, никогда бы не поверил, что это — дочери царя.

Глава 15
27 марта в половине седьмого вечера императорский поезд подошел, при чудной весенней погоде, к царской пристани в Севастополе. Для встречи Их Величеств на пристани у павильона стоял почетный караул, сухопутное и морское начальство крепости. Южная севастопольская бухта со стоявшим на рейде Черноморским флотом, суда коего были расцвечены флагами и производили установленный салют, представляла величественную картину. По выходе из вагона государь принял представлявшихся, после чего Их Величества переехали на катерах для жительства на императорскую яхту Штандарт. Эта великолепная яхта была заказана покойным императором Александром III в Дании на верфи Бурмейстер и Вейн. Мне пришлось видеть Штандарт,когда он еще стоял на верфи. Это было в Копенгагене в конце 1894 года, в бытность мою ординарцем при генерал-адъютанте Кремере, который был командирован к королям шведскому, датскому и четырем гроссгерцогам германским для возвещения о восшествии на престол императора Николая II. 
В ряду стоявших в бухте судов Штандарт резко выделялся красотою линий и безупречным внешним видом, несмотря на только что совершенный переход от Кронштадта до Севастополя. Войдя на яхту по левому трапу на верхнюю палубу, я был поражен роскошью отделки и чистотой. Поместили меня в каюте нижнего отделения, под каютами, занимаемыми царской семьей. Отделаны помещения для свиты были в английском вкусе; мебель светлого дерева была, как и стены, обита чинсом (глянцевитым кретоном). В каждой каюте была кровать, умывальник с горячей и холодной водой, письменный стол, комоды — словом, комфорт полный. К чаю, завтраку и обеду все собирались в большой царской столовой на верхней палубе. Приглашались кроме особ свиты командир яхты капитан Зеленецкий, по очереди по нескольку офицеров яхты и местное военное и морское начальство. Государь выезжал утром и днем на паровом катере на смотры судов, а 29-го был на закладке большого сухого дока, названного док императора Николая II. В вербную субботу царская семья была у всенощной на Штандарте,а на следующий день, после обедни и завтрака, яхта снялась с якоря и пошла на Ялту. Во время перехода четыре контрминоносца, только что законченные постройкою в Николаеве, прошли мимо Штандарта,который шел уже в открытом море своим полным ходом 18 узлов; а так как контрминоносцы шли от 30 до 36 узлов, то казалось, что Штандарт стоит на месте. Погода была дивная. Через четыре часа Штандарт,пройдя мимо Ливадии, начал входить в ялтинскую бухту, где ошвартовался у мола, на котором для встречи Их Величеств находились почетный караул и начальство всех местных ведомств. Сойдя со Штандарта,государь и императрица с наследником проследовали в партой коляске по набережной Ялты в новый Ливадийский дворец. По традиции впереди экипажа Их Величеств ехал верхом типичный старый татарин в расшитой золотыми галунами куртке и характерной маленькой плоской черной барашковой шапке.
Во втором экипаже — четырехместной плетеной коляске — ехали четыре великие княжны, а за ними я с обер-шталмейстером Гринвальдом; последний всю дорогу волновался, боясь, что шумные овации, которыми местная публика встречала царскую семью вдоль пути следования, напугают лошадей и они понесут. Его опасения были не совсем напрасными — наша пара начала подхватывать, и бородатому вознице пришлось напрячь все силы, чтобы не влететь дышлом в коляску великих княжон. Закончилась его борьба с буцефалами только на подъеме шоссе при выезде из Ялты. Это мне напомнило следование за государем во время полтавских торжеств, когда я был назначен сопровождать Его Величество как потомок одного из участников Полтавской победы Петра Великого. При поездке на какую-то могилу я был, кажется, в десятом экипаже за коляской государя. Поставленные шпалерами вдоль пути следования войска приветствовали своего державного вождя таким дружным ура,что пара серых жеребцов моего экипажа понесла и остановилась, только обогнав коляску государя, который, улыбаясь, крикнул: До свиданья! 
На въезде во дворец царскую семью встретили хлебом-солью низшие служащие Ливадии, чем и закончились церемонии по случаю приезда царя с семьей на жительство в Крым. Я отправился в свое помещение, находившееся в бельэтаже кавалерского дома окнами на море. Квартира моя была общего типа квартир особ свиты: небольшая прихожая, большая гостиная, служившая и рабочим кабинетом, с балконом на море, спальня, ванная и комната для камердинера. Окна южного фасада кавалерского дома выходили в парк, спускавшийся до самого берега моря. В комнаты врывался аромат весенних цветов, покрывавших деревья и кусты. Какой мизерною мне теперь показалась весна на Французской Рйвьере, которой я некогда сильно восторгался. Проходить из кавалерского дома во дворец нужно было мимо отдельно стоявшей небольшой церкви, соединенной крытым ходом с дворцом. В этой церкви совершались богослужения всю страстную седмицу духовником Их Величеств — отцом Александром Васильевым. Царская семья и большинство лиц свиты говели и приобщались в великую субботу. Церковная служба благодаря великолепному пению придворной капеллы отличалась трогательной благоговейностью. Я забыл сказать, что при переезде в Ливадию кроме императорского поезда следовал по тому же расписанию так называемый свитский — на час раньше или на час позже императорского. В этом поезде находились высшие чины различных управлений министерства двора, командированные в Ливадию на время пребывания Их Величеств. Для гофмаршальской и придворноконюшенных частей, для конвоя, чинов собственного Его Величества сводного полка, дворцовой полиции и чинов охранной агентуры было еще несколько поездов. Чины охранной агентуры везли с собою часть команды полицейских собак для несения службы на постах вокруг ливадийского парка. Вагон с собственным багажом Их Величеств в этот раз был в одном составе поезда с вагоном для собак, пищу которым готовили на маленькой плите, случайно оказавшейся в багажном вагоне. По недосмотру чемоданы государя, поставленные вплотную к железной трубе кухни, загорелись, и большая часть находившегося в них платья и белья Его Величества была совершенно испорчена. Дошло это до моего сведения только в Ливадии, когда, государь позвал меня, чтобы показать, в каком виде доставлены его вещи. Произведенное расследование обнаружило, что виноват был помощник камердинера Его Величества, которому была поручена перевозка багажа. Государь обратился ко мне с просьбою принять меры к тому, чтобы при следующих путешествиях вещи его не жгли. Сказано это было добродушно, в шутливом тоне.

Глава 16
В Крыму в список лиц свиты, сопровождавших Их Величества, была внесена также и А.А. Вырубова, которой было отведено помещение в нижнем этаже дома министра двора. Ее личная дружба с императрицею послужила темой для такого обилия сплетен и пересудов, что невольно приходится о ней говорить. В великосветском обществе существовало убеждение, что ко двору могут быть приближаемы только носители некоторых фамилий, а остальные, хотя бы и принадлежали к родовитому дворянству, права этого не имеют. В виде примера приведу следующий случай: в первые годы царствования, когда императрица, еще не посвященная в условности придворной жизни, захотела петь дуэты с одной дамой, подходившей ей по голосу, такое невинное развлечение вызвало столько толков, что государыня, стеснявшаяся по застенчивости настоять на своем, была вынуждена прекратить эти приглашения. Не менее разговоров вызвало и решение императрицы назначать на дежурства при ней молодых девушек, имевших придворный шифр. Шифр этот давал звание городской фрейлины и право пожизненного приезда ко двору и после замужества, независимо от положения мужа. В числе таких дежурных фрейлин была и А.А. Танеева, впоследствии Вырубова, дочь статс-секретаря главноуправляющего собственной Его Величества канцелярией; мать ее была родом Толстая, дочь одного из любимых императором Александром II флигель-адъютантов. Когда государыня пожелала приблизить к себе А.А. Танееву, пошли бесконечные толки, подкладкою которых, конечно, была зависть. Отношения Ее Величества к Танеевой постепенно перешли в дружбу, и она стала к царской семье гораздо ближе штатных фрейлин, которые ей этого никогда не могли простить. Так как положение Танеевой не было предусмотрено придворными штатами, ее приближение к царице дало повод открыто возмущаться нарушением этикета. Императрица этого взгляда не разделяла, находя себя вправе приближать кого хотела, и на все предложения дать Танеевой официальное положение при дворе отвечала: Оно у нее есть — она моя подруга. Придворные интриги против Танеевой не достигали вначале цели, так как по свойству своего характера императрица всегда поддерживала тех, кто терпел от завистников из-за благорасположения к ним царской четы. Черта эта, конечно, встречается очень редко у великих мира сего; но, к сожалению, ею часто злоупотребляли люди, совершенно не заслуживавшие внимания царицы. 
Дружба императрицы с Танеевой постепенно крепла; а ее неудачное замужество с моим троюродным братом — А.В. Вырубовым — еще более содействовало их сближению. Великая княгиня Анастасия Николаевна, раньше считавшаяся подругою императрицы, была очень недовольна тем, что ей пришлось уступить свое место А.А. Вырубовой. Еще в бытность мою командиром полка она однажды, в присутствии великого князя Николая Николаевича, обратилась ко мне с требованием не принимать в моем доме Вырубову, мотивируя это требование якобы вредным влиянием ее на императрицу. Исполнить желание великой княгини я не счел для себя возможным, находя, что, поступив так с подругою государыни, был бы некорректен по отношению к самой императрице. Анна Александровна Вырубова была полная красивая шатенка с большими голубыми глазами и прекрасным цветом лица. Характер ее был веселый, с виду беззаботный. Молодых офицеров, которых она встречала у нас в доме, забавляла ее простая, непринужденная манера держать себя; флирты ее с молодежью были не чем иным, как невинным развлечением, а умение рассказывать про себя всевозможные смешные вещи с самым наивным видом сильно оживляло всякое общество, в котором она появлялась. И царской чете вначале нравился внесенный ею необычный для двора тон до тех пор, пока не начало меняться милостивое расположение Их Величеств к Анне Александровне, что для ее недоброжелателей, в глаза перед нею заискивавших, дало повод внушить императрице недоверие к молодой женщине. Хотя личная доброта государыни и восторжествовала над влиянием людей, добивавшихся удаления Анны Александровны от двора, все же последнее пребывание в Крыму весною 1914 года надолго оставило горький осадок в душе императрицы. Будучи в высшей степени экзальтированной натурой, А.А. Вырубова имела способность подпадать под всевозможные влияния; вначале ее отношение к Распутину можно объяснить именно этой экзальтированностью. Знакомство ее с Распутиным началось еще в 1907 году, когда она его встречала у великой княгини Милицы Николаевны, но дружба их окрепла лишь в 1914-м, когда в придворных кругах стали особенно ярко выявляться неприязненные чувства к А.А. Вырубовой и к Распутину. С этого же времени как она, так и Распутин начали проявлять все больший и больший интерес к вопросам внутренней политики.

Глава 17
В Крыму свита была ежедневно приглашаема к высочайшему завтраку, а иногда приглашались также начальствующие лица и многие из окрестных помещиков. Собирались в большой гостиной у главного подъезда дворца; по выходе Их Величеств проходили в столовую к закуске, после которой садились за общий стол, всегда украшенный великолепными цветами в пяти огромных хрустальных низких вазах. По воскресеньям и праздникам в соседнем со столовой открытом дворике, окруженном колоннадою, играл оркестр одной из находившихся в Ливадии воинских частей. После завтрака все приходили в этот дворик, где и оставались до ухода Их Величеств. Днем государь играл в теннис с великими княжнами и приглашаемыми по очереди офицерами императорской яхты Штандарт ; иногда он выезжал на моторе в окрестности Ливадии для прогулки в горах в сопровождении некоторых из числа лиц свиты. В один из первых дней по приезде в Ливадию императрица выразила мне свое удовольствие по поводу упразднения в парке будок дворцовых городовых; но через несколько дней, во время одной из прогулок царской семьи по ливадийскому парку, великая княжна Анастасия, очень бойкая и шаловливая девочка, спрятавшись в кустах неподалеку от одного из городовых, увидала, как после прохода царской семьи городовой подошел к одному из деревьев, на котором оказался телефон, и сделал доклад о проходе Их Величеств. В тот же день императрица, увидав меня, погрозила пальцем и шутя сказала: В другой раз я вас буду благодарить только после самой тщательной проверки. Я выразил недоумение по поводу ее слов. Императрица продолжала: Вы отлично знаете, в чем дело. Я вас просила убрать будки с телефонами, а вы убрали только будки. У меня тоже своя полиция: Анастасия мне это дело расследовала и поймала вашего городового, когда он сообщал о нашем проходе. Окружавшие императрицу великие княжны все разом обратились ко мне со словами: Что, попались? Мое объяснение насчет исполненного в точности приказания об упразднении будок было покрыто долго не смолкавшим веселым криком великих княжон: Попались... попались... По другому затронутому императрицей в день моего назначения вопросу — о замене Б.А. Герарди Н.А. Александровым — я ходатайствовал перед государыней за оставление его в занимаемой должности, так как тогда он на меня производил впечатление преданного и добросовестного работника. К сожалению, в последние перед отречением государя дни мне пришлось вспомнить мнение государыни о Герарди.
В 1914 году Пасха была очень ранняя — 6 апреля. В ночь пасхальной заутрени выпал снег, придавший цветущим деревьям и кустам парка очень оригинальный вид. После заутрени, на которую были приглашены находившиеся в Крыму великие князья, местные начальствующие лица и члены семейств лиц свиты, в столовой дворца за маленькими круглыми столами расположились приглашенные на разговенье гости. Красивая столовая, освещенная скрытым электрическим светом, со столами, покрытыми массой цветов, производила чудное впечатление. Вообще дворец, построенный архитектором Красновым в итальянском стиле, с наружной облицовкой тесаного местного аккерманского камня, окруженный богатой растительностью, был одним из самых красивых дворцов, когда-либо мною виденных. Внутренняя его отделка отличалась простотою и большим комфортом, а громадные окна с зеркальными стеклами давали массу света. Находились люди, выражавшие сожаление, что уничтожен старый деревянный дворец императора Александра И. Почему-то замену пришедшего в полную ветхость, сырого и темного дворца такой во всех отношениях удачною постройкой тоже ставили в упрек императрице. Каждое воскресенье и в праздничные дни приглашались к высочайшему завтраку лица местного общества. Нередко царская семья выезжала к завтраку или дневному чаю на моторах в горы; на эти пикники большей частью приглашались офицеры яхты Штандарт. Во время пребывания Их Величеств в Ливадии устраивался в Ялте на молу благотворительный базар, продолжавшийся несколько дней. К этому базару императрица и великие княжны изготовляли массу рукоделий и акварелей. Работы царской семьи продавались в главном шатре лично императрицею при содействии великих княжон. Надо было видеть, с каким искренним энтузиазмом ялтинская публике встречала появление на базаре высочайших особ и как все наперебой толпились вокруг шатра императрицы, чтобы из ее рук получить какую-нибудь вещицу. Царская семья держалась со всеми в высшей степени просто. Вырученные от базара деньги поступали на пособия беднейшим жителям Ялты и окрестностей, так что много несчастных благословляли императрицу, которая была душою этого доброго дела.

Глава 18
Почти еженедельно один или два министра приезжали в Ялту для личного доклада и бывали приглашаемы к высочайшему завтраку. В один из приездов министра земледелия А.В. Кривошеина государь разговорился с ним об имении Ф.Э. Фальц-Фейна — Аскания-Нова. Его Величество, очень интересовавшийся зоопарком, высказал желание туда съездить посмотреть многолетнюю культурную работу, пользовавшуюся мировой известностью. Организовать эту поездку государь приказал мне, но в условиях, отличных от прежних выездов: сопровождать Его Величество должны были только трое — флигель-адъютант А.А. Дрентельн, граф А.И. Воронцов-Дашков и я. Когда об этой поездке стало известно, в свите начались волнения: говорилось о политической неблагонадежности семьи Фальц-Фейн, об опасности для государя ночевать в частном доме, о риске езды на моторе на такое большое расстояние... и во всем, конечно, винили меня за легкомыслие и нарушение придворных этикетов. Несмотря на то что эти кривотолки доходили до государя, он продолжал настаивать на поездке в условиях, выработанных мною по его первоначальному указанию. 29 апреля в 9 часов утра при дивной солнечной погоде Его Величество выехал в открытой машине Делоне-Бельвиль в сопровождении, ко всеобщему ужасу, только одного пустого запасного мотора и мотора с таврическим губернатором Лавриновским и полковником А.И. Спиридовичем. Первая остановка по дороге в Симферополь была у выселок деревни Саблы для осмотра хуторского расселения, а по прибытии в Симферополь государь принял депутации дворянства и земства Таврической губернии. Выехав из города, по улицам которого шпалерами стояли воспитанники и воспитанницы учебных заведений, государь остановился у сада имения Супруненко, где в раскинутой палатке был подан завтрак, высланный гофмаршальской частью. При проезде через Перекоп Его Величество принял уездного предводителя дворянства, депутации города и мещанского общества. В половине пятого представилась необычайная картина — оазис среди зеленой пустыни, и скоро императорский мотор подошел к дому Ф.Э. Фальц-Фейна, где навстречу царю вышли хозяин, его брат и сестра с дочерью Смолянской, которая с милой застенчивостью поднесла государю букет. Дом в имении Фальц-Фейна Аскания-Нова не поражал своей архитектурою: это было обыкновенное одноэтажное здание, перед главным фасадом которого была среди обширных клумб арка из зелени. Помещение для государя было заботливо приготовлено и уютно обставлено в левом боковом флигеле дома. В столовой был подан очень вкусно приготовленный обед, во время которого государь своим умением обвораживать всех создал весьма приятную атмосферу. За домом с его огромной верандой находилось небольшое озеро с сотней фламинго, а за ним начинался парк с магнолиями, олеандрами, рододендронами, в котором тропическая растительность смешивалась с нашей южнорусскою. Каждая свободная минута между обедом, чаем и ужином была посвящена осмотру этого необыкновенного зоопарка: перед глазами непрерывно проходили отары овец обыкновенных и каракулевых пород, двугорбые верблюды, гигантские быки, трансваальские красавицы зебры, зубры, американские бизоны, цейлонские буйволы, антилопы... 
Из пернатого царства поражали фазаны — более сорока разновидностей — от простых маньчжурских до птиц с необыкновенным опереньем: лиловым, голубым, фиолетовым. Большое восхищение вызывали искусственные болота с дупелями, австралийскими лебедями, канадскими гусями, бекасами, а также искусственные пруды с громадными карпами и прочей рыбою. В отдельных клетках содержались птицы — какаду, грифоны и пр. На следующий день государь отбыл в обратный путь, делясь по дороге своими впечатлениями и восхищаясь ковыльными степями, не тронутыми ни плугом, ни сохою, обитаемыми огромным количеством птиц и зайцев, выскакивавших на пути следования автомобиля. По дороге Его Величество осматривал новые хуторские хозяйства крестьян на отрубных участках Грановской и Новотроицкой волостей Днепровского уезда. Проезжал Его Величество по пути, вновь проложенному через бывшие казенные участки, в то время разбитые на хутора крестьян-подворников собственников. Государь внимательно их осматривал, проявляя большой интерес к постройкам и всему хозяйству, причем его поразили общее благоустройство, хороший скот и великолепные посевы — неоспоримые результаты крестьянского труда на принципах частной собственности по сравнению с жалкими посевами крестьян-общинников, которые пришлось видеть при дальнейшем следовании в Симферополь. После проезда государя эта вновь проложенная дорога, по единогласному желанию крестьян, была названа царскою. Посетив затем казенный плодовый питомник у станции Новоалексеевской, Его Величество в 9 часов вечера подъехал к Ливадийскому дворцу. Поездка эта, по словам государя, доставила ему большое удовольствие. Заслуга такого удачного автомобильного пробега по степям Таврической губернии всецело принадлежала полковнику А.И. Спиридовичу, мастерски составившему маршрут следования, и шоферу Кегресу, великолепно его выполнившему со средней скоростью от 60 до 70 верст в час. Через несколько дней в Ливадию приехал Ф.Э. Фальц-Фейн благодарить государя за посещение. Он был приглашен к высочайшему завтраку, по окончании которого Его Величество поздравил Фальц-Фейна и всех его братьев с возведением в потомственное дворянство, причем высказал, что он рад этим подчеркнуть их заслуги перед Родиной. После завтрака Фальц-Фейн зашел ко мне; он со слезами говорил, что никогда не ожидал удостоиться такого милостивого отношения и поражен обаянием царя. Не он один выносил такое впечатление: большинство людей, впервые видевших Его Величество, сознавались потом, что совершенно не ожидали, что он так прост в обращении, причем высказывалось мнение, что государю нужно было бы больше показываться подданным, чтобы каждый судил о нем по личному впечатлению, а не по распространяемым лживым слухам. Не скрывали своего восхищения обходительностью и простотою нашего царя и иностранцы, посещавшие Россию.

Глава 19
Одним из домов, откуда исходили ложные слухи об императрице, был дом князя В.Н. Орлова, занимавшего должность начальника военно-походной канцелярии, которая раньше именовалась канцелярией императорской главной квартиры. В круг деятельности этого учреждения входили вопросы, касавшиеся лиц свиты государя и собственного Его Величества конвоя. Князь В.Н. Орлов, владелец крупного состояния, принадлежал к высшей аристократии и пользовался в начале своей службы при дворе поддержкою министра двора (бывшего одновременно командующим императорской главной квартирою) и очень милостивым к нему отношением государя, назначившего его в 1903 году своим флигель-адъютантом. Благодаря тому что расшифровывание телеграмм с театра военных действий в период японской войны было поручено военно-походной канцелярии, князь Орлов ежедневно являлся Его Величеству, что создало ему репутацию человека, пользовавшегося полным доверием царя и как бы его личного секретаря. Князь Орлов часто устраивал в своем богатом особняке на Мойке приемы для дипломатов и лиц высшего общества. Со слов князя Орлова, у них составилось убеждение, что государь не принимает ни одного решения, не посоветовавшись с ним. Князь Орлов был одним из первых владельцев автомобилей в России и в пятом году предложил Их Величествам совершить несколько поездок на моторе, которым управлял сам; а когда у государя явилось желание иметь свои автомобили, организация этого дела была поручена князю Орлову. Как все при дворе, введение моторов дало основание для создания целого нового ведомства с большими штатами. Считая себя ответственным за езду государя на автомобилях, князь Орлов стал лично управлять мотором при всех поездках Его Величества. Между тем до государя стали доходить слухи о высмеивании князем Орловым отношений государыни к А.А. Вырубовой. Расположение Его Величества к князю изменилось, и министру двора было поручено передать ему, что государь не желает больше иметь его шофером, предпочитая ездить с Кегресом — главным механиком придворного гаража. Это был первый видимый знак охлаждения государя к князю Орлову. Второй эпизод произошел в Ревеле, после свидания Его Величества с императором Вильгельмом в балтийском порту. На это свидание по настоянию министра двора князь Орлов был включен в список лиц, сопровождавших Их Величества на яхте Штандарт. Из Ревеля Штандарт шел с царской семьей в шхеры, и на эту поездку князь Орлов в списке сопровождавших особ не состоял. Почти перед самым отходом яхты государыня, узнав, что князь Орлов еще не съехал на берег, поручила министру двора напомнить ему, чтобы он покинул Штандарт. Когда я вошел в жизнь двора, счастливая звезда князя Орлова, очевидно, уже закатилась и из друга царя, каким он себя выставлял перед высшим обществом, дорожившим блестящими приемами четы Орловых, он обратило в опального придворного, которого только терпели; так же относились и к его главному товарищу по измышлению нелепых, дискредитировавших государыню сплетен — бывшему командиру конвоя князю Ю.И. Трубецкому. Их сообщницу — фрейлину С.И. Тютчеву, состоявшую при великих княжнах, я уже не застал, так как она была раньше уволена императрицею. Приведенный в ярость переменой отношения к нему государя и приписывая все это императрице, князь Орлов стал изощряться в насмешках и издевательствах над государыней, совершенно ни перед кем не стесняясь, чем наносил большой вред престижу трона. Несмотря на все ухудшавшееся к нему отношение со стороны государя, князь Орлов тем не менее продолжал оставаться на занимаемом посту.

Глава 20
В Ялту приехал на несколько дней Распутин, о чем мои подчиненные мне немедленно донесли и затем ставили меня в известность о том, где он бывал и с кем виделся. Приезд его дал лицам свиты обильную тему для всевозможных острот. Князь Орлов, в ожидании выхода Их Величеств к завтраку, при посторонних двору лицах со смехом сказал: Теперь я спокоен. Распутин приехал, — значит, все пойдет хорошо. С Распутиным я разговаривал всего один раз, имея определенную цель — составить о нем свое личное мнение. Было это вскоре по вступлении моем в должность дворцового коменданта. Он мне показался человеком проницательным, старавшимся изобразить из себя не то, чем был на самом деле, но, несомненно, обладавшим какою-то внутренней силою. Отталкивающее впечатление произвели на меня его плутовские глаза, все время бегавшие и не смотревшие прямо в лицо. Как мне потом передавали, я ему не понравился, и он про меня сказал: Вивейка меня не любит. (Его манера коверкать фамилии многим очень нравилась.) Все, что я видел и слышал касательно Распутина, напомнило мне с детства запечатлевшиеся рассказы про крестьянина Чембарского уезда в нашем родовом пензенском имении. Соседки-помещицы, проводившие согласно тогдашней моде зимы в Сорренто или Кастелламаре, возвращаясь к лету в свои имения, постоянно принимали у себя Фирса Михайловича. Это был крестьянин самого настоящего типа серого мужика, но очень умный и обладавший силою подчинять своей воле людей, в особенности дам. Подпадавшие под его влияние помещицы становились врагами всякого, кто не разделял мнений, высказанных Фирсом Михайловичем. Отношение к Распутину его поклонниц, в числе которых дамы высшего общества встречались очень редко, напомнило мне картины провинциальной жизни Чембарского уезда. Преимущество Распутина перед Фирсом Михайловичем заключалось в том, что он в своих странствованиях по монастырям и скитам приобрел внешность так называемого божьего человека и усвоил кое-какие тексты Священного писания. Будучи человеком безусловно хитрым, обладавшим умением для каждого находить особый язык, он держался независимо во всяких обществах, увлекавшихся всем таинственным и принимавших его с распростертыми объятиями. Говорил он иногда непонятные фразы, не слишком заботясь об их смысле, который его поклонницы находили сами. Распутин, сознавая, что обладает способностью внушения и гипноза, и будучи уверен в своей силе, по-видимому, считал, что благодаря своему дару имеет и большие жизненные права. Когда некоторые высшие православные духовные лица узнали о существовании крестьянина села Покровского Тобольской губернии и о силе, которою он обладал, они надумали использовать его для своих целей, причем влияние его приписали действию богобоязненного простого русского православного человека на ищущих в духовных беседах успокоения. Они стали ему покровительствовать и ввели его при посредстве великих княгинь Милицы и Анастасии Николаевны к великому князю Николаю Николаевичу. В скором времени Распутин завоевал такие симпатии этих трех высочайших особ, что, даже когда он уезжал на свою сибирскую родину, они поддерживали с ним непрерывные письменные сношения и посылали подарки, украшавшие его дом в Покровском . Считая Распутина за человека преданного, который может им оказать поддержку при высочайшем дворе, великие княгини, воспользовавшись болезнью наследника цесаревича, представили Распутина Их Величествам. Представление произошло при содействии великого князя Николая Николаевича в конце октября 1905 года. Создавшаяся в то время в обществе легенда о святости старца Распутина и его даре исцелять больных сильно помогла великой княгине Милице Николаевне добиться согласия императрицы Александры Федоровны познакомиться с Распутиным. Цесаревич получил в наследие от своей бабушки, дочери королевы Виктории, болезнь английской королевской семьи — гемофилию: от всякого самого незначительного ушиба у него делалось внутреннее кровоизлияние, сопровождавшееся мучительным воспалительным процессом, который причинял ему тяжкие страдания. С первого же раза, когда Распутин появился у постели больного наследника, облегчение последовало немедленно. Всем приближенным царской семьи хорошо известен случай в Спале, когда доктора не находили способа помочь сильно страдавшему и стонавшему от болей Алексею Николаевичу. Как только по совету А.А. Вырубовой была послана телеграмма Распутину и был получен на нее ответ, боли стали утихать, температура стала падать, и в скором времени наследник поправился. Если стать на точку зрения императрицы-матери, в Распутине видевшей богобоязненного старца, своими молитвами помогавшего больному сыну, — многое должно быть понято и прощено всяким преданным престолу и Родине русским человеком. Помощь, оказываемая наследнику, настолько укрепила положение Распутина при дворе, что он более не стал нуждаться в поддержке великих княгинь и духовных особ. Как человек совершенно невоспитанный, он не сумел или не захотел этого скрыть и просто повернул спину своим благодетелям. Тогда против него началась травля; в Синоде завели дело по обследованию жизни и деятельности Распутина с целью доказать, что он — сектант, проповедующий вредные для православия принципы; в обществе же стали о нем говорить как о развратнике, бросающем своими появлениями во дворце тень на императрицу. Подкладкою этих разговоров часто служило разочарование в Распутине, не оправдавшем возлагавшихся на него надежд. Чем сильнее была исходившая из думских сфер травля против Распутина, тем больше развивалось у государыни чувство необходимости оградить незаменимого для здоровья наследника человека: влияние императрицы на некоторые назначения можно было объяснить желанием удалять от власти опасных для Распутина лиц. Отлично все это учитывавший Распутин, принимая во дворце личину праведника, на стороне не стеснялся, пользуясь выгодами своего положения, удовлетворять свои подчас дикие инстинкты. В Государственной думе Распутин был оценен как подходящий для антидинастической пропаганды элемент. Так же смотрела на него и еврейская пресса, не жалевшая красок для описания жития старца Распутина. Она ему приписывала и пропаганду фетишизма, говорила о будто бы вырытой на его усадьбе в Покровском яме, в которой происходили моления; цитировала его поучения, исходившие из того, что грех для покаяния Богу угоден так же, как и подвиг, т.к. без греха нет и покаяния. Словом, личность Распутина представляла из себя прекрасный материал для жадных до сенсаций корреспондентов. Такой тип мог расцвесть только при содействии самого общества. К его услугам была окружавшая его толпа, своим раболепством доводившая Распутина до того, что он, якобы для одоления беса, разрешал поклонницам облизывать его грязные руки. Приемная неграмотного сибирского мужика стала местом особого паломничества. И не одни проходимцы собирались в этой приемной.
Тут был, однако, цвет столицы,
И знать, и моды образцы,
Везде встречаемые лица,
Необходимые глупцы.
Тут были дамы пожилые,
В чепцах и ризах, с виду злые,
Тут было несколько девиц,
Неулыбающихся лиц.
Тут был посланник, говоривший
О государственных делах.
Тут был в душистых сединах
Старик, по-старому шутивший
Отменно тонко и умно...

Председатель Государственной думы М.В. Родзянко благодаря своим хорошим отношениям с бывшим дворцовым комендантом генерал-адъютантом Дедюлиным, с которым был товарищем по Пажескому корпусу, получил высочайшее соизволение на передачу ему из Святейшего Синода дела о Распутине для обозрения; кончилось это обозрение спешным снятием копии со всего материала, представлявшего из себя много весьма сомнительных данных. Когда последовало повеление о возвращении дела в Синод, в руках Государственной думы уже был тот материал, который она многократно и многообразно выбрасывала с трибуны в угоду крайним левым элементам. Преданный царю дворцовый комендант генерал-адъютант Дедюлин, доверяя Родзянке, которого знал пажом за верного носителя присяги, не подозревал, что оказывает услугу политическому деятелю, услужающему революционерам. Мне лично пришлось беседовать с М.В. Родзянко по следующему поводу: после моего назначения дворцовым комендантом он однажды вызвал меня по телефону, прося разрешения заехать ко мне в Царское Село переговорить по спешному делу. В этот день я должен был ехать в Петроград и потому сказал, что заеду к нему сам в течение вечера. Мы с ним просидели вдвоем в его кабинете часа два-три, причем мне пришлось выслушать лекцию о вреде Распутина и указание, как поступать: оказалось, что я должен выгнать Распутина из дворца и запретить государю и императрице с ним встречаться. На мою просьбу помочь мне советом в выполнении его указания он от прямого ответа, конечно, уклонился. В общем, от разговора с М.В. Родзянко у меня осталось впечатление, что сам Распутин его нисколько не беспокоит, но что он пользуется его именем, чтобы производить как можно больше шума и скандала вокруг царя и царицы. Незадолго перед тем мне рассказывал знакомый, встретивший еще в 1912 году на германском курорте М.В. Родзянко с женою, что они оба изощрялись среди малознакомых им соотечественников в осуждении государя и всех его окружавших.

Глава 21
31 мая государь с семьей покинул Ливадию, выйдя в море на Штандарте для следования в Констанцу на свидание с королем румынским. Во время перехода жизнь на яхте носила совершенно семейный характер. Великие княжны и наследник были всегда очень рады обществу офицеров Штандарта и проводили с ними целые дни на палубе. Императрица обыкновенно сидела на корме с какой-нибудь работою в руках, разговаривая с одним из старших офицеров яхты. На воде обязанности дворцового коменданта по охране и организации следования лежали на флаг-капитане Его Величества, а я сопровождал государя как лицо свиты. По прибытии 1 июня в 10 часов утра в Констанцу государь был встречен королевской четой. После обычных приветствий и взаимных представлений лиц свиты государь прошел со своей семьей к королеве-матери, писательнице, известной в литературном мире под псевдонимом Кармен Сильва. Жила она в стеклянном павильоне на самом конце мола. Ее оригинальное жилище вполне соответствовало ее характеру. До завтрака государь посетил собор Петра и Павла, где был встречен епископом Нижнего Дуная — Никоном; а затем на катерах совершена была прогулка, во время которой был осмотрен строившийся колоссальный элеватор и произведен высочайший смотр конвоиру Штандарта — крейсеру Кагул. Семейный высочайший завтрак был подан в павильоне королевы-матери, а свита была приглашена министром Братиану на завтрак в местное казино. Вернувшись на Штандарт,я увидел большую группу безбородых людей, стоявших в ожидании представления Его Величеству. Оказалось, что это была делегация от русских скопцов, живших в Бухаресте и занимавшихся по преимуществу извозчичьим промыслом. Как принадлежавшие к секте, преследовавшейся в России, они хотя поневоле и покинули Родину, но в душе остались русскими людьми. Стоявший посреди остальных с хлебом-солью оказался извозчиком, который возил во время турецкой кампании моего отца генерал-адъютанта императора Александра II, сопровождавшего с 1866 года царя-освободителя во всех поездках до дня мученической его кончины. В 3 часа дня министр Братиану был принят в аудиенции, а в пятом часу король румынский с семьей и высшие чины правительства Румынии были приглашены на Штандарт на чашку чая. Перед обедом был парад войскам констанцкого гарнизона, проходившим по одной из главных улиц города; а по его окончании в местном небольшом дворце состоялся парадный обед с неизбежными в таких случаях тостами и речами. По окончании обеда царская семья вернулась на Штандарт по улицам, освещенным факелами, которые держали стоявшие шпалерами солдаты. В 11 часов вечера Штандарт ушел из Румынии, пребывание в которой, несмотря на кратковременность, оставило самое отрадное впечатление. Румынская печать всех направлений восторженно приветствовала высочайший приезд. Посещение государем короля румынского совпало с приездом императора Вильгельма II в Конопиш на свидание с эрцгерцогом Францем Фердинандом. Император прибыл в Конопиш 29 мая в сопровождении создателя германского флота адмирала Тирпица. Прожив в гостях у эрцгерцога и его супруги герцогини Гогенберг до 1 июня, император выехал обратно в Потсдам. На этом свидании будто бы обсуждался вопрос о необходимости начать войну против России и Антанты в 1914 году, в предположении, что русская армия с каждым годом будет значительно увеличиваться и борьба будет более затруднительна. Говорили, что единственный голос, раздавшийся тогда против войны, принадлежал эрцгерцогу Францу Фердинанду. Приписывали это тому обстоятельству, что будто бы в молодости гадалка предсказала эрцгерцогу очень счастливую жизнь, которая закончится в год войны, к возникновению коей он сам даст повод. На следующий день после отъезда императора Вильгельма из Конопиша министр иностранных дел граф Бертхольд отправился в Конопиш повидаться с эрцгерцогом Францем Фердинандом; а вскоре после того начальник австро-венгерского генерального штаба Конрад Генцендорф поехал в Карлсбад на свидание с начальником германского генерального штаба фон Мольтке.

Глава 22
Днем 2 июня Штандарт входил в Одесский порт. В этот же самый день государь произвел смотр войскам одесского гарнизона на лагерном поле. Государь на смотр и со смотра следовал по улицам между шпалерами воспитанников и воспитанниц учебных заведений Одессы. Когда Его Величество на обратном пути уже подъезжал к спуску в порт, он приказал своему шоферу Кегресу повернуть обратно в город, с тем чтобы проехать по другим улицам. Овации, которые делались публикою вдоль заранее намеченного пути, нельзя было сравнить с восторгом ее при виде государя с четырьмя великими княжнами, запросто катавшегося по улицам Одессы. С риском попасть под моторы все устремлялись с тротуаров к середине улицы, так что автомобиль царя с большим трудом доехал обратно до спуска в порт. Великие княжны очаровывали всех своими приветливыми улыбками; их появление в открытом моторе государя, в белых платьях, с красными соломенными шляпами, до того наэлектризовало публику, что шофер моего мотора Павлов должен был проявить громадное искусство, чтобы не отстать от автомобиля Его Величества, к которому кидалась толпа, крича ура и бросая вверх шапки. Та же Одесса в 1919 году, уже освобожденная от гнета царизма,производила совершенно иное впечатление — чего-то мрачного и печального. Куда красивее была Одесса прежних дней... В 8 часов вечера к обеду на Штандарт были приглашены местное начальство и общественные деятели. По окончании обеда царская семья покинула Штандарт,который должен был идти в Петербург кружным путем. Пересев в императорский поезд, государь с семьей проследовал в Кишинев, где в высочайшем присутствии состоялось освящение воздвигнутого на площади памятника императору Александру I. Державным гостям Кишинева был предложен в Дворянском собрании чай, во время которого воспитанники кишиневских учебных заведений делали на плацу перед домом гимнастику, и, нужно отдать им полную справедливость, очень хорошо. 5 июня императорский поезд подошел к Царскому Селу, куда на следующий день должен был прибыть король саксонский. В день приезда королю был дан большой обед, а на следующее утро на площадке перед дворцом был назначен парад войскам царскосельского гарнизона. 8 июня король провел в Петербурге, осматривая достопримечательности, и вернулся в Царское Село поздно вечером после обеда у графа Пурталеса, тогдашнего германского посла. На следующее утро королю было показано на софийском плацу учение стрелковых полков; по тревоге был вызван лейб-гусарский полк, чем и закончились все развлечения, устроенные для саксонского короля, который в тот же день отбыл к себе на родину. Произведенное как королем, так и его свитой впечатление было довольно странное: при внешней любезности в их манере держать себя чувствовалась какая-то фальшь. Вскоре после отъезда саксонского короля в Кронштадт пришла под командой адмирала Битти эскадра английского флота, перед тем побывавшая в Ревеле. Ее приход дал нашим общественным деятелям повод проявить большую энергию в устройстве приемов и празднеств в честь офицеров и матросов эскадры. Шумиха с англичанами находила отражение во всех газетах, переполненных восторженными статьями. Всякий имевший случай говорить речь считал себя человеком, способствующим сближению России с нацией, только что продемонстрировавшей дружественные дипломатические отношения. В пятницу 13 июня государь переехал со всей семьей на летнее пребывание в Петергоф, а 19 июня вышел в море проводить английскую эскадру адмирала Битти. В это самое время, а именно 15 июня, девятнадцатилетний Гаврило Принцип убил выстрелом из браунинга австрийского эрцгерцога Франца Фердинанда и его супругу герцогиню Гогенберг. Это было второе покушение в тот же самый день после не удавшегося первого, когда Габринович бросил бомбу в мотор, в котором эрцгерцогская чета ехала по улицам Сараева в городскую ратушу. Виновником убийства венский кабинет объявил сербское правительство, хотя официальная австро-венгерская комиссия, расследовавшая дело тотчас после убийства, пришла к заключению, что Сербия к нему совершенно непричастна. Как причины, так и цель покушения в то время судом выяснены не были; ныне же мы узнаем из воспоминаний современников, что покойный эрцгерцог говорил более чем за год до убийства, что он приговорен к смерти всемирным масонством. Вообще, много непонятного связано с поездкой эрцгерцогской четы в Сараево: будучи предупрежден несколькими телеграммами, в числе коих была и телеграмма сараевского архиепископа, указывавшего, что Сараево — западня для эрцгерцога, он по настоянию императора Франца Иосифа своей поездки все-таки не отменил. С Габриновичем, приехавшим весною 1914 года в Белград, произошел странный случай: местная полиция на основании данных о его личности решила его выселить из пределов Сербии. Когда Габринович обратился за заступничеством к австро-венгерскому консулу, последний официальной бумагою аттестовал Габриновича как лицо вполне благонадежное и настоял на предоставлении ему права дальнейшего беспрепятственного пребывания в Белграде. В воскресенье 22 июня австрийский посол в Берлине передал германскому императору в личной аудиенции письмо императора Франца Иосифа и меморандум австрийского правительства по сараевскому делу. Император Вильгельм заявил, что Германия ни при каких обстоятельствах не откажется от поддержки Австрии, даже под угрозой войны с Россией. Заслушав ответ германского императора, венский кабинет вынес 24 июня решение передать Сербии ультимативную ноту по сараевскому делу.

Глава 23
Последнее перед войной посещение государем Петербурга было 27 июня для присутствования на двух закладках: новых казарм лейб-гвардии Конного полка и нового здания для выставок, рядом с музеем императора Александра III; здание это воздвигалось по проекту ректора Академии художеств Л.Н. Бенуа, строителя варшавского православного собора, варварское разрушение которого ныне истолковывалось необходимостью для Варшавы стереть со своего лица позорящее клеймо московского засилья (как о том вещали распространявшиеся летучки). Газеты этих дней были заняты двумя сенсационными событиями: первым было печальное известие из Белграда о том, что наш посланник при сербском короле гофмейстер Н.Г. Гартвиг скоропостижно скончался у своего австро-венгерского коллеги после нескольких глотков предложенного ему кофе; вторым было ранение Распутина в селе Покровском Тобольской губернии. Покушение было произведено приехавшею из Царицына поклонницей иеромонаха Илиодора, вонзившей кинжал в живот Распутина. Известие это вызвало большой переполох среди почитателей так называемого старца. Столичная и провинциальная печать в течение нескольких дней пополняла отдел телеграмм подробными сообщениями о состоянии здоровья Распутина. 1 июля царская семья пошла на Штандарте в шхеры на очень короткий срок ввиду предполагавшегося 7 июля приезда в Петергоф президента Французской республики. А уже за неделю до его приезда, т.е. 1 июля, венский кабинет постановил вручить Сербии ультимативную ноту, как только президент покинет Петербург. Президент Пуанкаре прибыл в Кронштадт в 2 часа дня на броненосце Ла Франс. Сопровождая государя на яхте Александрия,на которой Его Величество вышел навстречу эскадре, я был свидетелем появления бесчисленного количества пароходов и яхт, переполненных пришедшими в телячий восторг моими соотечественниками, которые своими криками старались под звуки Марсельезы заглушить производившиеся салюты. Общественные деятели получили новую возможность проявить свою беспредельную преданность и верность республиканской Франции. В первый день пребывания президента в гостях у нашего царя ему был дан в Большом Петергофском дворце парадный обед, во время которого государем и президентом были произнесены речи, подчеркивавшие политическое единомыслие России и Франции. В этот самый день граф Бертхольд доложил австрийскому императору текст ультиматума, который по приказанию императора был немедленно отправлен австрийскому посланнику в Белграде с приказанием императора вручить его сербскому правительству лишь 10—23 июля между 16 и 17 часами, т.е. после отъезда Пуанкаре из России. Следующий день Пуанкаре провел в Петербурге; проезжая по улицам столица в открытом экипаже, сопровождаемый почетным конвоем уральских казаков, он был приветствуем бурными овациями ожидавшей его появления публики. В среду, после парадного завтрака в Петергофе, на который были приглашены президент и старшие офицеры французской эскадры, царская семья в сопровождении Р. Пуанкаре проехала в императорском поезде в Красное Село на объезд лагеря и зорю с церемонией. Императрица с президентом и двумя старшими великими княжнами следовали в коляске а-ля Домон,а рядом верхом ехал государь вдоль фронта приветствовавших их войск. По окончании зори августейший главнокомандующий войск гвардии и Петербургского военного округа — великий князь Николай Николаевич дал великолепный обед, на который были приглашены государь с царской семьей и президент. День закончился балетным представлением в красносельском театре. Лагерь представлял необычную картину: всюду развевались французские и русские флаги. Праздничное настроение портили начавшиеся разговоры о вызывающем тоне Австро-Венгрии по отношению к Сербии; мало кого успокаивало и появившееся сообщение об отъезде 8 июля из Вены в отпуск нашего посла Н.Н. Шебеко. Четверг 10 июля начался с парада войск лагерного сбора на военном поле, на котором пехота проходила под звуки французских маршей Marche de Sambre et Meuse и Marche Iorraine. Президент сидел на царском валике рядом с императрицею. Войска были в лагерной форме, в которой через несколько дней двинулись в поход, оказавшийся началом наших неисчислимых бедствий. Никто тогда не думал, что военное поле видит в последний раз императорскую русскую армию, проходящую перед своим державным вождем. Пребывание французской эскадры закончилось в этот вечер прощальным обедом, данным в честь Их Величеств президентом на броненосце Ла Франс,стоявшем на кронштадтском рейде. Парадный стол, с большим вкусом украшенный чудными цветами, был поставлен в раскинутой на палубе палатке, причем приглашенные оказались сидящими под четырьмя громадными смертоносными орудиями французской морской артиллерии. Гостившие французы были Его Величеством награждены орденами и подарками; тем же ответил и президент, наградив русских, принимавших какое-нибудь участие в приеме французских гостей. Я был возведен из кавалеров французского Почетного легиона в Grand Officier de la Legion d’Honneur.

Глава 24
Посещение государем красносельского лагеря 11-го июля государь присутствовал на офицерских скачках на красносельском ипподроме, обедал в Кавалергардском полку и после спектакля в красносельском театре вернулся в Петергоф. В этот день стало известно содержание ультиматума, который послала Австро-Венгрия Сербии. Текст ультиматума был сообщен австрийским министром графом Бертхольдом германскому послу при венском дворе Чирскому за двое суток до его вручения в Белграде. Подтверждение этих фактов можно найти в вышедших позднее воспоминаниях бывшего германского канцлера князя Бюлова. Основанием ультиматума служило якобы доказанное произведенным расследованием участие сербского правительства в сараевском убийстве: ясно было, что венское правительство хотело во что бы то ни стало создать осложнения с Сербией. Наш посол при императоре Франце Иосифе Н.Н. Шебеко срочно выехал обратно в Вену. Сербский наследник, королевич-регент, обратился к нашему государю с просьбою о поддержке, на которую Его Величество ответил следующей телеграммой: Пока есть малейшая надежда избежать кровопролития, все наши усилия должны быть направлены к этой цели. Если же, вопреки нашим самым искренним желаниям, мы в этом не успеем, Ваше Высочество можете быть уверены в том, что ни в каком случае Россия не останется равнодушной к участи Сербии. 12-го июля в столичной прессе появилось сообщение, что правительство весьма озабочено наступившими событиями и посылкою Австро-Венгрией ультиматума Сербии и что оно зорко следит за развитием сербско-австрийского столкновения, к которому Россия не может остаться равнодушной. Утром государь поехал из нового дворца Александрия на моторе в Красное Село на смотры. По дороге Его Величество сказал мне, что пригласил всех министров в Красносельский дворец на экстренное заседание. Гроза надвигавшихся событий висела в воздухе. Несмотря на поразительное умение государя владеть собою, в этот раз он не скрыл от меня своего волнения по поводу австрийского ультиматума и поддержки германским императором выступления Австро-Венгрии. Со слов Его Величества у меня сложилось впечатление, что он, став на защиту Сербии, искренно стремился к разумному мирному разрешению вызова венского кабинета, действовавшего, по его убеждению, с ведома и согласия императора Вильгельма. Одним из оснований для такого мнения государя служили донесения, в которых ясно указывалось на подготовку мобилизации германской промышленности; из коммерческих же кругов в течение первой половины года поступали сведения о весьма интенсивной работе по приобретению Германией сырья и требовании ею возможно скорой уплаты по кредитам за различные поставки в Россию. После большого завтрака в столовой дворца, называвшейся палаткой, произошло неожиданное производство пажей и юнкеров в офицеры, а войскам лагерного сбора дан был приказ вернуться на зимние стоянки. Днем Его Величество передал лейб-гусарам императорский приз за лучшие результаты стрельбы в кавалерии весною 1913 года, посетил всегда образцово содержавшийся красносельский лазарет и по окончании большого обеда в палатке поехал в красносельский театр, праздновавший свой пятидесятилетний юбилей. Согласно традиции на спектаклях офицеры лейб-гусары надевали красные доломаны, в которых в этот последний вечер были и Его Величество и великий князь Николай Николаевич. В лагере общее настроение было крайне возбужденное. Появление государя в театре вызвало со стороны присутствовавших целый ряд бурных оваций. Гимн и ура долго не смолкали... Красносельский театр отошел в область истории.

Глава 25 
13-го июля французский поверенный в делах в Люксембурге известил свое правительство, что в приграничной полосе Германии приказано четырем классам запасных быть готовыми к призыву. 14-го июля император Вильгельм вернулся из поездки в Норвегию. В своих телеграммах нашему государю он стал открыто обвинять Сербию в сараевском убийстве, указывая на необходимость понесения ею наказания. При всей своей сдержанности некоторые немецкие дипломаты не скрывали того, что поддержка, оказываемая Россией какому бы то ни было славянскому народу, не в интересах Германии и Австро-Венгрии. Венский кабинет отказал продлить срок ультиматума Сербии и вступить с Петербургом в переговоры для улаживания конфликта. У всех начало складываться убеждение, что для России война неизбежна; но тем не менее государь повелел отвести в глубь страны на 10 или 15 верст все пограничные с Германией посты. Был также отдан приказ войскам соблюдать полную сдержанность, не допуская столкновений с германскими войсками даже в случае перехода ими нашей границы. 15-го июля в Вене было опубликовано объявление войны Сербии, а 16-го началась бомбардировка Белграда, в ответ на что был обнародован высочайший указ о мобилизации Киевского, Московского, Казанского и Одесского военных округов. А в Германии в этот же день объявлен кригс-гефар-цуштанд,призван ландштурм для охраны железнодорожных сооружений в Восточной Пруссии и образованы баншутц-команды. В четверг 17 июля экстренный выпуск газеты Локальанцейгер известил о всеобщей мобилизации в Германии, но берлинский кабинет поспешил это сообщение опровергнуть. Германский посол в Петербурге граф Пурталес заверял, что Австро-Венгрия территориально совершенно не заинтересована и что эту военную экспедицию нужно рассматривать как карательную, имеющую целью дать Сербии урок за ее участие в убийстве наследника австро-венгерского престола. Германский посол находился в непрерывных сношениях с нашим министром иностранных дел С.Д. Сазоновым и заявлял, что император Вильгельм, как союзник Австро-Венгрии, не может допустить, чтобы Россия мобилизовала свою армию из-за мобилизации австрийской армии против Сербии. Государь продолжал обращаться телеграммами к императору Вильгельму с просьбою оказать содействие к мирному разрешению конфликта между Австрией и Сербией. Смысл ответов императора Вильгельма на телеграммы нашего государя был таков, что приведение русской армии в боевую готовность против Австро-Венгрии лишает его возможности стать в этом деле посредником. Выходило так: Австро-Венгрия может мобилизовать свою армию якобы против Сербии вдоль границ России, а Россия на такой вызов своей пограничной мобилизацией отвечать не должна. Тем не менее государь решил приостановить начатую мобилизацию и в моем присутствии в 12-м часу ночи говорил по телефону из Петергофа сначала с военным министром, а затем, по его предложению, с генералом Янушкевичем, бывшим в то время начальником генерального штаба и намеченным, на случай нападения на нашу западную границу, на место начальника штаба Верховного главнокомандующего. В своих ответах генералы Сухомлинов и Янушкевич (как передавал мне государь) заявили, что приостановить начатую частичную мобилизацию нельзя, а отменить можно; но при этом указали на громадную опасность распоряжения об отмене частичной мобилизации, так как, если она будет прервана, это внесет такой хаос в работу причастных к мобилизации ведомств, что потребуется большой срок на восстановление системы в первоначальном ее виде. Генерал Янушкевич просил разрешения представить на следующее утро доклад, подробно разъясняющий данные по этому вопросу. Считая императора Вильгельма благородным человеком и веря в искренность его слов относительно возможности ликвидировать угрозу войны, министр двора граф Фредерикс был сторонником остановки мобилизации. Когда графу Фредериксу приходилось беседовать с императором Вильгельмом, почти ежегодно приезжавшим на свидания к нашему государю, император Вильгельм высказывал несколько раз графу свой взгляд, что Германия не должна иметь войны с Россией, ибо такая война только бы помогла международным социалистам довести или Россию, или Германию, или обе эти страны до революции. На следующее утро министр иностранных дел С.Д. Сазонов заехал до доклада Его Величеству к графу с целью убедить его в необходимости продолжения мобилизации; но граф определенно высказал ему свой взгляд, что война в случае неудачи приведет в конечном результате к революции; Сазонов же держался того мнения, что только война может предупредить революцию, которая непременно вспыхнет, если войны не будет. 
В тот же день Сазонов доложил государю, что имеет храбрость взять на себя предложение не отменять частичной мобилизации, считая, по всем имеющимся в его распоряжении данным, войну неизбежной, а военный министр генерал-адъютант Сухомлинов высказал сложившееся у него твердое убеждение, что слова императора Вильгельма — не более как уловка, имеющая целью заставить нас остановить мобилизацию и тем сделать русскую армию небоеспособной к моменту наступления совершенно мобилизованной и сосредоточенной в то время германской армии. Наш государь 18 июля телеграммою сообщил императору Вильгельму, что по техническим условиям невозможно приостановить наши военные приготовления, причем дал слово, что, пока будут длиться переговоры, мобилизованная русская армия никаких вызывающих действий предпринимать не будет. Дипломатические переговоры продолжались до вечера 18 июля, когда, с одной стороны, стало известно, что в Вене правительство идет на уступки, будучи готово в конфликте с Сербией принять предложенное посредничество нейтральных держав, а с другой стороны, из Берлина пришло известие, что по указу императора Вильгельма Германия объявлена на военном положении. В это же время граф Пурталес передал в Петербурге полученное им из Берлина ультимативное требование демобилизовать русские войска в 12-часовой срок. За неисполнение Россией указаний берлинского кабинета император Вильгельм, несмотря на личную телеграмму нашего государя, счел себя вправе объявить 19 июля войну России. С этим извещением германский посол граф Пурталес приехал к министру иностранных дел С.Д. Сазонову; последний немедленно передал его по телефону министру двора графу Фредериксу, который незамедлительно отправился во дворец доложить полученные сведения Его Величеству. Выслушав графа, государь перекрестился и сказал: Моя совесть спокойна — я сделал все от меня зависящее, чтобы предотвратить войну. Желание со стороны Германии переложить на Россию ответственность за разрыв заставляло ее государственных деятелей прибегать к mensonge anglais, т.е., не говоря неправды, освещать события в желательном для них смысле. Обвинения по адресу России, якобы вызвавшей своей мобилизацией войну, должны отпасть для всякого, сколько-нибудь следившего за военными приготовлениями Германии, так как раньше чем до Берлина дошли известия о нашей общей мобилизации, в Германии было объявлено состояние военной опасности Kriegsgefahrzustand, т.е. приведение армии в такое состояние боеспособности и сосредоточенности, которое давало ей возможность в любой день начать военные действия против соседа, не произнося слова мобилизация. К сожалению, у нас распоряжения по приведению армии в боеспособное состояние начинались со слова мобилизация,которым они в германской армии заканчивались. Одним из доказательств правдивости сказанного может служить занятие Люксембурга стотысячным германским корпусом через сутки по объявлении мобилизации: произвести в 24 часа пополнение кадров корпуса мирного времени до полного боевого разворачивания вряд ли представляется возможным для какой бы то ни было армии. Другое подтверждение сказанного можно было получить в нашем департаменте полиции, где хранился циркуляр германского генерального штаба за № 421 от 9 июня 1914 года о немедленной мобилизации всех промышленных предприятий в Германии. Не менее доказательное проявление дружеских к нам отношений со стороны нашей соседки — Германии представляет следующий факт: вскоре после объявления войны на финском берегу залива, в том месте, где, по предположениям германского генерального штаба, должен был быть произведен молниеносный десант, были найдены зарытыми в земле немецкие мундиры, знамена, приборы для сигнализации, карты подступов к Петербургу, причем имелись сведения, что перед оставлением этих мест жившие там немецкие офицеры уничтожили большую часть инвентаря этой базы.

Глава 26
При составлении мобилизационного плана на случай нападения на нашу западную границу в генеральном штабе исходили из предположения, что во главе действующих армий станет сам государь император. Эта мысль, не покидавшая царя и в переживаемые перед войной тревожные дни, встречала неоднократно высказывавшееся Его Величеству несочувствие со стороны всех министров, кроме военного. Государь собрал на ферме в Петергофе Совет министров для совместного обсуждения в высочайшем присутствии вопроса, кому надлежит быть во главе войск. Отрицательный взгляд на принятие этой ответственности лично государем был высказан всеми присутствовавшими, что склонило Его Величество к решению временно не вступать в роль Верховного главнокомандующего, а назначить на этот пост генерал-адъютанта В.А. Сухомлинова. Генерал-адъютант Сухомлинов упросил государя не назначать его из-за неприязненных к нему отношений со стороны великого князя Николая Николаевича, который в качестве намеченного главнокомандующего Северной армией оказался бы в прямом подчинении ему. Не один Сухомлинов знал о питаемых к нему враждебных чувствах великого князя; их взаимоотношения бросались в глаза всякому, кто их видел вместе. Особенно же обострились они в начале 1905 года, когда государь передал на заключение генерала Сухомлинова, в то время командующего войсками Киевского военного округа, проект реорганизации армии, составленный по инициативе великого князя Николая Николаевича. Проект этот предусматривал образование Совета государственной обороны, выделение генерального штаба в самостоятельный орган и превращение военного министра в заведующего хозяйственными вопросами и личным составом военного ведомства. Ознакомившись с проектом, генерал В.А. Сухомлинов доложил Его Величеству, что считает его составленным в духе разложения армии: принятие его, по мнению Сухомлинова, должно лишить государя ответственного лица, объединяющего все военные вопросы, каковым до сих пор был военный министр, а ответственность ныне подчиненных военному министру высших начальников будет переложена на военные советы и комиссии. Несмотря на приведенные генералом Сухомлиновым доводы, мнение великого князя восторжествовало и реформа военного министерства была обнародована высочайшим указом от 8 июня 1905 года. Осенью 1908 года результаты реформы обнаружились настолько явно, что угроза полнейшего расстройства командной власти вынудила Его Величество освободить великого князя от должности председателя Совета государственной обороны, предварительно поблагодарив его рескриптом за его плодотворную деятельность. Вскоре после этого генерал Сухомлинов был назначен начальником генерального штаба, а затем, через несколько месяцев, военным министром, и ему поневоле пришлось искоренить нововведения великого князя в военном ведомстве, чем он и заслужил его искреннюю ненависть. Вследствие отказа В.А. Сухомлинова от вступления в верховное командование государь решил назначить на пост Верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича. Немало содействовало этому назначению то обстоятельство, что в дни, предшествовавшие войне, великий князь переехал из Красного Села к брату своему, великому князю Петру Николаевичу, жившему в своем дворце на Знаменке. Такое близкое соседство имело следствием частые свидания Его Величества с великим князем Николаем Николаевичем. Факт назначения великого князя Верховным главнокомандующим дал повод ко всевозможным толкам в салонах и клубах, причем каждый, конечно, судил о нем по-своему: например, говорилось, что военный министр обиделся на государя за назначение великого князя Верховным главнокомандующим, а иностранные союзные дипломаты, ничтоже сумняшеся, повторяли эти сплетни и, по-видимому, придавали им большое значение. Как только стала выясняться неизбежность войны, министр путей сообщения С.В. Рухлов обратился ко мне по телефону с вопросом, как я смотрю на мобилизационный план, составленный в министерстве императорского двора на случай поездок государя в военное время. Я откровенно сознался, что мне это дело неизвестно, но добавил, что, ознакомившись с ним, не замедлю с ответом на интересовавший его вопрос. Рассмотрение плана передвижения походного штата высочайшего двора привело меня к убеждению, что составители его преследовали не практическую сторону дела, а желание внести наибольшее число служащих министерства двора в список сопровождающих Его Величество лиц. Выполнение составленного плана требовало 13 поездов двойной тяги, которые должны были совершенно парализовать нормальное движение и нарушить график всякой дорога на очень продолжительный срок. Когда я доложил министру двора свои соображения об изменении плана, граф испросил разрешение нам обоим сделать Его Величеству по этому вопросу общий доклад. Государь согласился с моим предложением заменить 13 поездов двумя: собственным и свитским. Таким оборотом дела был очень доволен С.В. Рухлов; но не были довольны ни особы свиты Его Величества, ни чины установлений министерства двора, вычеркнутые из списков едущих для сопровождения государя на театр военных действий: все обрушились на меня как на виновника якобы отстранения их от обожаемого монарха. Искренность их обожания вполне выявилась в ближайшее после революции время, когда государь с семьей был арестован в Царском Селе и когда, в угоду новым властителям России, большинство из них отреклось от царя так же, как апостол Петр отрекся от Христа.

Глава 27
Манифест 20 июля государь вышел в Николаевский зал Зимнего дворца на молебствие, которое служил духовник Их Императорских Величеств протоиерей Васильев — в присутствии прибывших на высочайший выход находившихся в Петербурге генералов и офицеров гвардии и армии, а также гражданских чинов и городских дам, имевших право приезда ко двору. По окончании молебствия протоиерей Васильев прочел высочайший манифест — по случаю объявления Германией нам войны: Божией милостью мы, Николай II, Император и Самодержец Всероссийский, Царь Польский, Великий Князь Финляндский, и прочая, и прочая, и прочая, объявляем всем верным нашим подданым: следуя историческим заветам, Россия, единая по вере и крови с славянскими народами, никогда не взирала на их судьбу безучастно. С полным единодушием и особою силою пробудились братские чувства русского народа к славянам в последние дни, когда Австро-Венгрия предъявила Сербии заведомо неприемлемые для державного государства требования. Презрев уступчивый и миролюбивый ответ сербского правительства, отвергнув доброжелательное посредничество России, Австрия поспешно перешла в вооруженное нападение, открыв бомбардировку беззащитного Белграда. Вынужденные, в силу создавшихся условий, принять необходимые меры предосторожности, мы повелели привести армию и флот на военное положение, но, дорожа кровью и достоянием наших подданных, прилагали все усилия к мирному исходу начавшихся переговоров. Среди дружественных сношений союзная Австрии Германия, вопреки нашим надеждам на вековое доброе соседство и не внемля заверению нашему, что принятые меры отнюдь не имеют враждебных ей целей, стала домогаться немедленной их отмены и, встретив отказ в этом требовании. внезапно объявила России войну. Ныне предстоит уже не заступаться только за несправедливо обиженную родственную нам страну, но оградить честь, достоинство, целость России и положение ее среди великих держав. Мы непоколебимо верим, что на защиту русской земли дружно и самоотверженно встанут все верные наши подданные. В грозный час испытания да будут забыты внутренние распри. Да укрепится еще теснее единение царя с его народом и да отразит Россия, поднявшаяся как один человек, дерзкий натиск врага. С глубокой верой в правоту наш его дела и смиренным упованием на всемогущий промысел мы молитвенно призываем на Святую Русь и доблестные войска наши Божие благословение. Дан в Санкт-Петербурге, в двадцатый день июля, в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот четырнадцатое, царствования же нашего в двадцатое. На подлинном собственной Его Императорского Величества рукою подписано: Николай. Вслед за прочтением манифеста государь обратился к присутствовавшим со следующими словами: Со спокойствием и достоинством встретила наша великая матушка-Русь известие об объявлении войны. Убежден, что с таким же чувством спокойствия мы доведем войну, какая бы она ни была, до конца. Я здесь торжественно заявляю, что не заключу мира до тех пор, пока последний неприятельский воин не уйдет с земли нашей. И к вам, собранным здесь представителям дорогих мне войск гвардии и Петербургского военного округа, и в вашем лице обращаюсь ко всей единородной, единодушной, крепкой, как стена гранитная, армии моей и благословляю ее на труд ратный. Окончив свою речь, сказанную звонким, мягким голосом, государь перекрестился, и все военные преклонили колена перед своим державным вождем. Картина была умилительная... Многие плакали. Торжественно прозвучали в зале слова пропетой присутствовавшими молитвы: Спаси, Господи, люди твоя,сменившейся народным гимном. Обратный выход Их Величеств из Николаевского зала сопровождался долго несмолкавшими криками ура собравшихся в Николаевском зале. Переживаемые события, предстоящий отъезд многих на фронт с выступавшими войсками, патриотические овации царю в Николаевском зале — все это привело публику в состояние полного экстаза, и она, в своем желании быть ближе к государю, так стеснила проход Их Величеств, что государь был вынужден мне сказать: Воейков, дайте мне вашу руку и постарайтесь, чтобы не отделили детей от нас. Их Величества проследовали на балкон среднего зала запасной половины, выходившей на площадь, на которой от арки главного штаба до самого дворца было море голов собравшегося народа. При появлении царя все как один человек, сняв шапки, опустились на колени и исполнили гимн, сменившийся криками ура. Исходившее от чистой русской души проявление любви и преданности царю настолько взволновало царскую чету, что у государя слезы навертывались на глаза, а государыня еле сдерживала свое волнение. Через такую же толпу следовала царская семья с катера во дворец и обратно по набережной Невы, чтобы дойти до яхты Александрия, стоявшей у царской пристани около Николаевского моста. На Александрии Их Величества вернулись в Петергоф. Возбуждение патриотически настроенной известиями с Балкан толпы воодушевило и наших общественных деятелей: лишенный кафедры распущенной на летние каникулы Государственной думы председатель ее М.В. Родзянко устроил летучий митинг у подъезда дома сербского посланника; стоя на извозчике, он, за отсутствием думской аудитории, изливал свои чувства перед уличной толпой.

Глава 28
Император Вильгельм обратился к бельгийскому королю с письмом, в котором заверял его, что нейтралитет Бельгии им ни в коем случае нарушен не будет; а через несколько дней бельгийскому королю было Германией сделано предложение пропустить войска через бельгийскую территорию с обещанием, в случае согласия, заключить выгодный для Бельгии договор. Так как предложение это было отвергнуто, германские войска вступили на ее территорию, что понудило Бельгию объявить Германии войну. За три дня до этого, с балкона Шлосса, перед бронзовыми конями работы русского скульптора Клодта (подарок императора Николая Павловича) император Вильгельм старался в пространной речи изъяснить собравшейся у Лустгартена уличной толпе причины возникновения войны. Император, между прочим, говорил: Враги нас кругом обманывают. Мы уничтожим врага и вложим меч, который я вынужден вынуть... На нашего государя это выступление императора Вильгельма перед улицей произвело настолько неприятное впечатление, что он не раз высказывал свое глубокое возмущение поведением германского императора. Накануне объявления нам войны германский посол граф Пурталес при посещении в Петергофе министра двора графа Фредерикса выставлял одним из мотивов необходимости для России подчиниться указаниям Берлина то обстоятельство, что в момент выступления мобилизованных войск в России может вспыхнуть революция, признаками которой, по словам посла, служили забастовки, в те дни происходившие на многих крупных фабриках и заводах Петербурга. Упорно циркулировали слухи, будто бы деньги на забастовочное движение широко лились из Дойче банк. Этим обстоятельством многие объясняли осведомленность графа Пурталеса в деле настроения рабочих масс. Но в этот раз, несмотря на революционное настроение наших прогрессивных кругов общества, прилив немецкого золота не дал ожидаемых результатов. Можно было думать, что патриотизм в народе еще был силен: все немецкое усердно изгонялось, даже произошло казавшееся необходимым переименование Санкт-Петербурга в Петроград благодаря настоянию перед Его Величеством статс-секретаря А.В. Кривошеина. В действительности же, так как всякая война ложится тяжелым бременем главным образом на народ, это обстоятельство было и на этот раз учтено сеятелями смуты, которым было на руку возбуждение военного патриотизма. Мирные жители, ограничившиеся первые два дня после объявления войны ношением по улицам столицы портрета государя и пением народного гимна, решили на третий день принять более активное участие в начавшейся войне и разгромили здание германского посольства на углу Большой Морской и Исаакиевской площади. Не избегли уничтожения и бронзовые кони, украшавшие это весьма неудачное в архитектурном отношении здание. Снятые с крыши, они не без большого труда были потоплены в Мойке якобы патриотически настроенной толпою. От внутреннего убранства помещений посольства остались одни лишь воспоминания. Вечером 23 июля я был во дворце, в приемной Его Величества, когда приехал английский посол сэр Джордж Бьюкенен. Ожидая государя, он мне ни слова не сказал о причине своего представления Его Величеству, а по выходе из кабинета заявил, что хотел государю первому доложить телеграмму о решении его правительства объявить войну Германии. С этого момента, — сказал он, — рад пожать вам руку как своему союзнику и соратнику. Когда я после этого видел государя, он выразил свою радость по поводу выступления Англии. Но, — добавил он, — жаль, что это не было сделано раньше. Мнения многих дипломатов совпадали с выраженной Его Величеством мыслью: говорилось, что никогда Германия не начала бы войны, если бы знала, что Англия выступит на стороне союзников. Сбылось то, чему трудно было верить, но что мне в 1912 году выдавалось за факт: говорили, что в 1911 году в Риме состоялся масонский съезд, постановивший вовлечь европейские державы в войну с целью свержения тронов.

Глава 29
Первая Государственная дума 26-го июля государь назначил в Николаевском зале Зимнего дворца прием созванных членов Государственного совета и Государственной думы. Его Величество обратился к собравшимся с речью, которую закончил выражением уверенности, что все исполнят свой долг до конца. Председательствовавший в Государственном совете и председатель Государственной думы ответили каждый от имени своей палаты. М.В. Родзянко от имени народа заверял, что, пока враг не будет сломлен, русский народ не остановится ни перед какими жертвами. Вообще, в первые дни войны Государственная дума как будто изменила свой курс и с ее трибуны полились — правда, ненадолго — патриотические речи. В публике придавалось особенное значение тому обстоятельству, что члены Государственной думы партии трудовиков отозвались на приглашение и осчастливили своим присутствием залы Зимнего дворца. Из дворца члены двух палат отправились на свои заседания. Послы наших союзников — Палеолог и Бьюкенен — вызвали своим появлением в Государственной думе целый ряд оваций и выражений готовности со стороны русского народа не останавливаться ни перед какими жертвами, лишь бы оправдать высокое доверие Франции и Англии. Вероятно, были люди, поверившие в искренность излияний народных представителей; на меня же лично Государственная дума уже по своей внешности всегда производила впечатление революционного сборища, а в этот день речи ее членов казались чем-то фальшивым, какой-то нравственной мишурою. Я невольно перенесся мыслью на несколько лет назад, когда в том же Зимнем дворце 27 апреля 1906 года появились члены нового Государственного совета и Государственной думы первого созыва. В то время я был полковником Кавалергардского полка и, как штаб-офицер гвардии, был назначен ассистентом при перенесении государственных регалий в Тронный зал. Регалии были установлены вокруг трона. Его Величество обратился к избранникам народа с очень красивой речью, им самим составленной, в которой выразил добрые пожелания успеха в работе как Государственного совета, так и Государственной думы. Во время всей церемонии я видел перед собой собрание лучших людей России, как тогда называли первых избранников народа... Скоро эти лучшие люди показали себя вовсю. По-видимому, еще до начала какой бы то ни было работы некоторые из них только и думали, как бы (по нашему военному выражению) нахамить. Когда депутаты Государственной думы, приглашенные на высочайший выход по случаю ее открытия, шли согласно церемониалу по залам дворца в Тронный зал, они невольно останавливали на себе всеобщее внимание своими фантастическими костюмами: на одном из них, дворянине Тверской губернии, был лиловый спортивный костюм с короткими брюками и красным галстуком, толстые чулки и горные ботинки, в руках он держал соломенное канотье. По-видимому, он, как и некоторые из его коллег, долго обдумывал костюм, подходящий для выражения презрения к светским условностям. Проходя через Гербовый зал, где находились в своих великолепных придворных русских платьях городские дамы, один из депутатов обратился к своему спутнику со словами: Что это? Мы находимся в зоологическом саду? Сказано это было демонстративно громко. В этот день закончилась многолетняя работа правительства по учреждению столь желанного либеральными кругами народного представительства, давшего своему Отечеству революцию 1917 года. Пожалуй, правы были в те времена люди, которые сравнивали учреждение Государственной думы с преподнесением детям в подарок коробки спичек.

Глава 30
Еще в последние дни царствования царя-освободителя был представлен, с ведома и согласия тогдашнего наследника престола, министром внутренних дел графом Лорис-Меликовым и утвержден государем проект созыва представителей земства для сотрудничества с Государственным советом. Реформа эта должна была идти по уже проложенному пути ведения на местах дел в области земской или городской компетенции. Это был последний, но не воплощенный в жизнь проект императора Александра II, с истинно царской широтою дававшего в течение своего царствования по собственной воле одну реформу за другой. Так как введение в России таких реформ, которые ясно вели к величию и благу Родины, было нежелательно поработителям христианских народов, они усилили свою нигилистическую и террористическую деятельность, завершившуюся цареубийством 1 марта 1881 года. Вступивший на престол император Александр III, под влиянием главным образом К.П. Победоносцева, задержал обнародование закона о призыве народных представителей к управлению государством. Решение это было мудрым по тому времени, так как, пока оно было в силе, жизнь нашего Отечества протекала тихо и спокойно; а как только министр внутренних дел князь Святополк-Мирский стал потворствовать либеральным направлениям, начались революционные выступления. В 1905 году священник Гапон организовал выступление рабочих, приведенных им к присяге перед крестом и Евангелием 7 и 8 января и направленных к Зимнему дворцу 9 января в так называемое кровавое воскресенье. Хотя эта процессия и прикрывалась крестом в руках Гапона, но цель ее была произвести уличный бунт в столице. После целого рада революционных выступлений, забастовок и аграрных беспорядков было получено под давлением графа Витте и великого князя Николая Николаевича согласие государя на созыв народных представителей по шаблону западноевропейского парламентаризма, т.е. такой формы правления, при которой преобладающую роль играют старые опытные профессионалы политических интриг, большинство же депутатов представляет из себя инертную массу, повинующуюся лидерам партий. При этой форме правления все преимущества — на стороне парламентария: будучи безответственным, он контролирует правительство, сам же никем не контролируется. 
До 17 октября принадлежность к политическим партиям, оппозиционным правительству, каралась в России законом, а после манифеста 17 октября этим партиям было предоставлено свободное существование. Наше общество, к политической жизни не подготовленное, было сбито с толку речами, носившими характер какого-то умышленного порицания всего, что делает правительство, и преследовавшими цель подорвать в массах доверие к нему. Уже в 1903 году наиболее активные деятели земской оппозиции, возглавляемые председателем московской губернской земской управы Д.Н. Шиповым, сбросили маски и выявили свои цели — свержение самодержавия и созыв Учредительного собрания: потому 6 ноября 1904 года можно считать штурмовым сигналом для активной работы общественных деятелей по захвату государственной власти, так как съехавшиеся в Москву представители земств в этот день приняли первую объединенную резолюцию с требованием политической свободы и народного представительства. В том же 1903 году иудо-масоны организовали за границею под председательством тверского помещика Петрункевича русский Союз освобождения, первый параграф которого гласил: Все российские граждане, без различия пола, вероисповедания и национальности, равны перед законом. Всякие сословные различия и всякие ограничения личных и имущественных прав поляков, евреев и всех без исключения других отдельных групп населения должны быть отменены. Впоследствии союз этот переименовался в конституционно-демократическую партию, т.е. в партию к.-д., которая на первых выборах в Государственной думе получила большинство голосов и симпатии народа, вероятно, благодаря § 36 программы партии, обещавшему увеличение площади землепользования населения, обрабатывающего землю личным трудом, за счет государственных, удельных, кабинетских и монастырских земель, а также путем отчуждения для той же цели за счет государства в потребных размерах частновладельческих земель с вознаграждением нынешних владельцев по справедливой (не рыночной) оценке. Так как эта партия играла в Государственной думе первого созыва первенствующую роль, на нее и падает главная ответственность за начавшуюся с первого же дня антиправительственную работу Государственной думы. Завершилась работа кадетской партии созданием, не без активного содействия статс-секретаря А.В. Кривошеина (сына крещеного еврея), в Государственной думе зловредного прогрессивного блока, к которому примкнула также часть членов Государственного совета. Объединил этот желтый блок все вошедшие в него политические группировки подписанием соглашения, пунктами которого, между прочим, были отмена ограничительных для евреев законов и призвание к власти людей, облеченных общественным доверием. Под влиянием кадетов представители народа качали свою работу в первой Государственной думе с составления дерзкого адреса, представленного государю, а затем вынесли деятельность и за стены Таврического дворца: разъезжая по России, они произносили на местах речи, возбуждавшие население к вооруженному восстанию, и даже рассылали по воинским частям агитаторов для распропагандирования солдат. Правительству пришлось эту Государственную думу разогнать, в ответ на что около двухсот бывших депутатов уехали в Выборг, где составили и обнародовали так называемое выборгское воззвание: 
Народу от народных представителей. Граждане всей России! Указом 8 июля Государственная дума распущена. Когда вы избирали нас своими представителями, вы поручали нам добиваться земли и воли. Исполняя ваше поручение и наш долг, мы составляли законы для обеспечения народу свободы; мы требовали удаления безответственных министров, которые, безнаказанно нарушая законы, подавляли свободу; но прежде всего мы желали издать закон о наделении землей трудящегося крестьянства путем обращения на этот предмет земель казенных, удельных, кабинетских, монастырских, церковных и принудительного отчуждения земель частновладельческих. Правительство признало такой закон недопустимым, а когда дума еще раз настойчиво подтвердила свое решение о принудительном отчуждении, был объявлен роспуск народных представителей. Вместо нынешней думы правительство обещает созвать другую через семь месяцев. Целых семь месяцев Россия должна оставаться без народных представителей в такое время, когда народ находится на краю раз орения, промышленность и торгов ля подорваны, когда вся страна охвачена волнением и когда министерство окончательно доказало свою неспособность удовлетворить нужды народа... Целых семь месяцев правительство будет действовать по своему произволу и будет бороться с народным движением, чтобы получить послушную, угодливую думу, а если ему удастся совсем задавить народное движение, то не будет никакой думы. Граждане! Стойте крепко за попранные права народного представительства, стойте за Государственную думу! Ни одного дня Россия не должна оставаться без народного представительства. У вас есть способы добиваться этого: правительство не имеет права без согласия народного представительства ни собирать налоги с народа, ни призывать народ на военную службу. А потому теперь, когда правительство распустило Государственную думу, вы вправе не давать ему ни солдат, ни денег. Если же правительство, чтобы добыть себе средства, станет делать займы, то такие займы, заключенные без согласия народного представительства, отныне недействительны и русский народ никогда их не признает и платить по ним не будет. Итак, до созыва народного представительства не давайте ни копейки в казну, ни одного солдата в армию! 
Будьте тверды в своем отказе, стойте за свое право все как один человек. Перед единой и непреклонной волей народа никакая сила устоять не может. 
Граждане! В этой вынужденной, но неизбежной борьбе ваши выборные люди будут С вами. 
(Следует 181 подпись.) 

9 июля 1906 г. Создавая Государственную думу, не учли опасности, представляемой парламентской трибуною в руках беспринципных и неразборчивых в средствах демагогов. Речи членов Государственной думы были сотканы из подлогов, вымыслов и злостной клеветы, сильно осложнявших работу тех государственных деятелей, которые хотели быть самостоятельными и не пресмыкались перед общественностью, постепенно завладевшей умами людей до того, что даже бывший дворцовый комендант Д.Ф. Трепов высказал мысль о пользе назначения министрами нескольких представителей кадетской партии. На это предложение государь дал определенно отрицательный ответ. Невольно напрашивается вопрос: чего же кадеты хотели? По-видимому, только одного — власти, что подтверждается и приписывавшейся в то время Милюкову фразой: Хоть день, да мой. Все, до последнего четвертого созыва, думы хранили традицию протеста всякому начинанию, исходившему от высочайшего имени. Попадали в них элементы случайные, иногда даже чуждые условиям жизни своих выборщиков: например, в одну из Государственных дум монархист В.М. Пуришкевич, забаллотированный своими земляками-бессарабцами, был избран по Курской губернии. Вряд ли творившие революцию люди отдавали себе ясный отчет в том, чьи интересы они отстаивали; вряд ли они знали, что главная цель иудо-масонства, которому они служили, есть воссоздание всемирного иудаизма на развалинах христианского мира, разрушенного революциями. Во время волнений 1905-1906 годов к министру двора графу Фредериксу дважды являлась депутация из видных евреев — барона Гинсбурга и Полякова, которые просили доложить государю, что, если он дарует евреям равноправие, все народные беспорядки мигом прекратятся и не нужно будет учреждать никакой Государственной думы.

Глава 31
Высочайший выход Вечером 3 августа царская семья села в императорский поезд для следования в Москву. Поезд подошел к императорскому павильону Александровского вокзала в Москве 4 августа, в 2 часа дня. После приема рапортов почетного караула и высших начальствующих лиц в круглом зале павильона царская семья проследовала в экипаже по запруженным народом улицам, среди стоявших шпалерами войск. Публика заняла окна, балконы, крыши, висела на деревьях и фонарях. Настроение толпы было в высшей степени восторженное. Их Величества остановились на пути, чтобы приложиться к иконе Иверской Божьей Матери, и через Красную площадь въехали в Святые ворота Кремля. На следующий день состоялся в Кремлевском дворце высочайший выход. При вступлении Их Величеств в Георгиевский зал губернский предводитель дворянства А.Д. Самарин произнес приветственную речь; затем говорили исполняющий должность городского головы, председатель московского губернского земства и старшина купеческого сословия. Речи были покрыты громовым ура. Когда наступила тишина, государь обратился к присутствовавшим со следующими словами: В час военной грозы, так внезапно и вопреки моим намерениям надвинувшейся на миролюбивый народ мой, я, по обычаю державных предков, ищу укрепления душевных сил в молитве у святынь московских, в стенах древнего московского Кремля. В лице вашем, жители дорогой мне первопрестольной Москвы, я приветствую весь верный мне русский народ, повсюду — и на местах, и в Государственной душ, и в Государственном совете единодушно откликнувшийся на мой призыв встать дружно всей Россией, откинув распри, на защиту родной земли и славянства. В могучем всеобщем порыве слились воедино все без различия племена и народности великой империи нашей, и вместе со мной никогда не забудет этих исторических дней Россия. Такое единение моих чувств и мыслей со всем моим народом дает мне глубокое утешение и спокойную уверенность в будущем. Отсюда, из сердца русской земли, я шлю доблестным войскам моим и мужественным иноземным союзникам, заодно с нами поднявшимся за попранные начала мира и пра вды, горячий привет. С нами Бог . По выходе из дворца царскую семью приветствовал на Красном крыльце собравшийся в Кремле народ, заполнивший сплошной массой всю площадь. Для прохода Их Величеств в Успенский собор был устроен помост, покрытый красным сукном. Так как накануне у наследника цесаревича был припадок гемофилии, в этот день Алексей Николаевич участвовал в шествии Их Величеств на руках у урядника конвоя. (К огромному огорчению, вызываемому у августейших родителей болезнью наследника, присоединялось еще всегдашнее колебание в разрешении вопроса: что лучше — оставить его дома или показать народу на руках у казака?) После богослужения в Успенском соборе царская семья посетила Чудов монастырь и вернулась во дворец по помосту, сопровождаемая восторженными приветствиями народа. На следующий день — Спаса Преображения — Их Величества были у обедни в церкви Спаса на Бору, построенной первым московским князем Даниилом среди дремучего бора, а в наши дни стоявшей во дворе Большого Кремлевского дворца. Во время пребывания в Москве Их Величества посещали больницы, склады белья для раненых, прибывавшие санитарные поезда, а государь, кроме того, ездил по утрам в военно-учебные заведения. 8-го августа был прием членов съезда городских голов, собравшихся в Москве для обсуждения вопроса по оказанию помощи раненым и больным воинам. Этот съезд был одним из первых брошенных семян, из которых впоследствии вырос земский и городской союз, так много потрудившийся как на пользу раненых и больных воинов, так и на разрушение государственного устройства Родины. Пребывание в Москве закончилось посещением Троице-Сергиевой лавры, где настоятель архимандрит Товий благословил государя иконою Явления Божьей Матери преподобному Сергию, писанной на гробовой доске преподобного Сергия и сопровождавшей державных вождей русской армии в их походах. Государь уезжал из Москвы под впечатлением громадной популярности войны, тогда как на самом деле такое настроение сильно подогревалось внешними и внутренними врагами Отечества, отлично понимавшими, что для нанесения удара России необходимо ослабление кадрового элемента войск, каковое возможно лишь при том условии, если Россия будет втянута в войну. С самого ее начала было внесено изменение в существовавший до того закон о черте еврейской оседлости: семьям призванных из запаса евреев-ремесленников разрешено было повсеместное жительство.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Не приведи Бог видеть русский бунт — бессмысленный и беспощадный.
Пушкин

Как ни приманчива свобода,
Но для народа
Не меньше гибельна она,
Когда разумная ей мера не дана.
Крылов

Глава 1
В начале августа 1914 года государь император учредил верховный Совет под председательством императрицы Александры Федоровны для объединения правительственной, общественной и частной деятельности по призрению семей лиц, призванных на войну, а также семейств раненых и павших воинов. Первое торжественное заседание происходило 18 августа в Зимнем дворце. Вице-председательницей Совета была назначена великая княжна Ольга Николаевна, а фактическим председателем состоял председатель Совета министров — И.Л. Горемыкин. Кроме деятельности в верховном Совете императрица с двумя старшими великими княжнами, окончив курсы Красного Креста, стали принимать участие в уходе за ранеными, прибывавшими в лазареты Царского Села с театра военных действий. Государь посещал больницы и лазареты иногда один, а большей частью с императрицею и старшими великими княжнами. Государыня считала своим долгом служить для дам примером самоотверженной помощи страждущим жертвам начавшейся ужасной войны. 20 сентября состоялась первая поездка государя на Ставку. Сопровождали Его Величество кроме меня министр двора граф В.Б. Фредерикс, военный министр В.А. Сухомлинов, флаг-капитан К.Д. Нилов, гофмаршал князь В.А. Долгоруков, генерал А.А. Мосолов, князь В.Н. Орлов, флигель-адъютант А.А. Дрентельн и лейб-хирург С.П. Федоров. Для императорского поезда, в котором государь жил со свитой на Ставке, был проложен рельсовый путь в роще близ станции Барановичи, недалеко от пути, проложенного для поезда Верховного главнокомандующего. Часть помещений штаба находилась в бараках при станции Барановичи. Штаб великого князя был вначале невелик, но очень быстро стал расширяться. Кроме штабного персонала при Ставке находились воинские части для несения охраны. По приезде государя к высочайшему завтраку и обеду были постоянно приглашаемы великий князь, его начальник штаба генерал Н.Н. Янушкевич, протопресвитер Шавельский, по очереди — генерал-квартирмейстер Ю.Д. Данилов, дежурный генерал П.К. Кондзеровский и другие старшие чины. По очереди же приглашались и военные агенты иностранных союзных нам держав. Впечатление от первого пребывания на Ставке было в высшей степени тяжелое: главной темой разговоров, естественно, служили потрясающие своим размером цифры человеческих жертв войны и подробности ужасов, пережитых в Восточной Пруссии нашими армиями. Вследствие принятого на себя Россией по военной конвенции 1892 года обязательства защищать интересы Франции четыре наши армии были направлены в Восточную Пруссию с целью спасти Париж от немецкого нашествия. Спасен был Париж ценою сотен тысяч русских жизней. А тем временем в Лондоне шли переговоры о подписании декларации России, Франции и Великобритании о взаимном обязательстве не заключать в течение войны сепаратного мира с врагом. Декларацией этой, подписанной послами графом Бенкендорфом и Камбоном, а также английским министром иностранных дел лордом Греем, — Россия еще крепче связала свою судьбу с судьбою союзников, движимая, как и всегда раньше, чувством благородства, а не практическими расчетами. В августе 1914 года Франция находилась в таком опасном положении, что французское правительство со всеми высшими учреждениями должно было переселиться в Бордо, предоставив генералу Жоффру диктаторские права. Приписывая талантам генерала Жоффра и Галиени успех Марнского сражения, решившего судьбу кампании, многие французы совершенно умалчивали о главной причине его счастливого исхода — наступлении русской армии на территорию Германии с целью отвлечь на себя часть направленных против Франции сил. Несколько лет спустя немецкий генерал фон Клук, один из главных участников Марнского боя, подтвердил мне, что успехом своим в этом сражении французы были в значительной степени обязаны отданному императором Вильгельмом приказанию — для спасения Пруссии от русского наступления — снять часть резервов правого крыла и перебросить их на восток: этим распоряжением силы правого фланга немецкой армии были настолько ослаблены, что германский фронт был вынужден начать отступление. На Ставке Его Величество приходил в 10 часов утра в штаб принимать доклад о ходе военных действий. Доклад делал генерал Данилов в присутствии великого князя Николая Николаевича и начальника штаба Н.Н. Янушкевича. Продолжался он около полутора-двух часов. По настоянию великого князя военный министр не присутствовал на этих докладах. Днем, между завтраком и обедом, государь совершал с лицами свиты прогулки пешком в окрестностях Барановичей. Это первое пребывание Его Величества на Ставке продолжалось четыре дня. На обратном пути в Царское Село государь пожелал посетить крепость Осовец совершенно экспромтом, не предупреждая Ставки. В Белосток была послана телеграмма коменданту станции с приказанием приготовить к 7 часам утра два автомобиля для военного министра. Ночью, по прибытии императорского поезда в Белосток, я распорядился задержать его на станции. В 6 часов утра всех разбудили, а в 7 государь сел с военным министром в автомобиль, в котором проследовал в Осовец, находившийся в 50 верстах от Белостока. В день посещения крепости Его Величеством шел бой в 12 верстах от фортов Осовца, только что геройски отбившего штурм германской армии, засыпавшей весь район своими чемоданами (так назывались снаряды тяжелых орудий). Комендант крепости генерал Шульман, только утром предупрежденный о выезде государя в крепость, едва успел дать приказание о вызове команд и выехать навстречу Его Величеству в направлении Довнара. Посещение Осовца началось с собора, где в начале молебна пел один только солдат — церковный сторож, остальные же певчие постепенно прибегали по одному. По окончании службы государь милостиво обратился к священнику с вопросом: Вы, батюшка, не тревожились сильной бомбардировкой? На что священник ответил: Никак нет, Ваше Величество. Мне только скучно стало, когда снаряды стали близко ложиться, и я тогда пошел в храм. После собора государь обошел несколько фортов и благодарил построенные в разных местах крепости команды. Коменданту и наиболее отличившимся офицерам и солдатам были пожалованы Георгиевские кресты. Это посещение, отличавшееся неожиданностью и простотою, произвело самое отрадное впечатление как на государя, так и на героев Осовца; а когда слух о нем распространился по России, то составилась легенда, что царь сам наводил в Осовце пушку, от выстрела которой погибли сотни германов. Признаюсь, что в сохранение тайны предстоявшей поездки я сам плохо верил: считая долгом предупредить свиту, что на следующий день нужно встать в 6 часов утра, так как в 7 государь предполагает ехать из Белостока в Осовец, я невольно выдал тайну, хотя и добавил, что ввиду близости неприятеля прошу мое сообщение держать в строжайшем секрете. Не прошло четверти часа, как ко мне явился сопровождавший меня в поезде дежурный чиновник и доложил, что весь поезд обсуждает предстоящую поездку государя в Осовец. После этого первого опыта я решил никогда не ставить лиц свиты в курс поездок Его Величества, за что получил прозвание генерала секрета. Они стали спрашивать уже прямо у государя об его предположениях, на что Его Величество обыкновенно отвечал: Спросите Воейкова — он знает. 
Вскоре по возвращении государя в Царское Село в одном из виленских лазаретов скончался от ран князь Олег Константинович, служивший в рядах лейб-гусар и участвовавший во всех боевых действиях полка.

Глава 2
20 октября, в день памяти кончины императора Александра III, Их Величества после заупокойного богослужения в соборе Петропавловской крепости посетили часовню Спасителя в домике Петра Великого. О намерении императорской семьи помолиться перед этой чудотворной иконою никому сообщено не было. Императорские моторы неожиданно остановились у подъезда часовни. Императрица с государем и двумя великими княжнами вошли в толпу молящихся. Я купил свечи, которые они поставили перед образом. Царскую семью узнали молящиеся только тогда, когда Их Величества стали на колени среди часовни. Умилительно было видеть, с какой любовью присутствовавшая публика взирала на царскую семью, сливаясь с нею в молитве перед всевышним Богом. На следующий день государь вновь отбыл на Ставку; останавливался во многих городах, осматривал форты, посещал лазареты, раздавал кресты и медали. Впечатление от работы царя было такое, что он, как истинный хозяин земли русской, не жалел ни сил своих, ни здоровья, желая сам лично все видеть и передать посещаемым войскам ту веру в одоление врага, которой был полон сам. При мягкости его характера и при врожденном миролюбии, ясно выказавшемся в созыве Гаагской мирной конференции, посещение прифронтовой полосы сильно удручало Его Величество. Вид разрушенных артиллерийским огнем построек, громадное количество разбросанных по полям и лесам крестов, указывавших на места братских могил, видимо, вызывали у государя глубокую скорбь о гибели на полях брани верных присяге офицеров и солдат императорской армии.

Кадровый состав армии таял (в особенности гвардия), а на смену этому оплоту престола являлись люди, понимавшие воинскую дисциплину иначе, чем это было предусмотрено воинским уставом, но зато пользовавшиеся у общественных деятелей репутацией сознательных. В окрестностях Ивангорода государь посетил совершенно разгромленный артиллерией противника фольварк Опацтво. В костеле Опацтва ветер, врывавшийся через огромные пробоины в стенах, пронизывал молящихся. На вопрос государя, как будут происходить службы при таком разрушении храма, ксендз ответил: Будет сквозной ветер, а мы будем молиться. Его Величество приказал выдать на восстановление храма 3 тысячи рублей.

Глава 3
24 ноября Его Величество прибыл в Екатеринодар, куда еще за несколько дней навстречу ему стекалось население чуть не всей области; многие кубанцы приехали верхами из самых отдаленных станиц; немало было и женщин с детьми. Когда государь подъезжал к войсковому кругу, у собора стояли тысячные толпы, приветствовавшие царя долго несмолкавшим ура. Перед лицом вошедшего в войсковой круг державного вождя, одетого в кубанскую черкеску, были вынесены старые бунчуки, перначи запорожцев, знамена и грамоты черноморцев и линейцев; был даже вынесен мундир императора Александра II. 26-го ноября Его Величество прибыл в Тифлис, утопавший в гирляндах зелени, украшенный коврами и материями национальных цветов. После посещения Сионского собора, где государя встретил экзарх Грузии Питирим, Его Величество проехал в Ванкский собор, в котором был принят католикосом всех армян. По улицам, переполненным народом, свободно допущенным к охране царского пути и соблюдавшим образцовый порядок, государь проследовал к мечети — сначала суннитского, а затем шиитского мусульманских толков, где муфтий и шейхуль-ислам совершили моления. Муфтий Гаибов, глухой 85-летний старик, в простых трогательных словах сказал государю, чтобы он не тревожился, что все мусульмане Кавказа безгранично преданы ему — самодержцу, так как понимают, что их счастье неразрывно связано со счастьем России. Наместник Кавказа граф Воронцов-Дашков был болен, и государя приняла во дворце графиня. Считая себя как бы в гостях у графа Воронцова-Дашкова, Его Величество не приглашал никого из местных властей к завтракам и обедам, носившим совершенно неофициальный характер. Государь чувствовал себя весьма непринужденно в этой семье, в которой в детстве бывал запросто, будучи сверстником детей графа Воронцова-Дашкова. Вечером, в первый день, была зажжена иллюминация. В самый разгар народных манифестаций, когда десятки тысяч окружали дворец, человек 15 простого народа, с несколькими азиатскими музыкантами, попросили через городского голову — А.И. Хатисова разрешения Его Величества предстать перед ним. Старец-простолюдин обратился к царю с трогательным приветствием, другие поднесли лотки с кавказскими фруктами (табахами), а туземные музыканты — дудукчи заиграли на инструментах, под звуки которых простолюдины протанцевали род кавказских танцев. Государь оставался в Тифлисе четыре дня, посещая благотворительные учреждения, лазареты и учебные заведения. На учащихся это посещение произвело глубокое впечатление: отъезд царя из реального училища, где были собраны депутации от преподавателей и учащихся всех мужских и женских учебных заведений министерства народного просвещения, сопровождался громовым ура,сливавшимся со звуками гимна, исполненного оркестром училища. Умилительно было смотреть на юные восторженные лица детей, провожавших своего царя. По приглашению грузинского дворянства государь был на дневном чае в особняке Сараджиевой, где оркестр и хор по желанию Его Величества исполнили грузинскую патриотическую песню Самшобло (Родина). 
30-го ноября государь прибыл в крепость Карс, в которой раньше никогда не бывал. Величественное зрелище представляют крутые голые скалы, форты, батареи, укрепления крепости, расположенные на неприступно высоких горах. После завтрака Его Величество объехал часть фортов, любуясь красотою развертывавшейся картины. Большой интерес возбудил в государе доклад о достижениях артиллерийской техники по наводке крепостных орудий. Цитадель Карса, с 1807 года трижды покоренного русскими, была возведена турками в 1579 году. В памятный вечер посещения крепости царем на зубцах древней цитадели ярко светились электрические лампионы, начертав в небесах Николай II. Желая лично видеть передовые части кавказской армии, живущей в глуши, снегу и холоде, государь проехал к конечному железнодорожному пункту невдалеке от боевой линии — Сарыкамышу, откуда Его Величество проследовал на моторе по только что проложенной в гористой дикой местности дороге на Меджингерт, расположенный на самой границе с Турцией. Около дома, где находился пост пограничной стражи, были на площади собраны команды от отрядов, наиболее отличившихся в боях. Обходя ряды воинов нашей кавказской армии, только что оттеснившей наступавшие турецкие войска, государь всем раздавал Георгиевские кресты. Один солдат, получивший крест, проявил пример высокой честности: он обратился к государю со словами: Я, Ваше Императорское Величество, в бою не участвовал. Государь был страшно удивлен и громко ответил: Молодец... Наверное, скоро заслужишь крест. Хорошо, что по совести заявил мне. Крест был солдату оставлен. Возвратившись из Меджингерта в Сарыкамыш, я через несколько времени узнал, какую сделал оплошность, приняв на веру ручательство за безопасность посещения государем передовых войск в сарыкамышском направлении: оказалось, что штаб турецкой армии, с Энвер-пашою во главе, находился на высотах — так близко от ущелья, по которому пролегал путь Его Величества, Что направление следования было видно с турецких аванпостов. Благополучный исход этого выезда можно приписать только счастливой случайности, так как туркам в голову не могло прийти, что в одном из появившихся на дороге автомобилей следовал русский белый царь. Кроме того, как потом узналось со слов пленных, вблизи шоссе скрывались в дикой гористой местности курды и турецкие передовые части, производившие при участии германских офицеров рекогносцировку местности на путях к Сарыкамышу. Когда государь, покидая Меджингерт, сел в автомобиль, генералы, офицеры и казаки кинулись провожать Его Величество; поднялась лихая скачка по сторонам царского пути, пролегавшего по каменистому неровному грунту. Проявление теплых чувств к Его Величеству со стороны народонаселения Кавказа сразу парализовало мечты турок о том, что мусульманское население станет на сторону нашего врага и что в горных областях начнутся волнения, мятежи, беспорядки. Перед отбытием с Кавказа Его Величество послал наместнику следующую телеграмму: 
Покидая пределы Кавказа, я уношу самые добрые впечатления о войсках и светлые воспоминания о горячем проявлении преданности и любви всеми слоями населения. Сердечно благодарю Вас, граф Илларион Иванович, и прошу передать мою благодарность доблестной кавказской армии, начальствующим лицам и разноплеменным народностям вверенного Вам округа. 
Николай. 
Телеграмма эта с восторгом передавалась из уст в уста в самых отдаленных саклях и аулах. Милостивое внимание Его Величества порадовало многочисленных почитателей графа Воронцова-Дашкова, в числе которых был и я: работая под руководством графа в Красном Кресте во время японской войны, я сохранил о нем воспоминание как о настоящем русском вельможе в лучшем смысле этого слова, притом искренно преданного царю и Родине. Этот мудрый государственный человек сумел установить самые добрые отношения с разноплеменными народами Кавказа, распри и столкновения которых значительно сгладились за время его пребывания у власти. Весть о предполагаемом посещении государем Новочеркасска прокатилась по всему округу еще за несколько дней до прибытия Его Величества; из самых дальних станиц съехались депутаты от народонаселения, которое, бросив свои домашние дела, массами шло навстречу своему монарху... И встретил царя Тихий Дон тепло, задушевно и искренно... Всюду, где только пришлось побывать государю, чувствовалась неподдельная радость и доброе расположение. 
На следующий день — тезоименитства государя императора — в Воронеж прибыла государыня с великими княжнами Ольгой и Татьяной. В Благовещенском соборе царская семья поклонилась мощам святителя и чудотворца Митрофана Воронежского. По дороге в Москву Их Величества посетили в Тамбове статс-даму А.Н. Нарышкину, урожденную Чичерину, тетку знаменитого комиссара по иностранным делам СССР, до революции сидевшего по тюрьмам, а после революции жавшего руки королям Европы. (Эта родственница важного кремлевского деятеля умерла от разрыва сердца на телеге по дороге к месту назначенного ей расстрела, от которого не спасло ее и высокое положение племянника.) 
В Москву министр двора привез августейших детей — наследника цесаревича и великих княжон Марию Николаевну и Анастасию Николаевну. Таким образом вся царская семья оказалась в сборе. Пробыв в Москве четыре дня, императрица уехала с детьми в Царское Село, а государь проехал на пять дней в действующую армию. В этот период времени он посетил Ставку, а в Гарволине, Новоминске и Седлеце остатки гвардии, понесшей за пять месяцев беспрерывных походов и кровавых столкновений громаднейшие потери как офицерами, так и нижними чинами. Не было боевого столкновения, на которое не считалось бы необходимым направлять гвардейские части. Такое систематическое истребление кадров гвардии начинало внушать некоторые сомнения в целесообразности подобных распоряжений для успеха нашего ратного дела.

Глава 4
27-го января состоялось открытие сессий Государственного совета и Государственной думы. Председатель Государственной думы — М.В. Родзянко в своей вступительной речи восхищался нашими союзниками. Великая Франция — наш верный испытанный друг... Благородная могучая Англия — мы верим ей и восхищаемся ее стойкостью... — говорил он. Не отставал от него и наш министр иностранных дел С.Д. Сазонов, известный англоман, своим преувеличенным преклонением перед посланниками Антанты заслуживший у многих именование русского министра иностранцев. Он выразил с кафедры Государственной думы в прочувствованной речи среди представителей русского народа сердечную признательность союзникам за их искреннее отношение и деятельную помощь. Речь эта вызвала бурные овации по адресу французского и английского послов. Многие не сочувствовали постоянному восхвалению союзников, не видя искренности с их стороны: главнейшим вопросом в отношениях с Антантой был вопрос снабжения наших армий, сводившийся к перекачиванию золота из русского государственного банка в иностранные. В этот самый день, 27 января, государь император посетил в Киеве в Покровском женском монастыре великих княгинь — Милицу и Анастасию Николаевну. Живя в монастыре, они проявляли кипучую, исполненную патриотизма деятельность на пользу нашей армии: под их покровительством издавались и распространялись в народе лубки и портреты Верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича, печатались брошюры, создававшие ему громадную популярность, не умалившуюся даже после боевого провала в Восточной Прусии руководимой им армии. Один из участников турецкой кампании мне говорил, будто еще в 1877 году генерал-адъютант М.Д. Скобелев сказал про великого князя Николая Николаевича (младшего): 
Если он долго проживет, для всех станет очевидным его стремление сесть на русский престол. Это будет самый опасный человек для царствующего императора. 
Заехав из Киева в Севастополь на смотр стоявшего на рейде Черноморского флота и вновь сооруженных укреплений, государь направился в Екатеринослав, где после молебствия в соборе преосвященный Агапит обратился к Его Величеству со следующими словами: Это — ваш подвиг, Ваше Императорское Величество. Вы трудитесь, наблюдая русскую жизнь, душу православного человека в наши скорбные, но святые дни. Вы лично видите, как святая Русь вместе со своим царем ничего не жалеет для блага своей Родины. Близ Екатеринослава находился Брянский завод, на котором государь почти целый день объезжал мастерские, так что перед ним прошла вся картина заводской жизни и выделки из сырья металлургических изделий. В день Сретения Господня государь вернулся в Царское Село, а 25 февраля он был в столице Финляндии — в Гельсингфорсе, где в то время зимовал почти весь наш Балтийский флот. Организация приема царя была, как всегда, возложена на тогдашнего генерал-губернатора, почему-то решившего не приглашать на чай никого из финляндского общества. К счастью, это было вовремя замечено и исправлена ошибка, которая могла дать повод к нежелательным обидам. К сожалению, не всегда удавалось вовремя парализовать ошибки местных властей, возбуждавшие неудовольствие против государя в вопросах, к которым он совершенно причастен не был. Закончилась поездка по Финляндии на следующий день на станции Ланской, откуда государь на автомобиле проехал прямо в собор Петропавловской крепости на заупокойное служение по императору Александру III, в память дня его рождения. 28-го февраля в 10 часов утра государь отбыл на Ставку. Отъезд его совпал с днем смерти графа Витте. Пребывание на Ставке в этот раз затянулось на одиннадцать дней. 9 марта пришло известие о падении Перемышля. Ставка ликовала. Государь пожаловал великому князю Николаю Николаевичу орден св. Георгия II степени. Падение Перемышля вызвало во всех углах России радостное возбуждение: весь состав министров явился с поздравлением навстречу возвращавшемуся 11 марта со Ставки государю императору.

Глава 5
В 1915 году светлое Христово Воскресение было 22 марта. Согласно обычаю государь первые два дня пасхальной недели христосовался как с высшими, так и с низшими придворными чинами. Христосование это в первый день происходило в Александровском, а во второй — в Большом дворце, причем количество христосовавшихся с Его Величеством достигало в первый день цифры 850, а во второй — 750 человек. Думаю, что традиция эта представляла из себя для наших царей задачу не из легких. Но зато все христосовавшиеся с государем получали на память фарфоровое или мраморное яйцо. В первых числах апреля государь отбыл на Ставку, посетив за несколько дней до этого Путиловский завод, осмотр которого продолжался более трех часов. При проходе Его Величества по огромным корпусам завода рабочие всюду встречали его сердечно и даже восторженно, совершенно не производя впечатления людей, настроенных против царя. По прибытии государя на Ставку великий князь Николай Николаевич, не предупредив меня, предложил Его Величеству совершить поездку в Червонную Русь (Львов, Самбор и Перемышль). Все предварительные обсуждения высочайшего посещения Галиции происходили, как впоследствии обнаружилось, между великим князем Николаем Николаевичем, генералом Янушкевичем и князем Орловым втайне от меня. Как государь, так и его свита смотрели на эту поездку как на нежелательную в настоящий момент. Узнал я о принятом государем решении от великого князя Николая Николаевича, когда он, выйдя после всеподданнейшего доклада из вагона Его Величества, с торжествующим видом объявил мне, что государь император дал соизволение на посещение Галиции. На выраженное мною удивление по поводу такого высочайшего соизволения великий князь ответил, что берет на себя лично всю ответственность за безопасность путешествия царя и что штабом разработан план поездки во всех мельчайших подробностях под его личным руководством. Когда государь мне подтвердил сказанное великим князем Николаем Николаевичем, я выразил опасение о преждевременности принятого Его Величеством решения, на что государь мне сказал, что уступил настойчивой просьбе великого князя, придающего большое значение безотлагательности этой поездки. На мой вопрос, что штабом сделано и подготовлено для высочайшего посещения Галиции, генерал Янушкевич стал водить пальцем по карте Галиции, указывая предположительный маршрут следования государя; по-видимому, на этом и заканчивалась подготовка штаба. Я оказался вынужденным наспех командировать в Галицию находившихся в моем распоряжении офицеров для подготовки путей следования и ночлегов государя. В то время ответственный пост генерал-губернатора Галиции был вверен графу Г.А. Бобринскому. В молодости он служил в лейб-гусарах — во время командования полком великим князем Николаем Николаевичем, которому и обязан был своим назначением. Не обладая ни административной опытностью, ни знанием края, он с места начал производить поспешную русификацию Галиции настолько удачно,что многие принятые в лоно православной церкви галичане свободно вздохнули при возвращении на их территорию ненавистных им раньше австро-германских войск. Свободнее вздохнули и евреи, которым граф Бобринский тоже не оказывал благорасположения. Сегодня находятся люди, приписывающие русификацию Галиции не графу Бобринскому лично, а реакционно настроенному чиновничеству, якобы ему навязанную центральным императорским правительством. Они, вероятно, не знают, что высшая административная власть в завоеванном крае принадлежала не министру внутренних дел, а Верховному главнокомандующему. Из Брод Его Величество проследовал с великим князем в автомобиле во Львов. По дороге государя встретил в деревне Княжицы генерал-губернатор Галиции граф Бобринский. Остановился государь во Львове во дворце генерал-губернатора в покоях, в которых всегда останавливался император Франц Иосиф. В день высочайшего приезда во дворце был парадный обед с местными властями и представителями организаций, в которые входили и местные жители.

На следующий день Его Величество поехал в Самбор, в штаб армии генерала Брусилова, к которому государь отнесся очень милостиво и пожаловал званием генерал-адъютанта. Как потом выяснилось из собственных же слов генерала Брусилова, это назначение его обидело, так как было дано ему якобы не за боевые отличия, а за высочайшее посещение и предложенный государю обед, между тем как Его Величество выразил ему свою благодарность за успешные действия его армии. Обиду эту генерал Брусилов сумел очень хорошо скрыть, так как на вид был страшно взволнован благорасположением к нему государя императора, изливал свои верноподданнические чувства, целовал руку царю, причем не забыл и великого князя, которому тоже поцеловал руку. По окончании принятого Его Величеством обеда в штабе армии государь обошел собранных наиболее отличившихся чинов армии генерала Брусилова и роздал им боевые награды. Проехав через Хиров, где генерал Ирманов представил Его Величеству заслуживший боевую славу 3-й Кавказский корпус, государь к вечеру прибыл в Перемышль. Ужинал Его Величество в бывшем офицерском собрании австрийского гарнизона крепости. После ужина государь прошел в отведенный ему дом, в котором раньше жил австрийский комендант крепости генерал Кусманек. В верхнем этаже была комната Его Величества рядом с гостиной, в которой находился балкон. В скором времени государь позвал меня, предложил выйти на балкон и сказал: Заметили вы, какой здесь удивительный воздух? Действительно, с предгорий Карпат шел аромат трав и цветов. После объезда Перемышля, где особенное внимание государя было обращено на доклад о подробностях осады и штурма этой крепости, Его Величество вернулся на автомобиле во Львов, встречая по пути бесконечное количество радостно приветствовавших его евреев, одетых в лапсердаки и цилиндры, с характерными пейсами ветхозаветных иудеев. После обеда в генерал-губернаторском дворце государь отбыл из Галиции; остановившись на следующее утро в Бродах, Его Величество подписал высочайший рескрипт на имя Верховного главнокомандующего по случаю пожалования ему бриллиантовой сабли с надписью: За освобождение Червонной Руси.

Глава 6
Предложенное Родэянкой совещание по снабжению армии Когда государь из Брод поехал в автомобиле на смотры войск в Проскурове и Каменец-Подольске, по дороге была сделана остановка для завтрака без всякого предупреждения местных властей. В лесу у шоссе случайно находились местные стражники и лесничие. Получив на вопрос, кто приехал, наш ответ, что это — царь, они нам не поверили, думая, что мы их морочим. Уверовали они в правдивость наших слов лишь тогда, когда получили серебряные часы с золотым орлом. Не зная, как выразить свою восторженную радость, они бросились перед государем на колени. Прибыв в Севастополь, государь захотел проехать по Севастопольскому шоссе на 53-ю версту посмотреть обвал в деревне Кучуккой. Сопровождали Его Величество дежурный флигель-адъютант и я. Оригинальное зрелище представлял этот обвал: местами постройки и части шоссе просто сползли, нисколько не разрушившись, но были места, обратившиеся в груды камней и земли. По мнению многих геологов, почти весь Южный берег Крыма представляет из себя местность, на которой можно в любой момент ожидать подобного же явления. 20 апреля на пути из Севастополя в Царское Село государь посетил расположенные у станции Балва Брянские заводы. День прошел чрезвычайно интересно. Его Величество осмотрел и поселок завода, представлявший из себя, по общему мнению, в культурном отношении уголок Америки благодаря устроителю и бывшему владельцу — С.И. Мальцеву. День своего рождения — 6 мая — государь пожелал провести на Ставке, где около места стоянки царского поезда был сооружен павильон для высочайших завтраков и обедов, что дало возможность приглашать к высочайшему столу большое количество лиц. В этот приезд царя заметно стало стремление чинов Ставки к вмешательству в дела внутреннего управления. Началось с обвинения министра внутренних дел Н.А. Маклакова в препятствиях, якобы им чинимых Ставке по контролю работавших на оборону заводов. Работа против Маклакова увенчалась успехом, и 5 июня министром внутренних дел по настоянию великого князя Николая Николаевича был назначен князь Н.Б. Щербатов. В лице Маклакова государь потерял честного и искренне преданного царю работника. Если Маклаков, в бытность министром, делал ошибки, то они вполне искупались разумным направлением, которое он давал делам, требовавшим его личного разрешения. В это же пребывание государя на Ставке появился на горизонте Барановичей председатель Государственной думы М.В. Родзянко, приехавший с целью добиться через великого князя Николая Николаевича соизволения государя на создание нового государственного органа — Особого совещания по снабжению армии, в состав которого должны были войти и общественные элементы. Введение совещательного органа с безответственным составом, не представляя гарантии в улучшении работ заводов по военным заказам, давало возможность создать еще одну говорильню для общественных болтунов, рисовавшихся своей оппозицией правительству и критиковавших все его распоряжения. (В то время, чтобы не прослыть отсталым и не подвергнуться общественному остракизму, каждый русский интеллигентный человек должен был непременно восторгаться всякой глупостью и ложью, сказанными с трибуны Государственной думы.)

Глава 7
Ко дню празднования священного коронования государь вернулся в Царское Село. Перед его отъездом со Ставки великий князь и председатель Государственной думы обратились к Его Величеству с предложением уволить кроме министра НА. Маклакова также и военного министра В.А. Сухомлинова, министра юстиции Н.Г. Щегловитова и обер-прокурора Святейшего Синода В.К. Саблера, как лиц, якобы не пользовавшихся общественным доверием (а на самом деле служивших препятствием для работы оппозиции). Следующим за Н.А. Маклаковым был уволен военный министр В.А. Сухомлинов, по просьбе великого князя замещенный А.А. Поливановым. Последнее решение государь принял в первый же день по возвращении на Ставку — за три дня до созванного им Совета министров, на этот раз без участия Щегловитова и Саблера, как не имевших отношения к подлежавшим обсуждению вопросам. В этом совещании А.А. Поливанов принимал участие уже в качестве военного министра. Меня крайне удивило согласие государя на кандидатуру выдвинутого великим князем Поливанова, так как я знал мнение Его Величества о нем, сложившееся еще в бытность его помощником военного министра Сухомлинова. За генералом Поливановым укрепилась репутация человека, ловко проводившего в Думе самые сложные дела военного ведомства. Объяснялось это его способностью располагать к себе членов центральной группы Государственной думы, причем его угодливость перед ними доходила даже до сообщения в думских комиссиях совершенно не подлежавших оглашению данных. Последнее обстоятельство служило одной из причин недоверия и неудовольствия по отношению к нему со стороны В.А. Сухомлинова. Думские друзья А.А. Поливанова рекламировали его как безупречно честного и в высшей степени порядочного человека; таковое же о нем мнение распространялось, по указке Государственной думы, и в обществе. Один незначительный факт навел меня на сомнение в правильности подобной оценки его личности. Вступив в командование полком, я получил разрешение произвести опыт замены существовавшего полкового хозяйства полковым интендантством согласно составленному мною проекту, во многом отличавшемуся от проекта генерала Водара, введенного на испытание в некоторых гвардейских частях. В начале 1908 года генерал Поливанов приехал в полк с целой комиссией, состоявшей приблизительно из 20 человек, для всестороннего изучения практического осуществления моего проекта. Я ему доложил принципы, положенные в основу его, и разъяснил организацию дела путем графического изображения моей системы. Генерал Поливанов попросил разрешения взять с собой мой черновой чертеж. На следующей неделе, будучи дежурным при Его Величестве, я был в приемной, когда вошел военный министр В.А. Сухомлинов, обратившийся ко мне со словами: Вас будет очень интересовать один из моих всеподданнейших докладов, так как он касается вашей работы по войсковому хозяйству. Поливанов мастерски составил доклад, графически изобразив основания новой системы, которую считает желательным ввести в войсках. Я вам покажу этот график. Каково было мое удивление, когда я увидел переписанным мой собственный графический чертеж, в который (вероятно, при переписке) вкралась ошибка, на которую я сейчас же обратил внимание В.А. Сухомлинова, и он карандашом сделал исправление. Затем Сухомлинов удивленно посмотрел на меня, как будто недоумевая, откуда я могу это знать. Возмущению его не было предела, когда он узнал, каким образом совершен был этот плагиат. Как говорил мне государь, В .А. Сухомлинов поставил его в известность об этом факте. В первых числах июля обер-прокурор Святейшего Синода В.К. Саблер был уволен и на его место назначен А.Д. Самарин; через два дня та же участь постигла Н.Г. Щегловитова, замененного А.А. Хвостовым. Самарин имел репутацию патриота, преданного престолу и верного слуги царя. В действительности же еще в 1912 году перед приемом государя в московском Дворянском доме он примкнул к противникам обращения к монарху, как к самодержавному, и возглавил либерально настроенных дворян, тогда оказавшихся в меньшинстве. Вступив три года спустя в должность обер-прокурора Святейшего Синода, Самарин воспользовался личностью Распутина для возбуждения членов Синода против царской четы; постепенно становясь в оппозицию престолу, они начали осуждать действия царя и восхваляли великого князя Николая Николаевича до того, что Синод даже испросил высочайшее соизволение на упоминание в церквах за ектеньей имени Верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича. Немало возбуждал своих единомышленников Самарин и рассказом о том, что он якобы предложил государю решить вопрос: кого из двух угодно Его Величеству оставить — его, Самарина, или Распутина? Возвращение Самарина в Москву по увольнении было левыми партиями обращено в триумф жертвы за правду: подносились иконы, адреса; произносились соответствующие речи, а сам он стал на дворянских собраниях говорить в тоне общественного карьериста, приводя левых в восторг, а правых — в возмущение беспринципностью русского дворянина, носителя придворного звания. Не удивляло его поведение только тех, до кого доходил слух про его родственную связь с семитическим племенем.

Глава 8
В годовщину великой борьбы России с Германией Его Императорскому Величеству благоугодно было отдать по армии и флоту следующий приказ. 
ПРИКАЗ АРМИИ и ФЛОТУ 19 июля 1915 г.
Год тому назад Германия и Австро-Венгрия, а затем и Турция подняли оружие против России и направили полчища свои в пределы Отечества нашего. Доблестные войска армии и флота, ровно год вы призваны к защите чести России и благосостояния мирного населения Родины нашей. В течение этого года вы явили издревле присущие вам доблесть и мужество, покрыли знамена свои новою славой, и многие тысячи лучших сынов Родины запечатлели жизнью своей преданность правому делу России. Подготовлявшиеся в течение десятилетий к вторжению в Отечество наше враги не сокрушили мощи нашей и, попирая существующие законы войны, разбивают полки свои о гранитную твердость русского солдата. С гордостью и умилением взирает на вас все Отечество наше, и с глубокой благодарностью к подвигам вашим относятся верные союзники России. Несмотря, однако, на всю проявленную вами беспримерную доблесть, силы врага не сокрушены, и много усилий и упорства потребуется еще, чтобы вновь вернуть России блага мирной жизни. Да не сокрушатся сердца ваши, и да не падет дух ваш перед предстоящими новыми испытаниями и новыми жертвами. В неисповедимой мудрости своей Господу Богу неоднократно угодно было ниспослать Отечеству нашему тяжкие испытания, и каждый раз выходило оно из борьбы с новою силой и с новою мощью. Верные долгу своему и охваченные одним общим чувством, все истинные сыны России встали ныне, чтобы в духовной связи с вами содействовать достижению предстоящей задачи и облегчить вам помощью своей трудное дело одоления врага. С непоколебимой верой и твердой надеждой в благоприятный исход тяжкой борьбы взирает на вас вместе со мной вся Россия и призывает благословение Божие на предстоящие вам многие, тяжелые, но и славные ратные подвиги. На подлинном собственной Его Императорского Величества рукою подписано: 
Николай. 

Обнародование этого приказа совпало с открытием работ Государственной думы. Председатель Думы М.В. Родзянко под аккомпанемент возгласов браво, правильно заверял, что для успеха ныне объединенных общественных кругов необходимо помимо доброжелательного отношения поставленных во главе управления ведомств отдельных лиц изменение самого духа действующей системы. По адресу союзников было им сказано, что 12 месяцев войны еще теснее скрепили нашу дружбу, упрочив доверие и взаимное понимание. Послы кланялись, депутаты аплодировали; а граф В.А. Бобринский в предложенной им формуле перехода указывал, что для скорой победы необходимо тесное единение со страной правительства, пользующегося ее полным доверием, причем выражал непоколебимую уверенность в том, что бывшие до сих пор недостатки в деле снабжения армии будут, при участии законодательных учреждений и широких общественных сил, безотлагательно устранены, виновные же в обнаруженных недочетах понесут суровую законную кару независимо от занимаемого ими служебного положения. Так как огромному большинству Государственной думы понравилась формула, требующая единения пользующегося доверием правительства со всей страной и призывающая законную кару на виновников обнаруженных недочетов по снабжению армии, она была принята. Хотя государь совершенно не разделял подобных взглядов, но уступил домогательствам общественных кругов, так как, не имея единодушной поддержки со стороны Совета министров, предполагал этой уступкой устранить повод к волнениям в такой момент, когда страна должна была напрячь все свои усилия для одной цели — благополучного окончания войны... И 1 августа в правительственном Вестнике было опубликовано об учреждении под председательством генерала Н.П. Петрова верховной комиссии, целью которой было обследование действий бывшего военного министра генерала В.А. Сухомлинова в вопросах, имевших отношение к снабжению армии. Опубликование этого приказа произвело как в России, так и за границей самое удручающее впечатление. Один из видных английских общественных деятелей — лорд Грей по этому поводу высказался так: Ну и храброе же у вас правительство, раз оно решается во время войны судить за измену военного министра. Травля против В.А. Сухомлинова была одним из пробных шаров, пущенных для подрыва в массах (Панурговом стаде) престижа государственных деятелей, облеченных доверием монарха и ставивших служение Родине выше угождения общественным элементам и их штаб-квартире — Государственной думе. Она совпала с другой травлей — против носителей немецких фамилий, начатой на страницах Нового времени в июне 1915 года. В середине июля генерал барон Врангель, впоследствии возглавлявший Добровольческую армию, а в то время еще офицер конной гвардии, будучи в Сиверской в гостях у моего тестя, возмущался нашедшими отклик в обществе интригами, часто исходившими от людей, которые желали занять места носителей немецких фамилий. По словам генерала барона Врангеля, эта травля офицеров с немецкими фамилиями, вызывая подрыв авторитета таких офицеров среди нижних чинов, могла во время войны с немцами привести к весьма печальным последствиям. 

Глава 9 
Ставка великого князя Николая Николаевича Вмешательство Ставки в дела гражданские в ущерб делам военным стало все возрастать. Корень этого зла лежал в том обстоятельстве, что, когда писалось положение о Верховном главнокомандующем на случай войны на нашем Западном фронте, предполагалось, что во главе армии будет стоять лично сам государь. При назначении Верховным главнокомандующим великого князя Николая Николаевича вопрос этот был упущен из виду, чем и воспользовался генерал Янушкевич, чтобы от имени великого князя вмешиваться в вопросы внутреннего управления. Это породило ненормальные отношения между Ставкой и верховным правлением государства: некоторые из министров, желая застраховать свое положение, ездили на поклон в Барановичи, где получали предписания, часто противоречившие высочайшим указаниям. Немалую роль играли в Ставке и журналисты, за ласковый прием платившие распространением путем прессы популярности великого князя, искусно поддерживаемой и либеральными кругами, в которых он стал сильно заискивать после пережитых им в 1905 году волнений. Сам великий князь, будучи неуравновешенным, поддавался впечатлениям минуты; никогда не имея определенного плана действий, он под влиянием многочисленных советчиков нередко отдавал, как говорят французы, ordre (приказ), contrordre (отмена) и тем создавал desordre (путаница). Особенно много жалоб поступало на его распоряжения по эвакуации царства Польского. Несмотря на неоднократные обращения по этому поводу Совета министров к штабу Верховного главнокомандующего, продолжалось полнейшее ограбление нашими отступавшими войсками мирного населения, разгром богатейших усадеб с историческими дворцами и совершенно ненужные выселения местных жителей, приводившие польский край к полному разорению и к наводнению центральных губерний России насильно эвакуируемыми из черты их оседлости евреями. 16-го августа, спустя неделю после говения государя и императрицы, Его Величество при выходе из Федоровского собора обратился ко мне с предложением сейчас зайти к нему. Когда я приехал в Александровский дворец следом за государем, он сказал, что хочет со мною поговорить, причем предложил сопровождать его во время прогулки по бабловскому парку. Прогулка эта продолжалась более часа. Государь объявил мне о своем решении вступить в командование войсками, а великого князя назначить своим наместником на Кавказе, на пост, в то время занимавшийся графом И.И. Воронцовым-Дашковым. О своем намерении Его Величество предполагал поставить графа в известность собственноручным письмом с объяснением побудивших его к тому причин. Я счел долгом обратить внимание государя на то, что и не вступая в личное командование армией, он является ее главой; а с другой стороны — на возбужденное состояние, в котором, по моим сведениям, находились общественные круги; при этом я добавил, что, командуя непосредственно армией, Его Величество невольно удалится от руководства деятельностью министров, работа которых может под различными посторонними влияниями принять совершенно нежелательное направление. Что же касалось увольнения великого князя, то я высказал взгляд, что им могут воспользоваться общественные круги для создания все возможных недоразумений. В данном случае я вполне разделял мнение ИЛ. Горемыкина, считавшего, что агитация вокруг имени великого князя Николая Николаевича являлась для левых партий одним из средств дискредитирования государя. В виде последнего довода я указал Его Величеству, что всякая неудача или крупная потеря на фронте (которые бывают при всяких военных действиях) сможет сыграть на руку левым элементам. Его Величество тем не менее упорно настаивал на своей мысли, говоря, что решение это он уже принял в самом начале войны (как и говорил мне раньше), теперь же считает нежелательным откладывать свое вступление в командование, с одной стороны, из-за неудачных действий и распоряжений великого князя на фронте, а с другой — из-за участившихся случаев его вмешательства в дела внутреннего управления. Никакими доводами не удалось ни графу Фредериксу, ни мне отговорить царя от этого решения, в правильность которого верила и государыня Александра Федоровна. 20 августа состоялось в Царском Селе, под непосредственным Его Величества председательством, заседание Совета министров, на котором государь объявил о своем намерении. Военному министру АЛ. Поливанову Его Величество поручил посетить на фронте генерала М.В. Алексеева и сообщить о назначении его начальником штаба Верховного главнокомандующего, а последнему передать письмо, в котором государь извещал его о назначении его наместником Его Величества на Кавказе. По просьбе великого князя генерал Н.Н. Янушкевич был назначен его помощником. Государь был очень рад, что великий князь обратился к нему с этой просьбой, избавлявшей его от такого начальника штаба, который своей деятельностью и вмешательством в чужие дела постоянно вызывал неудовольствие царя. Другим помощником великого князя по желанию государя был назначен князь В.Н. Орлов, уже давно примкнувший, невзирая на свою службу по императорской главной квартире, к группе лиц, занимавшихся пропагандой против императрицы Александры Федоровны. Группа эта находила большую поддержку в великом князе Николае Николаевиче.

Глава 10
Накануне отъезда государя в действующую армию Их Величества посетили собор Петропавловской крепости, где государь поклонился праху своего родителя; из крепости Их Величества поехали в домик Петра Великого приложиться к чудотворной иконе Нерукотворенного Спаса. Завтракали в этот день Их Величества у императрицы Марии Федоровны на Елагином. 22-го августа в 11 часов утра состоялось в Зимнем дворце, под председательством Его Величества, первое заседание Особого совещания. Заседание происходило в Белом зале, а представление его участников — в золотой гостиной. Государь открыл работу совещания вступительной речью: Дело, которое поручено Особому совещанию по обороне государства, — самое главное и самое теперь важное. Это — усиленное снабжение армии боевыми припасами, которого только и ждут наши доблестные войска, чтобы остановить иноплеменное нашествие и вернуть успех нашему оружию. Созванные мною законодательные учреждения твердо и без малейшего колебания дали мне тот единственный достойный России ответ, какого я ожидал от них: война до полной победы. Я не сомневаюсь, что это голос всей русской земли. Но принятое великое решение требует от нас и величайшего напряжения сил. Это стало уже общей мыслью. Но мысль эту надо скорее воплотить в дело, и к этому призвано прежде всего ваше совещание. В нем объединены для общего дружного труда и правительство, и избранники законодательных и общественных учреждений, и деятели нашей промышленности — словом, представители всей деловой России. С полным доверием предоставив вам исключительно широкие полномочия, я все время буду с глубоким вниманием следить за вашей работой и в необходимых случаях сам приму личное в ней участие. Великое дело перед нами. Сосредоточим на нем одном одушевленные усилия всей страны. Оставим на время заботы о всем прочем, хотя бы важном государственном, но не насущном для настоящей минуты. Ничто не должно отвлекать мысли, воли и сил наших от единой теперь цели: изгнать врага из наших пределов. Для этой цели мы должны прежде всего обеспечить действующим армиям и собираемым новым войскам полноту боевого снаряжения. Эта задача отныне вверена вам, господа. И я знаю, что вы вложите в ее исполнение все свои силы, всю любовь к Родине. С Богом, за дело. Во исполнение выраженной царской воли представители так называемой деловой России принялись незамедлительно за дело. Первой заботой созванных под руководством А.И. Гучкова военно-промышленных комитетов с центральным во главе было обеспечение себе одного процента стоимости всех проходивших через комитеты поставок. Вследствие этого комитеты оказались, во-первых, коммерчески заинтересованы в возможно более высокой расценке поставок, а во-вторых, создалось такое ненормальное положение, при котором, например, состоялась уплата, по распоряжению морского министра генерал-адъютанта Григоровича, военно-промышленному комитету процентного отчисления со стоимости переданного Главным артиллерийским управлением казенному Балтийскому заводу заказа военного министерства. А для отвода глаз публики центральный военно-промышленный комитет вошел с ходатайством об ассигновании 300.000 рублей на расходы по его организации. Печать, преклонявшаяся перед деятельностью военно-промышленных комитетов, почему-то не считала для себя возможным говорить правду: например, письмо начальника Главного артиллерийского управления, указывавшего осенью 1915 года на неполучение от военно-промышленных комитетов еще ни одного снаряда, не было пропущено в печати. Помимо денежной щепетильности, представители деловой России не обнаружили и большого патриотизма: забывая о своих собственных русских заводах, они стремились производить заготовления на заграничных рынках, чему наконец воспрепятствовал Совет министров. Прекрасной иллюстрацией деятельности военно-промышленных комитетов может служить бывшая у меня в руках ведомость состояния главнейших заказов центрального военно-промышленного комитета на 1 января 1916 года. Она гласит о крупных цифрах принятых через комитет заказов, давших ему огромные суммы однопроцентного отчисления, и более чем скромных цифрах выполненных поставок. Так, например, снарядов к бомбометам заказано 3.245.000, подлежало поставке 2 250 750, а сдано 96 136; мин заказано 663 400, подлежало поставке 152 221, а сдано 119 штук и т.д. А куда уходили деньги военно-промышленного комитета, осталось тайной.

Глава 11
23-го августа императорский поезд подошел к новому месту расположения Ставки Верховного главнокомандующего, названной с того дня царской Ставкой и находившейся на Днепре, в Могилеве губернском. О своем вступлении в командование армией и флотом государь император объявил нижеследующим приказом, вторая половина которого была личной редакции государя и собственноручно им написана: 
ПРИКАЗ АРМИИ И ФЛОТУ 23 августа 1915 г. 
Сего числа я принял на себя предводительствование всеми сухопутными и морскими вооруженными силами, находящимися на театре военных действий. С твердою верой в милость Божию и с непоколебимой уверенностью в конечной победе будем исполнять наш святой долг защиты Родины до конца и не посрамим земли русской. 
Николай. 

Этот приказ был первым актом по прибытии государя на Ставку, где на временной платформе проложенного для императорского поезда пути Его Величество встречали великий князь Николай Николаевич, вновь назначенный начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал М.В. Алексеев, губернатор А.И. Пильц и другие высшие чины. Во время первого же моего разговора с генералом Алексеевым я ему передал выраженное государем желание, чтобы сопровождающие Его Величество лица свиты не касались никаких дел штаба, а чины штаба по вопросам, имевшим отношение к пребыванию государя на Ставке, обращались к дворцовому коменданту, т.е. ко мне. Через два дня великий князь Николай Николаевич, передав все текущие дела государю, отбыл на Кавказ. Провожать великого князя государь поехал со всей своей свитой. Поезд был подан к военной платформе Могилевского вокзала, где собрались чины штаба и военные агенты. Великий князь при всем желании скрыть свое недовольство предстоявшим отъездом не мог замаскировать раздражения, которое высказывалось в нервном состоянии, составлявшем полную противоположность с невозмутимым спокойствием и выдержкой государя. Государь поселился в доме Могилевского губернатора. Его Величество ежедневно выходил к утреннему чаю в начале десятого часа, прочитывал за столом целую пачку поступивших в течение ночи агентских телеграмм и к 10 часам утра, в сопровождении дежурного флигель-адъютанта и меня, уходил на доклад в штаб. Доклад происходил в отдельной комнате, и присутствовали на нем начальник штаба генерал М.В. Алексеев и генерал-квартирмейстер М.С. Пустовойтенко, остававшийся только в первую половину доклада, пока речь шла о действиях и перемещениях войск.

Глава 12
Во время пребывания государя на Ставке императрица оставалась в Царском Селе и часто принимала с докладом И.Л. Горемыкина как председательница верховного Совета, делами которого она очень интересовалась. Газетная придворная хроника каждый раз доводила до сведения публики о выезде в Царское Село с докладом Ее Величеству председателя Совета министров ИЛ. Горемыкина, но никогда не указывала на то, что Горемыкин ездил к государыне с докладами по верховному Совету как его председатель. На этой почве росли слухи, что в отсутствие государя доклады по государственным делам принимает Ее Величество. Когда ИЛ. Горемыкин приехал на Ставку, я обратил его внимание на зловредность подобных газетных сообщений, на что он мне спокойно ответил: Пустяки... не стоит обращать внимания. При всем моем уважении к Горемыкину как мудрому государственному деятелю, искренно преданному царю, я в данном случае его взгляда не разделял: в то время проявлялась такая расшатанность общественной нравственности, что самой малейшей клеветы было достаточно для возбуждения умов. Про этот период можно было сказать словами французского философа Жюля Симона: Духовный мир имеет такие же эпидемии, как и физический. Не только в тылу, но даже в войсках фронта начало заметно проявляться брожение, охватывавшее, с одной стороны, мало усвоивших себе военный дух прапорщиков, окончивших ускоренные курсы военных училищ, а с другой стороны, распространявшееся даже на офицеров генерального штаба, из которых многие в то время уже были двуличными подданными царя. Летом 1915 года стали выявляться симптомы массового гипноза, постепенно овладевавшего людьми; из штабов фронта стали исходить пускавшиеся какими-то безответственными анонимными личностями слухи о том, что императрица служит главной причиной всех наших неурядиц, что ей, как урожденной немецкой принцессе, ближе интересы Германии, чем России, и что она искренно радуется всякому успеху германского оружия. Вырабатывалось даже несколько планов спасения Родины: одни видели исход в заточении государыни в монастырь и аресте Распутина, якобы занимающегося шпионажем в пользу Германии; другие считали необходимым выслать государыню за границу. Амбициозные политиканы искали для совершения переворота подходящих начальников отдельных частей; не обходилось дело и без титулованных приверженцев революции, имевших непосредственные сношения с замышлявшими дворцовый переворот. Лично я подобных слухов не доводил до сведения Его Величества, не считая возможным их осуществление; но знаю, что эти разговоры стали известны и государю, и государыне. По доходившим до меня донесениям, немало всевозможных толков на подобные темы было и среди членов Государственной думы, собиравшихся у М.В. Родзянко на частные собеседования представителей некоторых думских фракций по вопросам, вызванным переживаемым моментом. По другим данным, в Москве под председательством князя Г.Е. Львова земгор (земский городской союз) начал свои крамольные тайные совещания на предмет спасения Родины путем переворота. На них поднимался вопрос о высылке государя с семьей за границу, выработке нового строя государственного управления и венчании на царство Николая III, в то время популярного Верховного главнокомандующего. Страсти до того затуманивали головы этих самозванных спасителей Отечества, что они совершенно забывали, какую трудную и упорную борьбу с внешним врагом ведет Россия и как необходима для достижения победного конца спокойная и напряженная работа всех слоев народонаселения. Пребывание государя на Ставке с наследником.

Глава 13
До последних чисел сентября государь император безвыездно оставался на царской Ставке, так как в это время совершалась весьма сложная Вильно-Молодечненская операция; составляя крупный эпизод великой войны, она почти три недели держала в боевом огне все северное крыло наших сил. Операция эта во всех исходивших от Ставки распоряжениях была совершена при личном участии самого Верховного главнокомандующего государя императора. Путем весьма сложных перегруппировок наши войска оказали решительное сопротивление продвижению германские армий. В последних числах сентября на фронте началось затишье, которым государь воспользовался, чтобы проехать в Царское Село, откуда вновь выехал 1 октября в действующую армию, и на этот раз в сопровождении наследника цесаревича. 2-го октября Его Величество сделал в Режице первый смотр войскам после вступления своего в верховное водительство армией. Следуя с весьма серьезным выражением за государем шаг за шагом, Алексей Николаевич сиял от восторга. По прибытии в Могилев Его Величество, к большому удовольствию наследника, приказал поставить его кровать в своей спальной. Алексей Николаевич вставал на полчаса раньше государя и аккуратно приходил каждый день меня будить в мою комнату, которую посещал несколько раз в течение дня для учинения всевозможных шалостей. Выпив утром в столовой кофе немного раньше государя, наследник цесаревич начинал свои занятия. Преподавателями его были П.В. Петров, П.А. Жильяр и мистер Гибс. Так как ни один из них не считал себя компетентным по арифметике, предмет этот предложили мне взять на себя. 
Завтракал Алексей Николаевич за общим столом, сидя по левую руку государя. После дневной прогулки с Его Величеством наследнику подавался отдельно в 6 часов обед, на который он почти ежедневно приглашал меня. Между своим обедом и сном он появлялся среди приглашенных к высочайшему столу, причем держал себя совершенно непринужденно. Благодаря необыкновенной простоте и сердечности в обращении Алексей Николаевич привлекал к себе все сердца как своей внешней, так и духовной красотой; его ясный открытый взгляд, во всем проявляемая решительность, приятный звонкий голос — вызывали во всех, его видевших, чувство глубочайшей симпатии. Прислуга дворца принимала в шалостях Алексея Николаевича живейшее участие. Однажды, вернувшись после обеда в свою комнату, я нашел свой письменный стол обращенным в пирамиду серебра: оказалось, что наследник, при содействии дворцовых служащих, перенес из буфетного шкафа имевшееся там серебро, причем бывшие на столе предметы оставались на своих местах. Увидел я это только около 9 часов, когда наследник уже раздевался, чтобы ложиться спать. Немедленно попросил я дядьку — Деревенько — передать Его Высочеству мою благодарность за подаренное серебро, на что последовал ответ, что серебро вовсе не подарено, а что нужно его вернуть — иначе он будет жаловаться. Тогда я на клочке бумаги написал, что подарков под угрозою отнимать нельзя. На обороте той же бумаги было рукой наследника синим карандашом написано: Это не подарок. Записку мне принес дядька Деревенько с объяснением, что Алексей Николаевич очень волнуется. Чтобы не волновать на сон грядущий цесаревича, я просил ему передать, что в этот раз серебро будет возвращено, а в следующий — снесенные ко мне в комнату вещи возврату подлежать не будут... Отношения мои с наследником были в высшей степени сердечные. Для меня самого составляло громаднейшее наслаждение доставить ему какое бы то ни было удовольствие. Осенью 1916 года, во время пребывания государя в Могилеве, доктор запретил мне много ходить, а потому при ежедневных высочайших выездах на прогулку я оставался с наследником. Он очень любил игру в разбойники, все участники которой должны были прятаться в лесу и стрелять из пугачей, постоянно портившихся к великому огорчению Алексея Николаевича. В последнее Рождество я послал наследнику в сочельник маленькую елку, на которую навесил 12 пугачей и 24 коробки с патронами. Привязано это все было национальными трехцветными лентами, придававшими очень оригинальный вид елке, на которой, кроме пугачей и патронов, ничего больше и не было. Восторгу Алексея Николаевича не было предела. Он мне стал объяснять, какие реформы будут введены в игру благодаря такому сильному обогащению его арсенала. Но не суждено мне было больше видеть наследника цесаревича в окрестностях Могилева.

Глава 14
Пробыв около десяти дней на Ставке, государь проследовал в Бердичев для посещения фронта генерала Иванова. В эту поездку Его Величество с наследником, при очень небольшом числе сопровождавших, посетил передовой перевязочный пункт на станции Клевань, после чего около Богдановки произвел смотр войскам армии генерала Щербачева, расположенным в 20 верстах от станции. На обратном пути мотор, в котором я непосредственно следовал за государем, испортился. Произошла невольная остановка, отделившая нас от поезда царских моторов. По исправлении машины мы направились в Богдановку, где узнали, что Его Величество еще не прибыл. Каково было наше изумление, когда мы, стоя у императорского поезда, увидали всю вереницу огней царских моторов, змейкой пробегавших по вершинам окрестных холмов на расстоянии не менее 10 верст. Немного времени спустя мне по аппарату сообщили со станции Волочиск о прибытии туда государя с наследником. Императорский поезд был немедленно направлен на станцию Волочиск, где я застал государя и наследника пьющими кофе на питательном пункте княгини Волконской. Они были в самом веселом расположении духа. На свой вопрос государю, как он сюда приехал и почему изменил маршрут следования, я получил ответ, что должен спросить об этом офицера генерального штаба, который указывал путь и, вероятно, заблудился. Но государь нисколько не жалел о происшедшем благодаря хорошему сердечному приему, встреченному им на этой неожиданной остановке. Из Волочиска государь вернулся на царскую Ставку, куда 15 октября в первый раз прибыла государыня императрица с великими княжнами. Государыня оставалась на жительстве в императорском поезде; на завтраки она с великими княжнами приезжала во дворец, а днем принимала участие в прогулках государя с лицами свиты; обеды же бывали в поезде в семейном кругу. Вечером государь возвращался во дворец. Пребывание государя на Юго-Западном фронте вблизи передовых линий и посещение станции Клевань вызвали у чинов армии восторг и удивление, так как пункты, посещенные Его Величеством, находились в сфере обстрела противником. В ответ на зародившееся у чинов Юго-Западного фронта желание 21 октября состоялось постановление Георгиевской думы: Георгиевская дума Юго-Западного фронта в заседании 21 октября 1915 года сочла своим священным долгом иметь суждение о высоком значении изложенного в телеграмме верховной Ставки от 16 октября сего года события посещения 12 и 13 октября Его Императорским Величеством и наследником цесаревичем Юго-Западного фронта, при сем Георгиевская дума усмотрела: что присутствие государя императора на передовых позициях вдохновило войска на новые геройские подвиги и дало им великую силу духа; что, изъявив желание посетить воинскую часть, находящуюся на боевой линии, и приведя таковое в исполнение, Его Императорское Величество явил пример истинной воинской доблести и самоотвержения; что, пребывая в местах, неоднократно обстреливаемых неприятельскою артиллерией, государь император явно подвергал опасности свою драгоценную жизнь и пренебрегал опасностью в великодушном желании выразить лично войскам свою монаршую благодарность, привет и пожелания дальнейшей боевой славы. На основании вышеизложенного Георгиевская дума Юго-Западного фронта единогласно постановляет: повергнуть через старейшего георгиевского кавалера генерал-адъютанта Н.И. Иванова к стопам государя императора всеподданнейшую просьбу: Оказать обожающим державного вождя войскам великую милость и радость, соизволив возложить на себя орден св. великомученика и победоносца Георгия IV степени, на основании ст. 7-й статута.

Ввиду того что генерал-адъютант Иванов не мог отлучиться от вверенного ему фронта, поднесение Георгиевского креста Его Величеству было возложено на свиты генерала князя Барятинского, члена Георгиевской думы; состоялось оно 25 октября в Александровском дворце. 22 октября мне пришлось вступить в должность председателя вновь учрежденного Всероссийского общества здравниц в память войны 1914 и 1915 годов. Государыня императрица Александра Федоровна приняла общество под свое августейшее покровительство. В день открытия действий общества в высочайшем рескрипте на имя государыни императрицы были выражены пожелания успехов в деле достижения организации призрения жертв войны, нуждавшихся в продолжительном лечении. Государь при образовании общества передал капитал в 600 тысяч рублей, образовавшийся из сумм, поднесенных в личное Его Величества распоряжение разными общественными организациями на нужды войны, а Ее Величество передала в собственность и управление общества две уже функционировавшие здравницы ее имени: одну в Массандре, на Южном берегу Крыма, а другую в Железноводске. На первое общее собрание в круглом зале Александровского дворца были приглашены все вступившие членами, преимущественно врачи. Собрание состоялось под председательством августейшей покровительницы общества. Мне пришлось ознакомить присутствовавших с произведенными подготовительными работами. На этом же собрании состоялось избрание членов правления. Самым деятельным из вице-председателей был профессор В.Н. Сиротинин, много трудов положивший на это дело. Когда мне приходилось, как председателю общества, докладывать дела Ее Величеству, меня всегда удивляли ее верные взгляды на практическую сторону жизни. Искренне желая принести пользу страждущему человечеству и относясь ко всякой работе в высшей степени добросовестно, императрица хотела и в других видеть такое же отношение к принятым на себя обязательствам; может быть, потому она и высказывала иногда свои мнения довольно резко, чем невольно возбуждала неудовольствие некоторых с нею работавших лиц, находивших, что императрица недостаточно любезна и мало ценит их труды. В благотворительной своей деятельности государыня была совершенно неутомима; ее инициативе обязан своим возникновением целый ряд полезных учреждений: Дом материнства, Школа нянь, Школа народного искусства,несколько санаториев для туберкулезных на Южном берегу Крыма, дома для рабочих, клинический повивальнин. институт и т.д. Кроме широкой деятельности императрицы по оказанию содействия к облегчению участи больных и раненых воинов в минувшую войну заботы ее были также направлены на поддержку семей как погибших, так и сражавшихся на полях брани.

Глава 15
В октябре графом А.К. Бенкендорфом была в Лондоне подписана новая декларация, по которой пять союзных держав приняли на себя обязательство не подписывать отдельного мира; текст этой декларации был выработан Антантою, опасавшейся заключения Россией сепаратного мира. В конце месяца государь в сопровождении наследника цесаревича вернулся на Ставку через Ревель, Ригу, Витебск. В Ревеле состоялось высочайшее посещение наших морских сил Балтийского флота и подводных лодок английского флота, два командира которых — Гутхорт и Кроми — удостоились награждения Георгиевскими крестами. (Последний, совершивший много боевых подвигов в Балтийском море, к сожалению, не вернулся после войны на родину, так как был убит в Петрограде большевиками в помещении английского посольства). Отправившись в ноябре в десятидневную поездку для посещения Южного фронта, Его Величество побывал в Рени, на границе Румынии, на левом берегу Дуная. Организация и оборона этого места была возложена на флигель-адъютанта М.М. Веселкина, доставлявшего по Дунаю на пароходах и баржах посылавшиеся сербам запасы до того момента, когда болгары выступили против России. 20 декабря государь, невзирая на предупреждения и протесты местного начальства, прошел на наблюдательный артиллерийский пункт, расположенный у окраины густого соснового бора вблизи окопов Киевского гренадерского полка. Пребывание в этой местности было настолько опасно, что, дабы не привлечь внимания неприятеля, окопы которого были поблизости расположены, Его Величество был сопровождаем только генерал-адъютантами Эвертом и Куропаткиным и двумя артиллеристами. 31-го декабря 1915 года, в 12 часов ночи, протопресвитер Шавельский служил в высочайшем присутствии молебен в церкви Ставки; а на следующий день в зале дворца состоялись новогодние поздравления, принесенные государю императору чинами штаба. Перед отъездом со Ставки министр двора граф Фредерикс доложил государю о желательности, по его мнению, высочайшего посещения наших законодательных палат, дабы показать восседавшим в них представителям народа доброжелательное к ним отношение со стороны царя. Этот доклад министра двора вызвал такое изумление со стороны либерально настроенных министров, в особенности С.Д. Сазонова, что благодаря их болтливости и обнаружилось, кто был инициатором этой мысли. Вернувшись со Ставки к 9 февраля, дню открытия сессий Государственной думы и Государственного совета, государь посетил обе эти палаты в сопровождении вновь назначенного председателя Совета министров Б.В. Штюрмера. 
В Екатерининском зале Таврического дворца собрались послы союзных держав и члены Государственной думы, приветствовавшие Его Величество восторженными криками ура. После молебствия по случаю взятия доблестными нашими кавказскими войсками Эрзерума государь сказал: 
Мне отрадно было вместе с вами вознести Господу Богу благодарственные молитвы за дарованную им нашей дорогой России и нашей доблестной армии на Кавказе славную победу. Счастлив также находиться посреди вас и посреди верного моего народа, представителями которого вы здесь являетесь. Призывая благословение Божие на предстоящие вам труды, в особенности в такую тяжелую годину, твердо верую, что все вы и каждый из вас внесет в основу ответственной перед Родиной и мною работы весь свой опыт, все свое знание местных условий и всю свою горячую любовь к нашему Отечеству, руководствуясь исключительно ею в трудах своих. Любовь эта всегда будет помогать вам и служить путеводной звездой в исполнении вами долга перед Родиной и мною. От всей души желаю Государственной думе плодотворных трудов и всякого успеха. 

Члены Думы и присутствовавшая публика ответили на речь царя громовым ура. Настроение собравшихся казалось вполне благожелательным. Государь обошел многие помещения, приветливо со всеми разговаривал, благодарил депутатов за прием и отбыл на автомобиле, оставив прибывшего с ним брата — великого князя Михаила Александровича, пожелавшего присутствовать на имевшем состояться заседании Государственной думы. В этот же день вечером государь посетил Государственный совет в Мариинском дворце, где для встречи Его Величества собрались только члены совета, принявшие царя без шумных оваций, но в высшей степени сердечно.

Глава 16
Осенью в Москве состоялся съезд земских и городских деятелей для обсуждения вопросов, связанных с работой благотворительных организаций на фронте. Официально эти организации осуществляли заботу о больных и раненых воинах, главным образом в тылу армии. Возникли они явочным порядком, черпая вначале средства из ассигнований земских и городских учреждений и добровольных пожертвований. В скором времени благодаря неограниченному кредиту, испрошенному для них у государя великим князем Николаем Николаевичем, они стали работать почти исключительно на средства казенных ассигнований. Оба союза слились для дружной работы по переустройству общественной жизни. Земский и городской союзы были поставлены в совершенно обособленное среди других общественных учреждений положение, что неоднократно останавливало на себе внимание правительства, усматривавшего, что деятельность их идет по пути, угрожающему государственному порядку. Так как городскому и земскому союзам не удалось привлечь сколько-нибудь крупных общественных и частных средств, они, все время развивая и расширяя свои организации, вынуждали правительство увеличивать выдаваемые им суммы, необходимые для поддержания созданных полезных учреждений. Это вынужденное вспоможение земгору из сумм государственного казначейства выразилось к концу 1914 года в цифре 43 миллиона рублей и, возрастая ежегодно, достигло ассигнования на первое полугодие 1917 года одному только Всероссийскому союзу городов цифры 65 786 895 рублей. Большую часть работников в этих союзах составляли лица, уклонявшиеся от службы в действующей армии. Строевые офицеры называли тружеников, занимавшихся призрением больных и раненых, земгусарами,а руководивших различными работами в тылу — гидроуланами. Сестры в этих организациях в отличие от настоящих сестер, состоявших при Красном Кресте, именовались сестрами-утешительницами. Появлялся этот персонал на фронте обыкновенно в автомобилях, прозванных сестровозами. Занимались работники земского и городского союзов, между прочим, и антиправительственной пропагандой среди солдат и офицеров фронта, пользуясь для этого своими лазаретами, поездами, питательными пунктами, банями, прачечными и другими созданными ими учреждениями. Пропагандисты раздували каждый промах военного управления, приписывая его высшему начальству с генералом Сухомлиновым во главе. Немало потрудились они и над расшатыванием престола, подчеркивая немецкое происхождение императрицы и распространяя небылицы об ее отношении к Распутину. Темы для пропаганды давались общественными деятелями, которых инспирировали ораторы Государственной думы и литераторы — сотрудники целого ряда в то время разрешенных еврейских газет и журналов (Евреи и война, Русский еврей, Евреи и Россия и т.д.). Восхваляя культурность и трезвость еврейского народа, эти литераторы сильно нападали на неугодных им государственных деятелей вроде министра внутренних дел Н.А. Маклакова, которого называли проводником идей крайней реакции; о заместителе же его, князе Щербатове, неблагожелательных отзывов не встречалось, вероятно благодаря успешно им проведенному в Совете министров 4 августа 1915 года доклада о том, что ввиду чрезвычайных обстоятельств военного времени, вызывающих оставление еврейским населением пограничной полосы, испрашивается разрешение евреям на жительство в городских поселениях вне черты их общей оседлости, за исключением столиц и местностей, находящихся в ведении министра императорского двора и военного. Немедленно введенное в жизнь это правило дало в скором времени евреям возможность беспрепятственно распространяться по всем углам матушки-России. По стопам представителей народа в Государственной думе шли и гласные городских дум, своими постановлениями вызвавшие со стороны государя императора, в одной из его резолюций, следующее напоминание: Благодарю за верноподданнические чувства и выражаю уверенность, что петроградское общественное управление, не отвлекаясь вопросами общегосударственной политики, приложит все силы к служению мне и Родине живою работой на пользу населения столицы в настоящее, тяжелое для нее время. К сожалению, мало думали общественные деятели о служении царю и Родине: их исключительной заботой было возможно большее распространение произносимых с кафедры Государственной думы речей. Редактор Русских ведомостей профессор Московского университета Мануйлов обратился к председателю Государственной думы М.В. Родзянко с жалобой на военную цензуру, которой согласно установленным на время войны цензурным правилам должны были подвергаться как сообщения частных корреспондентов, так и подлинные думские речи. По-видимому, Мануйлову хотелось при содействии Родзянко добиться свободного доступа на фронт и в тыл нашей армии зажигательных речей, произносимых его единомышленниками.

Глава 17
Как ни грустно в этом сознаться, но нельзя отнять у многих профессоров права на занятие одного из видных мест в истории разрушения Отечества. Преподнося молодежи готовые европейские идеи — социализм, либерализм, они постепенно доходили и до революции, под которой подразумевалось уничтожение всего русского, начиная с семьи. Создавая свою популярность путем подделывания под слушателей, профессора развивали в них дух протеста против всего исходившего от властей; особенную антипатию проявлял педагогический персонал по адресу военных, внушая мысль, что для молодого человека позорно вступать по окончании курса в ряды войск. Вред такой работы заключался в том, что кончившие высшие учебные заведения студенты составляли кадры учителей средних учебных заведений, а из последних выходили оппозиционно настроенные народные учителя, которые, будучи менее развитыми, принимали на веру многое из того, в чем не отдавали себе отчета, и с таким багажом шли просвещать крестьянскую среду, давая ей, при полном отсутствии воспитания, очень мало образования; эти наставники совершенно не думали о том, чем заменить ими же подрываемые у крестьян нравственные и религиозные основы. Продуктом такой неправильной постановки образования явилась так называемая русская интеллигенция, которую К. П. Победоносцев в разговоре с министром внутренних дел Плеве определил следующими словами: Интеллигенция — часть русского общества, восторженно воспринимающая всякую идею, всякий факт, даже слух, направленный к дискредитированию государственной власти; ко всему же остальному в жизни страны она равнодушна. Смотря на вопросы воспитания и дисциплины как на лишний балласт, люди науки в то же время поощряли стремление зеленой молодежи принимать участие в политической жизни государства, причем принадлежность учащихся к левым политическим партиям составляла в глазах либеральных наставников профессоров не минус, а большой плюс. В газете Русь от 27 января 1905 года помещена записка 342 ученых, к которым позднее присоединилось еще около 30. Польщенные хвалебными гимнами, воспеваемыми им еврейской прессою, эти ученые приходят к выводу, что академическая свобода несовместима с современным строем в России; присоединяясь к резолюции земских деятелей и заявлениям московской Городской думы, они высказываются за политическую свободу и за привлечение свободно выбранных от народа представителей для осуществления законодательства. В газетах Наши дни и Русь было помещено возражение президента Академии наук великого князя Константина Константиновича, в котором он, между прочим, говорит: Вместо забот о привлечении свободно избранных представителей всего народа к осуществлению законодательной власти и к контролю над действиями администрации деятели ученых и учебных учреждений хорошо бы сделали, если бы позаботились о скором и святом исполнении своего высокого и ответственного учебного долга. Всем известны результаты влияния таких ученых на пылкую молодежь, почему-то обыкновенно возглавляемую евреями. Менее владевшая собою, чем ее руководители, молодежь эта принимала активное участие в нарушении законного государственного порядка, за что подвергалась лишению свободы в виде арестов и ссылок. Мероприятия правительства против распространения революционной заразы истолковывались либеральными кругами как недопустимое в культурном государстве насилие над личностью, а на высылаемых или эмигрировавших бунтарей смотрели как на мучеников и жертв произвола деспотической власти. По миновании срока ссылки, а иногда и во избежание ее эти герои пополняли кадры революционной эмиграции, излюбленным местопребыванием которой была Швейцария. Одним из виднейших борцов за свободу Родины был бывший фельдфебель Пажеского корпуса, камер-паж императора Александра II князь П. Кропоткин, который, окончив в Швейцарии свое высшее анархическое образование, переехал в Англию, где своеобразно проявлял свой интерес к Родине: когда наш царь должен был прибыть в Англию для ответного визита королю, князь Кропоткин настолько возбудил английские рабочие партии, что они устроили демонстрацию против приезда нашего царя и англичанам пришлось принимать меры к успокоению своих рабочих. В своих Записках революционера князь Кропоткин дает совершенно ясное указание, под чьим руководством развивалась за границей наша русская молодежь. Благодаря его искренности можно составить точное представление, кто обрабатывал в Швейцарии главарей нашего революционного движения: центром интернационала была Женева; женевские секции собирались в огромном масонском храме Temple Unique. Во время больших митингов просторный зал вмещал более двух тысяч человек, что служит показателем количества жаждавшей просвещения молодежи. Французские эмигранты-коммунары учили даром работников, слушавших курсы истории, физики, механики и пр. Уделялось время и участию в комитетах и секциях, заседавших по вечерам в боковых комнатах этого храма науки. Как главнонаблюдающий за физическим развитием народонаселения России, я невольно близко познакомился с бытом учебных заведений и психологией как обучающих, так и учащихся. Впечатление от этого знакомства было далеко не то, которое я получил в одной из берлинских университетских клиник, где из-за операции пробыл после революции несколько месяцев. Однажды среди приходящих больных оказался старик с очень сложной болезнью. Было доложено директору клиники. Профессор собрал своих ассистентов. Когда все ознакомились с больным, профессор предложил высказать, начиная с младшего, суждения как о болезни, так и о способах ее излечения. Выслушав их мнения, профессор начал говорить сам. Когда один из присутствовавших молодых врачей позволил себе возразить ему, в ответ послышалось громогласное: Ruhe! Ich spreche! (Молчать! Я говорю!)

Глава 18
2-го марта, при следовании императорского поезда по Николаевской железной дороге, после прохода шедшего впереди свитского, лопнул на 140-й версте наружный рельс пути, по которому шел императорский поезд. Поезд был вовремя остановлен исключительно благодаря примерному отношению к своим обязанностям путевого сторожа Павла Орлова. Выйдя на путь, я лично убедился в том, как велика была опасность, угрожавшая императорскому поезду, если бы он не был вовремя остановлен. Сторож был награжден, рельс укреплен и поезд тихим ходом проведен через опасное место. На несчастье России, ровно через год примеру Павла Орлова не последовали люди, занимавшие гораздо более ответственные государственные посты, чем должность путевого сторожа. Вместо того чтобы облегчить царю сложную задачу управления страной в такие тяжелые годины, его верноподданные направляли свою энергию на внесение разрухи и возбуждение умов путем возведения заведомо ложных обвинений на близких престолу лиц. На Фоминой неделе врагам В.А. Сухомлинова удалось добиться его ареста и предания суду. Государь согласился на производство следствия, хотя продолжал верить в невиновность Сухомлинова и не изменял своих чувств к нему. Не желая пользоваться своим положением, он сделал эту уступку общественному мнению, не допуская мысли, что под личиной законности скрывалось стремление закидать грязью министра государя. Меньше года пробыл на своем посту заместитель В.А. Сухомлинова генерал А.А. Поливанов, немало содействовавший гибели своего предшественника: в угоду возглавляемым Гучковым будирующим россиянам он, в бытность свою военным министром, старательно подбирал данные, которые могли бы служить для обвинения генерал-адъютанта В.А. Сухомлинова. Что касается меня лично, то причина такого отношения Поливанова к Сухомлинову была мне совершенно ясна: через несколько дней по его вступлении в должность военного министра один из негласных моих сотрудников принес мне случайно попавшуюся ему в руки собственноручную записку Поливанова на почтовом листе маленького формата; на нем стояли 14 намеченных им пунктов. В девятом или одиннадцатом (точно не помню) указывалось на необходимость устранения от должности дворцового коменданта генерала Воейкова как лица, представлявшего помеху на пути прогресса. Остальные пункты вполне совпадали с требованиями общественных кругов, составлявших оппозицию правительству. Записку эту я представил при докладе государю. Он ее прочел, видимо удивился, посмотрел на меня и сказал: Интересный документ. Вы его сохраните. К сожалению, документ этот исчез при ограблении моего письменного стола в первых числах марта 1917 года.

Глава 19
В апреле в Петроград прибыли наши республиканские друзья — Вивиани и Альберт Тома, восторженно встреченные общественными деятелями. 22 апреля они посетили Ставку и были приглашены государем к обеду. За царским столом сидели они довольно развязно. Государь был с ними очень любезен. После их отъезда Его Величество сказал, что во время своего пребывания в России они сильно увлеклись в своих требованиях: например, предложили послать на Западный фронт для облегчения Франции борьбы с Германией, чуть ли не полумиллионную русскую армию; проявив большой интерес к польским делам, они указали на необходимость дарования польскому народу целого ряда льгот и т.п. Эти два делегата французского правительства ездили по России, появлялись на заводах, во всевозможных комиссиях, комитетах, союзах, думских заседаниях; завтракали, обедали с общественными деятелями и везде были принимаемы с распростертыми объятиями... Кого же, спрашивается, принимали? Тех, кто принадлежал к группе социалистов-антимилитаристов и преследовал цели, ничего общего с войной не имевшие; тех, кто находился в контакте с социалистами всего мира, в том числе с немецкими, с которыми и во время войны не прекращали отношений; принимали людей, подлым образом вводивших через своих клевретов в наши министерства шпионов, докладывавших им обо всем у нас творившемся. Пребывание Вивиани и Тома в России много содействовало постепенному переходу наших оппозиционных кругов в революционные.

6 мая Ее Величество с наследником и четырьмя великими княжнами прибыли на Ставку, чтобы провести с государем день его рождения. 8 мая, при проезде царской семьи в Севастополь, в Киев на вокзал приехала императрица Мария Федоровна. В то время она уже покинула Аничков дворец и переселилась на жительство в Киев; но переезд не изменил атмосферы окружения императрицы: среди лиц ее двора одной из главных тем разговоров продолжала быть критика на императрицу Александру Федоровну, каждый поступок которой строго осуждался не только в своем кругу, но и в присутствии лиц местного общества, что давало обильную пищу думским оппозиционным кругам, жаждавшим подобных сенсаций. Из Севастополя императрица вернулась в Царское Село, а государь с наследником — на Ставку.

Глава 20
22-го августа на царской Ставке, накануне годовщины принятия государем непосредственного командования армией и флотом, Его Величество осчастливил генерала М.В. Алексеева следующим рескриптом: Благодарю вас, дорогой Михаил Васильевич, от глубины души за неутомимо усердные и многополезные труды ваши. Высоко ценя службу вашу, молю Бога даровать вам впредь силы и здоровья до конца выдержать тяготу возложенной на вас ответственной работы. Сердечно вас любящий и уважающий Николай. Начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал М.В. Алексеев объявил высочайший рескрипт в приказе по штабу, добавив: Бесконечно счастлив объявить высокомилостивые слова государя императора, в глубоком сознании, что они одинаково относятся ко всем моим сотрудникам. Проникнемся этими словами и с горячей верою в Бога, с глубокой преданностью нашему державному вождю, с прежней энергией будем работать и впредь на пользу государю, Родине и нашей доблестной армии, выполняя честно и по мере нашего разумения предначертания нашего великого государя. Так писал ближайший сотрудник государя по делам защиты Родины от наступавшего внешнего врага, а в то же время находил допустимым выказывать свое нерасположение к императрице демонстративными отказами от приглашений к высочайшему столу в дни пребывания государыни в Могилеве. Поведение начальника штаба в тоне общественной оппозиции весьма нравилось его подчиненным, в то время уже находившимся в постоянном контакте с главарями земского городского союза. Один из офицеров штаба даже не постеснялся открыто высказать, что не раскаивается в том, что его образ мыслей не подходит к носимому им мундиру. По-видимому, такое направление офицеров штаба не только не осуждалось окружающими, но многим даже импонировало: мне был дан добрый совет одним из лиц свиты не показывать чинам штаба моих истинных чувств к ним, так как (добавил он) еще неизвестно, что нас ожидает впереди. Вдохновителем по внедрению революционного духа в штабах и руководящих военных сферах был А.И. Гучков, который, в бытность свою председателем Государственной думы второго созыва, при каждом удобном случае старался дискредитировать царя и даже принимал участие в подпольной работе. Взгляды Гучкова ни для кого не составляли секрета: еще в 1908 году он с восторгом отзывался о работе младотурок и находил необходимым исправить ошибку борцов за свободу в 1905 году, не обративших перед задуманным движением достаточного внимания на армию, верность которой в то время не удалось поколебать. Личность А.И. Гучкова внушала настолько мало доверия департаменту полиции, что за ним было установлено наблюдение, от которого он освободился благодаря товарищу министра внутренних дел В.Ф. Джунковскому. Генерал Джунковский отдал распоряжение о прекращении наблюдений не только за Гучковым и ему подобными лицами, но также и за пропагандой в войсках; последнее мотивировал он нежеланием оскорбить военное начальство недоверием к его умению охранять внутренний порядок в частях. Одним из обстоятельств, содействовавших подрыву престижа Их Величеств в среде штабных офицеров Ставки, послужило, между прочим, и следующее: за время длительного пребывания государя, на Ставке некоторые из особ свиты, считавшие необходимым позаботиться о своей общественной карьере, стали в присутствии чинов штаба, с которыми ближе познакомились, критиковать императрицу, рассказывать всякие небылицы про Распутина. Ввиду того что люди, при которых это все говорилось, были совсем другого круга и не знали подноготной придворной жизни, они не могли в этих россказнях разбираться и принимали все за чистую монету, вероятно и не подозревая, что нелепая молва часто исходила из уст царедворцев, которые не могли не знать правды, а позволяли себе такие вещи единственно из боязни прослыть реакционерами. В это сумасбродное время считалось совершенно недопустимым заявлять, что лживые слухи касательно правящих сфер распространяются умышленно и что они ничего общего с действительностью не имеют. Полной сумбурностью отличалась и пресса. Одни газеты писали, что самое сердечное радушие, самое искреннее чувство бесконечной любви и преданности окружали Их Величества. В статье Годовщина предводительствования государем императором армией и флотом обзор заканчивается таким пожеланием: Да вплетутся новые лавры в их покрытые давнею славой победные венцы. Но параллельно можно было прочесть и заметки такого характера: Необходимо дать возможность развернуть дремлющие силы. Хочется твердо верить, что наше Отечество без потрясений закономерным путем совершит мирную революцию, благодаря которой станет легче жить, и мы избавимся от иноземной экономической кабалы. Писал это бывший начальник канцелярии министерства императорского двора B.C. Кривенко.

Глава 21
Лето государь провел на Ставке почти безвыездно. Наследник цесаревич все время был с ним. Однажды, в разговоре о животных, я рассказал Алексею Николаевичу об имевшейся у меня в имении породе кошек, представлявших из себя помесь куницы с домашней кошкой и напоминавших сиамских. Они были очень красивы: шоколадного цвета, с голубыми глазами и с лапами, не обладавшими неприятным свойством выпускать когти. Наследник попросил привезти ему такую кошку. Поехал я как-то на несколько дней в имение. По возвращении застал Алексея Николаевича, ожидающего меня в моей комнате, с вопросом: А где же кошка? В этот раз я ее не привез. Наследник был страшно разочарован и даже заподозрил меня в обмане. В следующую поездку, встреченный наследником при возвращении опять в моей комнате, я ему вручил корзинку-домик, внутри которого находился кот. Восторгам не было конца. Сейчас же было написано сестрам письмо с извещением о прибытии кота, что и у них вызвало желание завести себе такого же. Дело это было поручено мне. Условия были поставлены следующие: кошка должна быть рыжая, иметь такую же шерсть, как у их любимого кота на яхте Штандарт, от которого они надеялись получить потомство, не подозревая его равнодушия к кошкам. Была куплена в деревне и отправлена в Царское Село кошечка, подходившая под все условия. Великие княжны были страшно довольны и назвали ее Зубровкой. Наследник расставался со своим котом только на время прогулок из боязни его потерять; в остальное же время он его постоянно брал с собой вместе с любимой собакой по кличке Джой, породы спаниель, и приходил иногда во время высочайших обедов, держа его на руках, чем приводил в ужас людей, боявшихся кошек. Государыня с великими княжнами время от времени навещала Его Величество на Ставке, оставаясь на жительстве в своем поезде. Их приезд вносил разнообразие в монотонную жизнь Ставки, где ежедневно за завтраками и обедами появлялись кроме постоянных приглашенных особ свиты и военных агентов еще и офицерские чины Ставки, получавшие приглашение по установленной очереди. Заболев в конце августа довольно серьезно, я просил государя об увольнении от должности — из боязни, что по состоянию здоровья не буду способен нести мою ответственную службу. В ответ на это государь предложил мне поехать в отпуск в мое пензенское имение, но на увольнение согласия не дал. Императрица, бывшая в то время на Ставке, также настаивала на отказе в моем ходатайстве.

Глава 22
Пробыв около месяца в деревне, я по возвращении на Ставку увидал нового министра внутренних дел АД. Протопопова, с которым познакомился в зале дворца, когда мы ожидали высочайшего выхода к столу. Он попросил у меня разрешения зайти ко мне. Государь принимал его с докладом после обеда, а затем, уже в одиннадцатом часу вечера, Протопопов пришел ко мне и просидел до 3 часов утра. Эта первая беседа с ним произвела на меня очень странное впечатление. На следующее утро, когда я имел случай высказать государю свое удивление по поводу назначения такого человека на столь ответственный пост, Его Величество мне объяснил, что было три причины, побудившие его остановить свой выбор на Протопопове: во-первых, троекратная просьба о назначении его министром со стороны председателя Государственной думы М.В. Родзянко; во-вторых, король английский после поездки Протопопова с визитом к нашим союзникам во главе делегации членов законодательных палат написал государю письмо с самой горячей рекомендацией Протопопову, причем особенно подчеркивал, что последний произвел как на него, так и на государственных деятелей Англии впечатление человека, обладающего большой государственной мудростью. Третьей причиной были хвалебные отзывы о нем С.Д. Сазонова, который просил Его Величество поближе познакомиться и довериться Протопопову как человеку, весьма подходящему для занятия ответственной государственной должности. Списками кандидатов на замещение высших государственных должностей ведал статс-секретарь А.С. Танеев, главноуправляющий собственной Его Величества канцелярией. Однажды его посетил М.В. Родзянко с усердной просьбой рекомендовать царю Протопопова на министерский пост. Деятельность А.Д. Протопопова с момента назначения его министром внутренних дел часто удивляла меня, а сам он мне казался неестественным и неискренним человеком; непонятным был и его стремительный выход из лагеря левой общественности, возбудивший к нему ненависть его сотоварищей по работе в Государственной думе. Когда против Протопопова началась думская травля, я спросил Родзянко, почему он так горячо его рекомендовал государю. Он мне ответил: Государь меня не понял — я ему рекомендовал Протопопова на пост министра торговли, а Его Величество назначил его министром внутренних дел. Зная государя, я ни в коем случае не мог считать этот ответ правдивым. В начале осени, при возвращении однажды вечером из поезда Ее Величества, государь сказал мне, что ему предлагают назначить меня ответственным по продовольствию (думаю, что это предложение имело целью удалить меня от двора). Я ответил Его Величеству, что бесполезно кого бы то ни было назначать на такой пост, если этому лицу не будут предоставлены такие права, которые сами собой должны будут аннулировать существующую власть Совета министров (на что вряд ли последовало бы согласие государя), не говоря уже о том, что подобное назначение было бы встречено взрывом негодования и всемерным противодействием со стороны общественных кругов. Предложение Его Величеству о назначении меня ответственным по продовольствию совпало с другим предложением — поставить во главе гвардии вместо генерал-адъютанта Безобразова великого князя Павла Александровича, в то время командовавшего одним из гвардейских корпусов. Когда государь мне об этом сказал, я старался доказать Его Величеству, что великий князь совершенно не подходит для этого назначения, так как по свойству его характера его непременно кто-нибудь подчинит своему влиянию, и, таким образом, это назначение послужит только в ущерб гвардии. Против стоявшего тогда во главе гвардии генерал-адъютанта Безобразова, твердо отстаивавшего ее права, велась усиленная кампания чинами Ставки и группой их несознательных сотрудников, во что бы то ни стало желавших провести назначение великого князя Павла Александровича, которое благодаря этим двум течениям и состоялось. Моя двадцатипятилетняя служба в рядах кавалергардов и лейб-гусар убедила меня в том, что гвардия, самый верный и мощный оплот российского престола, была сильна своим корпоративным духом благодаря главным образом традиционному и крепко отстаиваемому праву баллотировки поступающих в полк молодых офицеров. Против этого права безостановочно велась борьба со стороны военного начальства, в ряды которого все более и более стали проникать офицеры генерального штаба. Так как корпоративный дух у них был очень силен, им удавалось в мирное время безнаказанно подрывать престиж всякого неугодного им начальника; в период же войны генеральный штаб добился, под предлогом замещения командных должностей научно подготовленными работниками, того, что не принадлежавшие к этой корпорации начальники стали составлять самое ничтожное количество. Не забыта была генеральным штабом и гвардия, которая в период всей кампании перевозилась, якобы в силу стратегических соображений, с одного фронта на другой для участия в самых кровопролитных боях. Вызванная этим громадная убыль в офицерском составе дала тому же генеральному штабу возможность добиться прикомандирования к гвардейским полкам офицеров помимо установленной в гвардии традиции — баллотировки. Строевые офицеры не чувствовали симпатии к черному войску, как они называли офицеров генерального штаба, главным образом из-за их надменной манеры себя держать. Отдавая полную справедливость их теоретическим познаниям, строевые офицеры отлично подмечали промахи при практическом применении этих познаний. Один старый знакомый мне полковник, потеряв терпение из-за выходки капитана генерального штаба, чуть не вдвое моложе его, напомнил ему однажды известное изречение: Правильно мыслить ценнее, чем много знать. Зато общественные деятели выказывали большую симпатию офицерам генерального штаба, как вообще всем военным, заискивавшим перед ними. Это обстоятельство порождало такую угодливость со стороны людей, желавших плыть по течению, что они даже нарушали военные принципы: генерал Брусилов, вероятно забыв, что он должен исполнять приказания только своего непосредственного начальства, послал по всей вверенной ему армии телеграмму за № 96506, в которой явно выразил желание быть точным исполнителем указаний М.В. Родзянко, со свойственным ему апломбом сунувшегося в совершенно не касавшиеся его дела.
Привожу текст телеграммы:
Председатель Государственной думы Родзянко довел до моего сведения, что много офицеров, особенно нижних чинов, уезжают в тыл самовольно, последние с самодельными билетами. Требую энергичного прекращения подобного беспорядка. Отпуски мною безусловно запрещены двенадцатого мая.
Прошу проверить, кто выдает отпускные билеты.
Брусилов.

Глава 23
1-го ноября открылась сессия Государственной думы; П.Н. Милюков своей речью привел в полный восторг как членов Государственной думы, так и восседавшую на хорах публику. Он дошел до такой неслыханной дерзости, что заявил, будто имеет неопровержимые доказательства тайных сношений царского правительства и высочайшего двора с Германией, и спросил: Что это? Глупость или измена? На что аудитория ответила: Измена. 

Самым вопиющим в этой гнуснейшей, небывалой в летописях истории клевете было то, что она базировалась на немецких газетах, из которых Милюков прочел следующую фразу: Das ist der Sieg der Hofpartei, die sich um die junge Zarin gruppiert (Это победа придворной партии, группирующейся вокруг молодой царицы). Для находившейся с нами в войне Германии было, конечно, необходимо накануне возможной победы России и союзников употребить все усилия и средства на то, чтобы каким бы то ни было способом подорвать мощь России. Граф П.А. Игнатьев, работавший в нашей контрразведке за границей, приводит слышанные его сотрудником слова немецкого дипломата: Нас нисколько не интересует знать, желает ли русский император заключить сепаратный мир, — нам важно, чтобы верили этому слуху, который ослабляет положение России и союзников. И — нужно отдать справедливость — в данном случае как внешние, так и внутренние враги наши не останавливались ни перед чем; одним из примеров может служить факт, что нашими общественными деятелями распространялся исходивший из думских сфер слух, будто бы 15 сентября 1915 года гроссгерцог Эрнст-Людвиг Гессенский, родной брат императрицы, тайно посетил Царское Село. Возражавшим на эту небылицу отвечали, что если это был и не гроссгерцог, то во всяком случае лицо его свиты; таинственный приезд этот приписывался желанию Германии при содействии императрицы добиться заключения Россией сепаратного мира. В то время мне никто не мог разъяснить, глупостью или изменой руководим был сам лидер кадетской партии Милюков, когда входил на трибуну Государственной думы, держа в руках номер немецкой газеты... и какие отношения у него были с немцами... Речь его, не говоря о революционном ее характере, была недопустима даже с точки зрения наказа Государственной думы, запрещающего с трибуны употребление иностранных выражений. Но, несмотря на это, председательствовавший товарищ председателя Варун-Секрет не нашел нужным остановить Милюкова.
Речи ораторов в тот день были запрещены для печати, что им создало самую широкую рекламу: разлетевшись в миллионах экземпляров в тылу и на фронте, они произвели такое впечатление, что можно поистине считать 1 ноября 1916 года началом русской революции, сторонником которой Милюков не был еще восемь месяцев тому назад, если придавать веру его словам, сказанным в Таврическом дворце 3 марта того же года. Я не знаю наверное, — говорил он, — приведет ли нас правительство к поражению. Мы этого боимся и хотим это предупредить; но я знаю наверное, что революция в России приведет нас к поражению непременно, и недаром так жаждет этого наш враг. Клевету свою, по собственному признанию, Милюков допустил ради революционной тактики. .. это понятно; но совершенно непонятно, за что ему после этой речи жал руку военный министр генерал Шуваев. С генералом Шуваевым я был хорошо знаком в бытность его главным интендантом, когда я был командиром полка и вводил свой проект полкового интендантства. Когда генерал Шуваев был военным министром, он, приезжая на Ставку, всегда был приглашаем Его Величеством к обеду, после которого обыкновенно заходил ко мне выкурить сигару. Он производил на меня впечатление человека хотя и не без хитрости, но верного слуги царя и честного солдата. Вскоре после его рукопожатия в Думе Милюкову он был на Ставке и по обыкновению зашел ко мне. Я ему прямо поставил вопрос, как понять его рукопожатие Милюкову после всего, что последний позволил себе сказать по адресу Ее Величества? Шуваев страшно смутился, стал давать какие-то сбивчивые объяснения, а когда я ему высказал взгляд, что военный министр государя императора не имеет права себя так держать публично, поспешно от меня ушел, и с тех пор я его никогда в жизни больше не видел. Неудивительно, что Милюков и представители других оппозиционных партий говорили такие антидинастические речи; но странно было слышать, когда Шульгин, выступавший от правой партии националистов, заявил, что они резко осуждают власть и поднимут против нее знамя борьбы, потому что произошли такие вещи, которые дальше переносить невозможно. Газеты, печатавшие думские речи, демонстративно выходили с целым рядом белых столбцов: пресса и Государственная дума сошлись в открытой борьбе против правительства.
По доходившим до меня сведениям, пропаганда против императрицы, которой ставилось в вину ее знакомство с Распутиным, стала сильно распространяться во всей армии, в особенности же в тыловых частях. Эти сведения я счел долгом доложить со всеми подробностями Его Величеству. Упоминание имени Распутина было государю, видимо, болезненно неприятно. Хотя некоторые члены императорской фамилии и высшие чины государственного управления и хвастались своими разговорами с государем по поводу Распутина, но на самом деле решались говорить очень немногие; в большинстве же случаев люди только изображали из себя жертв своей прямоты, а иногда среди таких рыцарей оказывались даже лица, не брезговавшие через того же Распутина устраивать свои личные делишки. 8 ноября получено было известие о смерти императора Франца Иосифа, не вызвавшей наложения траура при нашем дворе. Отошел в вечность император, удививший мир неблагодарностью, выявившейся в его балканской политике, направленной против России, несмотря на то что ей именно он был обязан спасением своего трона: при его вступлении на престол император Николай I послал русские войска для усмирения волновавшейся Венгрии, за что император Франц Иосиф при первом же свидании с императором Николаем I поцеловал ему руку.

Глава 24
10-го ноября министр путей сообщения А.Ф. Трепов был назначен председателем Совета министров на место Б.В. Штюрмера. К прочитанной им по вступлении в должность декларации Государственная дума, по словам прессы, отнеслась весьма доброжелательно. 18 ноября В.М. Пуришкевич вышел из партии правых, а на следующий день произнес блестящую речь, в которой назвал меня якобы пойманным им бобром, уличенным в преступных деяниях, и генералом от кувакерии. Он не задумался и не постеснялся оклеветать меня с трибуны Государственной думы голословным утверждением, что для вывоза минеральной воды куваки из моего имения проведена, как он ее назвал, стратегическая дорога, на постройку которой я якобы получил из министерства путей сообщения около миллиона рублей. Вместо ответа приведу выдержку из стенограммы речи А.Ф. Трепова в Государственной думе 22 ноября 1916 года: Недопустимо сообщать с кафедры Государственной думы сведения совершенно неверные. Ни одна пара рельс — утверждаю документально — для ветки в имение Воейкову дана не была. Действительно, было ходатайство о разрешении этой дороги, она была разрешена вторым департаментом Государственного совета и было сказано, что имеют право получить старогодние рельсы. Я говорю как министр путей сообщения, что ввиду того, что на подобного значения дороги управление железных дорог рельс не дает, это постановление не исполнено и рельсы не даны. Что же касается вопроса о ссуде из средств министерства путей сообщения, то такого ходатайства и не возбуждалось, и потому ни миллиона и ни одного рубля из средств министерства путей сообщения не дано. А закончу я это объяснение тем, что дополню, что тем более все это не может соответствовать истине, что и самая ветка не построена. В том же заседании выступил Марков 2-й, сказавший членам Государственной думы: Вы уже слышали насчет вот этой кувакерии. Это просто оказалось неправдой. Но я допускаю, представьте себе, что было бы даже правдой, что куваку, минеральную воду, возят войскам и в другие места. Что же за ненависть такая к минеральной воде? Или уже воспрещено пить минеральные воды? Тогда нужно воспретить и нарзан, и ессентуки, и боржом. И если генерал от кувакерии возмущает Пуришкевича, отчего его не возмущает генерал от боржомерии? (Владельцем источников минеральной воды боржома был великий князь Николай Михайлович.) Тогда виновны все те, кто посылал минеральные воды людям, нуждавшимся в них. Но, оказывается, и это — неправда: никакой кувакерии нет, а есть только неправда, сообщенная Пуришкевичу и на лету им подхваченная. Речь Маркова 2-го, возмутившегося оскорблением приближенных к государю лиц, на которое председатель Государственной думы не реагировал, закончилась очень плачевно: Марков 2-й приблизился к председательскому месту и произнес почти в упор Родзянке: Вы мерзавец, мерзавец, мерзавец. Это, может быть, было и слишком сильно сказано; но впечатление, полученное публикой от поднесенной ей Пуришкевичем лжи, сложилось не в пользу Владимира Митрофановича, что видно, например, из письма княгини Юсуповой к сыну, из Кореиза: Очень досадно, что Пуришкевич хватил через край относительно куваки. Раз оказалась неточность в его сообщении, вся остальная правда потеряет свою силу в глазах ее (т.е. императрицы) окружения. В речи много правды, кроме той части, где он защищает правительство. Конечно, М.В. Родзянко получил громадное, не всем выпавшее на долю удовлетворение в выраженном ему сочувствии со стороны целого ряда посетивших его на квартире членов Государственной думы, лиц свиты государя и великосветских знакомых; случайно, в то же самое время, президент Французской республики наградил его орденом Почетного легиона. После речей министра путей сообщения Трепова и депутата Маркова 2-го Пуришкевич давал свои объяснения, которые свелись к извращенному толкованию возбужденного мною еще в 1913 году ходатайства о разрешении соединить находившийся в моем имении Пензенской губернии источник со станцией Воейково Сызране-Вяземской железной дороги. Около этого времени началась война, и эксплуатация источника была мною передана акционерному обществу, отношение к которому я сохранил лишь как владелец акций и председатель правления. Речь о постройке ветки даже ни разу не заходила ни на одном из наших собраний. Что касается ассигнования рельсов, то на это не требовалось особого с моей стороны ходатайства, так как согласно закону отпуск старых рельсов автоматически предоставлялся каждому, кто строил подъездной путь. Думский инцидент с упоминанием моего имени понудил меня вторично обратиться к государю с просьбой уволить меня от занимаемой должности ввиду того, что я находил неудобным оставаться при Его Величестве, раз против меня поднялась такая травля в Думе. Государь ответил, что все это ни в какой степени не может изменить его отношения ко мне; императрица также просила меня не обращать внимания на дерзкую выходку Пуришкевича: видимо, государыня желала меня удержать при царе, начиная в то время все более и более дорожить каждым преданным Его Величеству человеком. Выступление Пуришкевича почему-то навело Распутина на мысль послать мне сочувственную телеграмму, текст которой привожу дословно:
Ставка
Петроград 23/XI.
Вручить старшему. Срочно.
Генералу Воейкову. Вот, дорогой, без привычки даже каша и та не сладка, а не только Пуришкевич с бранными устами. Теперь таких ос расплодилось миллионы. Так вот и поверь, как касается души, а надо быть сплоченными друзьями. Хоть маленький кружок, да единомышленники, а их много, да разбросаны силы. Не возьмет в них злоба, а в нас дух правды. Посмотри на Аннушкино лицо: для тебя она лучшее успокоение. — Григорий Новых. Телеграмма эта осталась без ответа, так как никаких решительно поводов писать мне подобную телеграмму я Распутину не давал: но ввиду все разраставшейся против него агитации он, по-видимому, старался заискивать во всех людях, которых считал преданными царю.

Глава 25
Их Величества с августейшими детьми вернулись 25 ноября 1916года в Царское Село, а 4 декабря государь с наследником уже отбыл обратно на Ставку. В это время общественные деятели напрягали свои силы на получение согласия государя на то, чтобы министерство несло свою ответственность не перед царем, а перед безответственными членами Государственной думы. Еще в августе 1915 года московская Городская дума в телеграмме к государю императору обратилась с ходатайством об учреждении министерства общественного доверия; теперь же наши либералы, находя своевременным вместо заботы о защите и спасении Родины от врага проводить конституционно-либеральную реформу, дошли в своих требованиях до ответственного министерства. Положение царя становилось все более и более тяжелым; верные слуги таяли, а число людей, оппозиционно настроенных, увеличивалось. Главную роль в обществе стали играть члены Государственной думы, мнения которых принимались за непреложные истины; великосветские кумушки умилялись духовным сближением с народом, достигаемым благодаря привлечению к власти общественных сил; даже члены правительства начали придавать огромное значение их одобрению и поддержке. Например, председатель Совета министров А.Ф. Трепов по возвращении со Ставки или из Царского Села ездил, после доклада у Его Величества, прямо с вокзала в Государственную думу, где бывал принят в продолжительной аудиенции ее председателем — М.В. Родзянко. К государю стали обращаться с письмами члены императорской фамилии, давая советы касательно дел государственного управления. Как всегда бывает в этих случаях, многое преувеличивалось и передавалось в неверном освещении. Например, великий князь Николай Михайлович писал государю: Пока производимый тобою выбор министров при том же сотрудничестве был известен только ограниченному кругу людей, дела могли еще идти; но раз способ стал известен всем и каждому, и об этих методах распространилось во всех слоях общества, так дальше управлять Россией немыслимо. Неоднократно ты мне сказывал, что тебе некому верить, что тебя обманывают. Если это так, то тоже явление должно повторяться и с твоей супругой, горячо тебя любящей, но заблуждающейся благодаря злостному сплошному обману окружающей ее среды. Ты веришь Александре Федоровне. Оно и понятно. Но то, что исходит из ее уст, есть результат ловких подтасовок, а не действительной правды. Если ты не властен отстранить от нее эти влияния, то, по крайней мере, огради себя от постоянных систематических вмешательств этих нашептываний через любимую твою супругу. Если твои убеждения не действуют — а я уверен, что ты уже неоднократно боролся с этими влияниями, — постарайся изобрести другие способы, чтобы навсегда покончить с этой системой. Твои первые порывы и решения всегда замечательно верны и попадают в точку. Судя по этой выдержке, можно думать, что государыня, под влиянием Распутина, распоряжалась всеми назначениями и разрешала важные государственные вопросы. На самом же деле это было далеко не так: если судить по результатам, число лиц, кандидатуру которых поддерживала императрица, было прямо ничтожно. Ярким подтверждением сказанного могут служить напечатанные ныне письма императрицы: если кто-нибудь даст себе труд ознакомиться с именами лиц, упомянутых в ее письмах за время войны, когда государь отсутствовал, то убедится, что число их столь незначительно по сравнению с количеством лиц, получивших за этот период назначения, что математически будет выражаться не процентом, а лишь дробью процента. Что же касается вмешательства Ее Величества в управление государственными делами, я лично могу констатировать, что его не было. Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь мог эту клевету подтвердить документальными данными. Конечно, как и в каждой семье, между Их Величествами не могли не затрагиваться в частной перспективе и разговорах темы, имевшие отношение к текущим делам. Упреки по отношению к Распутину за его вмешательство в дела нужно отнести на счет тех министров, которые, получая от него безграмотные каракули с рекомендациями, исполняли, в видах личных выгод, его желания, чем давали повод к распространению молвы, будто бы Распутин проводит назначения через Царское Село; фактически же все сводилось к его личным отношениям с министрами, ничего общего с императрицей не имевшим. В связи с ходившими о Распутине слухами я был не раз вынужден докладывать государю, что поведение Распутина облегчает работу общественных деятелей против престола, что поклонницы его, желая угодить Их Величествам, дают новую пищу клевете о причине благоволения императрицы к Распутину; заканчивал я свой доклад обыкновенно предложением на некоторое время отправить Распутина на родину, а по возвращении создать иную обстановку его пребывания в Петрограде, чтобы избавиться от той шумихи, с которой связано его имя. Нередко получал я от Его Величества следующий ответ: Все то, что вы мне говорите, я слышу уже много лет. П . Л. Столыпин производил по этому делу расследование, и ни один из распространяемых слухов подтверждения не получил. Было чрезвычайно трудно возражать на такой аргумент, тем более что как у государя, так и у императрицы сложилось (достаточно обоснованное) убеждение, что всякое пользующееся их доверием лицо тем самым обрекается на нападки завистников и клеветников. В это время образовалось совершенно открыто пять очагов революционного брожения: 1) Государственная дума с ее председателем Родзянко; 2) земский союз с князем Львовым; 3) городской союз с Челноковым; 4) военно-промышленный комитет с Гучковым; 5) Ставка с генералом Алексеевым, нанесшая самый сильный удар русскому монархическому строю. Военно-промышленный комитет сразу выделил рабочую секцию, занявшуюся рассмотрением рабочего законодательства, а также обсуждением вопросов внутренней политики, к делу снабжения армии ни малейшего отношения не имевших. Революционная деятельность рабочей секции, иногда приглашавшей на свои заседания и не членов военно-промышленного комитета, не составляла секрета для министра внутренних дел, который принимал к ее обузданию лишь полумеры.

Глава 26
1-го декабря 1916 года государь император обратился к армии и флоту с приказом, которым подтвердил намерение бороться до восстановления этнографических границ, достижения обладания Царьградом (Константинополем) и создания свободной Польши из трех ее частей. Таким образом, были обнародованы находившиеся до тех пор в руках дипломатов переговоры о присоединении, по окончании войны, к России Константинополя и проливов. Англия воленс-ноленс подписала это соглашение; но, так как вопрос о Константинополе и проливах составлял ее больное место, она усилила поддержку русских революционных деятелей через своего посла, почетного гражданина первопрестольной столицы России — сэра Дж. Бьюкенена, который даже испросил у государя аудиенцию для того, чтобы доложить ему свои взгляды на внутреннее положение России и дать советы. По-видимому, этот день считался в либеральных кругах весьма знаменательным, поскольку еще долго в календарях под 12 января стояло: В 1917 году аудиенция английского посла Бьюкенена по поводу внутреннего положения в России. Ответ государя на советы сэра Дж. Бьюкенена мне неизвестен; но сохранился в памяти ответ в подобном же случае кардинала Бернетти лорду Пальмерстону, дававшему папе советы по управлению Ватиканом: Когда английское правительство будет применять у себя в течение 15 или 20 лет предлагаемые меры, святой отец одобрит нововведения, которые Великобритания всегда предлагает другим, но не допускает у себя. Французский посол Морис Палеолог, стараясь не отставать от своего английского коллеги, при каждом удобном случае тоже критиковал ненавистный Франции монархический строй в России. Прибывшие в Петроград официальные представители союзников и члены их комиссий входили непосредственно в сношения с М.В. Родзянко, членами Государственной думы, А.И. Гучковым, представителями торговли и промышленности, общественными деятелями и многими передовыми людьми, с которыми вели тайные совещания на предмет ограничения власти государя или его свержения и проведения целого ряда законодательных мероприятий. Боясь, однако, что правительство, узнав об этом, примет соответствующие меры, наши общественные деятели стали собираться у английского посла, сэра Дж. Бьюкенена, или на квартирах иностранцев. Отдельные лица, опасаясь арестов, даже совсем перебрались на жительство к союзникам. Для подготовки активного выступления против правительственной власти требовались очень крупные средства, которые нужно было откуда-то достать. Как на один из главных источников денежных поступлений указывалось — не знаю, правильно или неправильно — на дружившего с главарями нашей революции английского посла. Документальные подтверждения подкупа войск и черни английскими деньгами для создания петроградского бунта, конечно, получить трудно; но, если забежать на полгода вперед, можно было бы стать лицом к лицу с несколькими загадочными фактами: откуда явились у главарей революции и их агитаторов такие благодарные чувства к личности английского посла, что безопасное передвижение по улицам бунтовавшего города было возможно только в автомобиле, шедшем преимущественно перед другими иностранными под английским флагом? Почему в конце февраля и начале марта происходили непрерывные овации перед балконом здания английского посольства, так что послу короля Великобритании при императоре всероссийском приходилось по нескольку раз в день выходить на балкон и благодарить толпу, признательную за содействие к освобождению России от гнета царизма? Чем именно он содействовал, в то время никто не указывал, но его дочь в своих воспоминаниях сознается, что ее отец оказывал нравственную поддержку Гучкову и К°. Но вряд ли было достаточно для таких бурных излияний одной его нравственной поддержки и непонятных черни речей на английском языке... Возможно, что благодарность русских революционеров должна была быть также направлена и по другому адресу? В апреле 1917 года известный американский банкир Яков Шифф публично заявил, что русская революция удалась благодаря его финансовой поддержке. Его заявлению можно поверить, так как, по словам Бразоля, он еще в 1905 году тратил большие деньги на революционную пропаганду среди интернированных в Японии русских военнопленных. Примеру американских евреев следовало и наше именитое московское купечество, тратившее унаследованные от предков достояния на поддержку увлекшего их революционного брожения. Всеми своими сведениями, касавшимися как представителей союзников, так и наших общественных деятелей, я обыкновенно делился с министром внутренних дел А.Д. Протопоповым, который заверял, что нет ни малейшего основания чего-либо опасаться, так как ему все доподлинно известно, и он ручается головой, что угрожающего ровно ничего усматривать нельзя.

Глава 27
16 декабря живший на Гороховой Г.Б. Распутин заявил своим домашним: Сегодня я поеду к маленькому (маленьким он называл бывавшего у него молодого князя Феликса Юсупова — графа Сумарокова-Эльстон). Войдя вечером в квартиру Распутина с черного хода, Юсупов в скором времени вышел с ним и повез его в юсуповский особняк на Мойке. След Распутина исчез, и начавшая розыски полиция только 17 декабря в 2 часа дня обнаружила следы крови на панели и перилах четвертого пролета и на одном из устоев большого Петровского моста. Там же на льду лежал мужской ботик, оказавшийся принадлежавшим Распутину. Протопопов, прилагавший старания к розыску Распутина, когда тело было найдено, распорядился перевезением его в часовню Чесменской богадельни, находившейся на полпути между Царским Селом и Петроградом. Это произошло во время пребывания государя на Ставке и нахождения его на пути к Царскому Селу, куда он прибыл 19 декабря. Меня последовательно — шаг за шагом — ставили в известность о всех поступавших по делу сведениях, которые я, в свою очередь, докладывал государю. С самого первого доклада — о таинственном исчезновении Распутина, до последнего — о водворении его тела в часовню Чесменской богадельни — я ни разу не усмотрел у Его Величества скорби и, скорее, вынес впечатление, будто бы государь испытывает чувство облегчения.
По прибытии в Царское Село я немедленно по телефону высказал А.Д. Протопопову свое удивление по поводу того, что он, не поняв положения вещей, не догадался скрыть результаты розысков по убийству Распутина. Протопопов давал бесконечное количество всевозможных объяснений и обещал заехать ко мне перед докладом у государя. В половине двенадцатого меня вызвала к себе императрица, чтобы поговорить о волновавшем ее убийстве Распутина, относительно которого к этому времени уже стало известно, что убийцами были князь Юсупов и депутат Государственной думы В.М. Пуришкевич; соучастником — великий князь Дмитрий Павлович. Видимо, императрица одновременно переживала два больших горя: с одной стороны, смерть чтимого ею Г.Е. Распутина, а с другой — удар, нанесенный великим князем Дмитрием Павловичем, которого Их Величества с детства любили, баловали и с которым находились в самых близких отношениях. Начала императрица разговор со мной с вопроса — где хоронить Распутина? Мне пришло в голову сказать, что я слышал, будто бы покойный желал быть похороненным на погосте родного села Покровского. Так как императрица выразила желание присутствовать на богослужении при теле покойного, я дал мысль это исполнить при перевезении его через Царское Село на станцию Колпино. Императрица колебалась принять какое-нибудь решение ввиду многочисленных просьб со стороны поклонниц Распутина похоронить его в Царском Селе, причем указывалось даже место — у ограды парка в направлении Александровской станции. В этот же день в разговоре с А.А. Вырубовой я ей высказал свое опасение, что если Распутина похоронят в Царском Селе, то могила его может подвергнуться осквернению и потребует охраны часового. (К сожалению, я оказался пророком.) Заехавший ко мне А.Д. Протопопов обещал поддержать мое предложение отправить тело Распутина в Тобольскую губернию. Уходя, он сказал, что вернется ко мне после доклада. Через некоторое время я узнал от скорохода, что он сел в свой мотор и прямо из дворца укатил в Петроград. На телефонный, мой вопрос о результате доклада по делу Распутина А.Д. Протопопов ответил, что ему не удалось склонить Ее Величество принять мое предложение. На деле же оказалось, что он у государыни настаивал на погребении Распутина в Царском Селе, говоря, что провоз тела по России может дать повод к нежелательным демонстрациям по пути следования. В этот же день мне были представлены копии двух телеграмм великой княгини Елизаветы Федоровны:
1) Москва, 18.XII, 9.30. Великому князю Дмитрию Павловичу. Петроград.
Только что вернулась вчера поздно вечером, проведя неделю в Сарове и Дивееве, молясь за вас всех дорогих. Прошу дать мне письмом подробности событий. Да укрепит Бог Феликса после патриотического акта, им исполненного. — Елла.
2) Москва, 18. XII, 8.52. Княгине Юсуповой. Кореиз.
Все мои глубокие и горячие молитвы окружают вас всех за патриотический акт вашего дорогого сына. Да хранит вас Бог. Вернулась из Сарова и Дивеева, где провела в молитвах десять дней. — Елизавета.

Кроме того, я узнал, что 18 декабря государыня получила от князя Юсупова, убийцы Распутина, письмо, начинавшееся словами: Ваше Императорское Величество. Спешу исполнить Ваше приказание и сообщить Вам все то, что произошло у меня вчера вечером, дабы пролить свет на то ужасное обвинение, которое на меня возложено. По случаю новоселья, ночью 16 декабря я устроил у себя ужин, на который пригласил своих друзей, несколько дам. Великий князь Дмитрий Павлович тоже был. Около 12-ти ко мне протелефонировал Григорий Ефимович, приглашая ехать с ним к цыганам. Я отказался, говоря, что у меня самого вечер, и спросил, откуда он мне звонит. Он ответил: Слишком много хочешь знать — и повесил трубку. Когда он говорил, то было слышно много голосов. Вот все, что я слышал в этот вечер о Григории Ефимовиче... Кончалось письмо так: Я не нахожу слов, Ваше Величество, чтобы сказать Вам, как я потрясен всем случившимся и до какой степени мне кажутся дикими те обвинения, которые на меня возводятся. Остаюсь глубоко преданный Вашему Величеству. — Феликс . Период времени, предшествовавший исчезновению Распутина, был периодом страшного возбуждения против него во всех слоях общества, в котором разговоры исключительно вертелись на необходимости от него избавиться; в разговорах этих все чаще и чаще стало высказываться убеждение, что убийство представляет из себя единственный способ избавления России от Распутина. За несколько дней до 16 декабря, когда я был на Ставке, ко мне в дом пришел один молодой офицер лейб-гусар, служивший в полку во время моего командования, и сказал моей жене: Я знаю наверное, что, если старика не уберут, он будет убит. Так как произнесено это было тоном, не внушавшим сомнения в правдивости сказанного, слова эти были немедленно доведены до сведения АЛ. Вырубовой, которая к ним отнеслась с недоверием и сказала: Не так-то легко убивать людей. По-видимому, она не видела или не понимала агитации, которая в это время шла иногда даже от людей, весьма близких к престолу, заходивших в своих предположениях несравненно дальше убийства Распутина, подтверждением чего могут служить следующие выдержки: 1) из письма 25 ноября 1916 г. матери убийцы Распутина к сыну. Теперь поздно, без скандала не обойтись, а тоща можно было все спасти, требуя удаления управляющего (т.е. государя) на все время войны и невмешательства ее (т.е. государыни) в государственные вопросы. И теперь я повторяю, что, пока эти два вопроса не будут ликвидированы, ничего не выйдет мирным путем, скажи это дяде Мише (М.В. Родзянко) от меня.
2) из письма супруги председателя Государственной думы А.Н. Родзянко к княгине З.Н. Юсуповой от 1 декабря 1916 г.: Все назначения, перемены, судьбы Думы, мирные переговоры — в руках сумасшедшей немки, Распутина, Вырубовой, Питирима и Протопопова.
3) из ее же письма к княгине З.Н. Юсуповой от 24 декабря 1916 г.:
Несмотря на весь окружающий нас мрак, я твердо верю, что мы выйдем победителями как в борьбе с внешним врагом, так и с внутренним. Не может святая Русь погибнуть от шайки сумасшедших и низких людей — слишком много пролито благородной крови за славу и честь России, чтобы дьявольская сила взяла верх. Несмотря на оказанное мною противодействие, предание земле тела Распутина состоялось в Царском Селе. Я лично не был на похоронах и накануне умолял государя не ехать. Государь мне ничего не ответил, а на следующий день в 8 часов утра я был по телефону поставлен в известность о том, что Его Величеству подано два мотора, в которых отбыла на похороны Распутина вся высочайшая семья, кроме наследника.

Глава 28
Следствие по делу об убийстве Распутина волновало все круги Петрограда, а потому государь решил дело это прекратить, а двух из участников убийства временно удалить из столицы. Великий князь Дмитрий Павлович получил предписание продолжать свою военную службу в рядах наших войск, находившихся в Персии на турецком фронте, а князь Юсупов, в то время проходивший ускоренные курсы Пажеского корпуса, был отправлен в курское имение Ракитное, куда съехалась его семья. Некоторые члены императорской фамилии, в особенности великая княгиня Мария Павловна (старшая) и великий князь Николай Михайлович, старались возбудить мнение высшего общества против государя в защиту якобы обиженного великого князя Дмитрия Павловича. Великие князья, собравшись, постановили представить Его Величеству письмо. Государь дал мне его на прочтение. Гласило оно следующее: Ваше Величество. Мы все, чьи подписи Вы прочтете в конце этого письма, горячо и усиленно просим Вас смягчить Ваше суровое решение относительно судьбы Дмитрия Павловича. Мы знаем, что он болен физически и глубоко потрясен и угнетен нравственно. Вы, бывши его верховным опекуном и верховным попечителем, знаете, какой глубокой любовью было всегда полно его сердце к Вам и к нашей Родине. Мы умоляем Ваше Величество, ввиду молодости и действительной слабости здоровья великого князя, разрешить ему пребывание или в Усове (имении великого князя), или в Виленском. Вашему Величеству должно быть известно, в каких тяжких условиях находятся наши войска в Персии ввиду отсутствия жилищ, эпидемий и пр. Пребывание там для великого князя будет равносильно его полной гибели, и сердце Вашего Величества проникнется жалостью к юноше, которого Вы любили, который с детства имел счастье быть часто и много возле Вас и для которого Вы всегда были добрым отцом. Да внушит Господь Бог Вашему Величеству переменить Ваше решение и гнев на милость. Ознакомившись с содержанием этого письма, я высказал государю свой взгляд, что оно не требует ответа, так как предписание великому князю Дмитрию Павловичу, носителю военного мундира, вернуться к исполнению его прямых обязанностей не есть наказание, а лишь мера пресечения его беспокойного поведения в Петрограде. Но на следующий день государь дал мне прочесть написанный им ответ: Никому не дано право заниматься убийствами. Знаю, что совесть многим не дает покоя, так как не один Дмитрий Павлович в этом замешан. Удивляюсь вашему обращению ко мне. Николай. Члены императорской фамилии утратили всякую меру самообладания; великая княгиня Мария Павловна (старшая), по доходившим до меня сведениям, не стеснялась при посторонних говорить, что нужно убрать императрицу; а великий князь Николай Михайлович, как самый экспансивный из великих князей, в своих разговорах в клубах и у знакомых настолько критиковал все исходившее (как он говорил) из Царского Села, что государю пришлось ему предложить проехаться в его имение Грушевку Екатеринославской губернии. 
Совершенно непонятно, почему члены императорской фамилии, высокое положение и благосостояние которых исходило исключительно от императорского престола, стали в ряды активных борцов против царского режима, называя его режимом абсолютизма и произвола по отношению к народу, о котором они, однако, отзывались как о некультурном и диком, исключительно требующем твердой власти. В таковом их мышлении логики было мало, но зато ярко выступало недоброжелательство к личности монарха; даже после отречения государя от престола великий князь Сергей Михайлович, между прочим, пишет своему брату великому князю Николаю Михайловичу: Самая сенсационная новость — это отправление полковника со всей семьей в Сибирь. Считаю, что это очень опасный шаг правительства — теперь проснутся все реакционные силы и сделают из него мученика. На этой почве может произойти много беспорядков. Странно, что в такие трагические минуты великий князь Сергей Михайлович, родственник государя, настолько равнодушен к его судьбе, что думает о могущих произойти неприятностях для захвативших власть врагов отрекшегося царя. Тон, принятый перед революцией членами императорской фамилии, невольно передавался как высшему обществу, так и представителям народа. Императрица получила от княгини Васильчиковой письмо с указанием, как ей себя держать и что делать. Поддавшись неприятному впечатлению от этого письма, Ее Величество, вместо того чтобы оставить его без ответа, как советовал граф Фредерикс, настояла на высылке княгини из Петрограда, что создало последней ореол пострадавшей за правду. Этот ореол, однако, не помог княгине, как рассказывали, сохранить свою квартиру, разграбленную большевиками, невзирая на сделанное им заявление, что она — та самая Васильчикова, которая не побоялась написать царице непочтительное письмо. Избранники народа начали говорить о необходимости, в целях якобы успешного окончания войны, устранить государя от престола. Следствием такой преступной агитации было развращение командного элемента армии, в то время преимущественно состоявшего из офицеров генерального штаба. В некоторых великосветских салонах, радушно открывших свои двери думским деятелям, досужие кумушки торжественно изрекали, что не следует идти против всемирного исторического течения в вопросах представительного образа правления. Взгляд этот разделял и С.Д. Сазонов в бытность его министром иностранных дел, в моем присутствии сказавший: Слава Богу, дела принимают такой оборот, что скоро Дума возьмет все в свои руки и тогда можно ожидать полного расцвета Родины. Ввиду того что, по мнению самозваных спасителей Родины, все мешавшее очищению воздуха должно было быть сметено, и я стал получать предупреждения, как лицо, представлявшее препятствие для столь желанного прогресса Родины; я даже был поставлен в известность об образовании группы, в которую входили и некоторые из друзей моего детства и которая задалась целью, во исполнение высших тайных начертаний, освободить Родину от моего присутствия. Агентурные сведения подтверждали правильность этих сообщений. Анализ этого периода времени приводит к выводу, что массовый психоз проявился во внедрении убеждения о необходимости сломать и уничтожить нечто, тяготившее людей и не дававшее им жить. По забытой старой поговорке Умных людей в России много, а разумных мало не отдавали себе наши соотечественники ясного отчета, в чем именно заключался внушаемый им ужас царского гнета и к чему должны привести Россию ломка и уничтожение всего существовавшего.

Глава 29
Новогодний дипломатический прием состоялся в Большом Царскосельском дворце. На этом приеме послы Бьюкенен и Палеолог были неразлучны. На их вопрос о вероятном сроке окончания войны я ответил, что, на мой взгляд, состояние армии настолько поднялось и улучшилось, что если ничего непредвиденного не произойдет, то с началом военных операций можно будет ожидать скорого и благополучного исхода кампании. Они мне ничего на это не ответили, но обменялись между собою взглядами, которые на меня произвели неприятное впечатление. Издавна существовал обычай, по которому государь посылал на праздник Рождества подарки всем членам императорской фамилии. В этот раз подарки посланы не были, в ответ на что великие князья в предшествовавшие новогоднему приему дни обсуждали вопрос о том, чтобы демонстративно не приносить государю новогодних поздравлений; и только вмешательство в это дело министра двора графа Фредерикса устранило готовившийся скандал. В обществе шли (без достаточных к тому оснований) разговоры о том, что нашим войскам и столицам угрожает возможность остаться без продовольствия, что железные дороги якобы по какой-то причине не будут в состоянии ответить на все требуемые перевозки и т.д. С целью успокоения населения государь дал на имя вновь назначенного председателя Совета министров князя Голицына рескрипт, в котором указывал на ближайшие задачи его деятельности по упорядочению продовольственного дела, улучшению перевозок, выражая пожелание, чтобы к законодательным установлениям отношение было самое благожелательное, прямое и достойное, причем ставил это в непременную обязанность призванным к государственному служению лицам. К сожалению, выраженные Его Величеством пожелания не улучшили взаимоотношений между представителями правительства и народа. Во время войны значительно увеличилось число официальных и неофициальных агентов стран Антанты; все они, при благосклонном содействии наших общественных деятелей, проявляли большую любознательность к распоряжениям по снабжению армий, вели счет приготовленным на наших заводах снарядам; а прибывшая в половине января в Петроград комиссия союзников даже не постеснялась доложить Его Величеству следующие требования: введение в состав штаба Верховного главнокомандующего, с правом решающего голоса, представителей союзных армий — английской, французской и итальянской, реформу правительства в смысле привлечения к власти членов Государственной думы и общественных деятелей, а также целый ряд других требований приблизительно такого же характера. Государь ответил, что представителей союзных армий, с правом решающего голоса, он допустить в свою армию не желает, так как его армия сражается не хуже союзных; своих представителей, с правом решающего голоса, в союзные армии назначать не предполагает; что же касается требований относительно реформы правительства и других, то это есть акт внутреннего управления, союзников не касающийся. 21-го января члены союзной комиссии с французским министром Думергом во главе были приглашены к высочайшему обеду в Царскосельском дворце. На время их пребывания приехал со Ставки в Петроград генерал Гурко, вызванный телеграммой государя для замещения с 8.XI.16 по 23.II.17 лечившегося в то время в Севастополе генерал-адъютанта Алексеева. По словам находившихся одновременно с ним в Севастополе общественных деятелей, генерал Алексеев будто бы сказал двум посетившим его делегатам Государственной думы: Содействовать перевороту не буду, но и противодействовать не буду. Еще не вступая в исполнение своих обязанностей, генерал Гурко по дороге в Могилев, как говорит генерал Брусилов, жаловался на создавшиеся в Ставке осложнения из-за сплетения военных вопросов с вопросами придворной жизни и внутренней политики. Государь мне сообщил о выраженном им генералу Гурко желании безотлагательно вернуть в Петроград с фронта одну из двух гвардейских кавалерийских дивизий. Почему-то это желание царя генералом Гурко исполнено не было, и вместо гвардейской кавалерии он прислал в мое распоряжение в Царское Село находившийся на фронте батальон Гвардейского экипажа. Некоторое объяснение такому его отношению к высочайшему повелению дает письмо его к отрекшемуся царю от 4 марта 1917 года: в нем он выражает преклонение перед государем за его отречение, избавляющее Отечество от гражданской войны и сохраняющее мощь армии; в том же письме он просит заступничества государя за тех, которые за верность ему заключены в крепость. Мне неизвестно, было ли письмо это представлено Его Величеству. Еще в декабре 1916 года, когда генерал Гурко временно исполнял обязанности начальника штаба Верховного главнокомандующего, государь поручил мне переговорить с ним по поводу проявления им во время ежедневных докладов слишком большого интереса к делам внутренним, причем Его Величество добавил, что, по его мнению, делает это Гурко под влиянием Гучкова. Посетив в тот же день генерала Гурко и начав с ним разговор на эту тему, я, к сожалению, довести его до конца не мог, так как после произнесения мною фамилии Гучкова у моего собеседника явилось такое безотлагательное дело, которое ему совершенно не позволило меня дослушать. Явное подтверждение правильности мнения государя о генерале Гурко как о человеке, подпавшем под влияние Гучкова, получилось значительно позже: после революции при посещении фронта неторгующим купцом А.И. Гучковым, находившимся тогда в апогее своей славы, произошли на митинге в армии генерала Гурко трогательные излияния чувств взаимной благодарности — генерала Гурко и Гучкова — за единомыслие в многолетних трудах на пути достижения столь желанного развала Родины. Впечатление от этих взаимных благодарственных речей можно передать словами бессмертного баснописца: За что же, не боясь греха, Кукушка хвалит Петуха? За то, что хвалит он Кукушку.

Глава 30
Царившее в обществе того времени настроение отразилось и на отношении ко мне со стороны близких к престолу лиц: одни припомнили мне сокращение числа особ, сопровождавших государя при выезде на театр военных действий, так же как и находившихся на Ставке; другие мстили за то, что были поставлены на место за вмешательство в подлежавшие ведению дворцового коменданта вопросы... Все эти выпады мало меня беспокоили благодаря тому, что нисколько не влияли на оказываемое доверие царя, который, будучи тонким наблюдателем, прекрасно понимал положение вещей. Как все в жизни обыкновенно преувеличивается, а чаще передается в ложном освещении, так и отношение государя ко мне истолковывалось окружающей средой превратно: часто мне приписывали влияние на решение Его Величеством таких дел, о которых я даже понятия не имел. Происходило это, вероятно, вследствие того, что государь иногда выражал желание знать мое мнение по какому-нибудь вопросу, прямого отношения к моей служебной деятельности не имевшему. У меня до сих пор сохранилась одна написанная карандашом собственноручная записка Его Величества, приложенная к докладу, по которому государь желал знать мое мнение. Когда придворным не удавалось подорвать доверие царя ко мне, они иногда прибегали к другому способу — наводить путем похвалы по моему адресу государя на мысль дать мне какой-нибудь высокий административный пост; но труды их не увенчивались успехом, так как государь был очень чуток к интригам, сильно, к сожалению, распространенным в придворных сферах. Благорасположением царской четы я пользовался до того времени, когда императрица Александра Федоровна, иногда подпадавшая под влияние окружавших ее лиц, стала ко мне менее благосклонна; но даже и в этот период она давала мне возможность откровенно высказывать ей мои мнения по самым щекотливым вопросам. Ярким показателем высоких нравственных качеств императрицы служит то, что она в период начавшегося с декабря 1916 года охлаждения ко мне не повлияла на своих детей, имея, как мать, полную к тому возможность; отношение ко мне со стороны наследника цесаревича и великих княжон нисколько не изменилось. С великими княжнами я чаще всего виделся и разговаривал, ожидая государя для сопровождения его, а также на половине наследника. Одной из тем оживленных наших споров служили иностранные фамилии: великие княжны не допускали, чтобы они произносились не чисто по-русски, я же настаивал на произношении их так, как они пишутся на иностранных языках. В отместку великие княжны делали мне экзамены по именам и отчествам офицеров сводного и железнодорожного полков и конвоя, которые они знали наизусть. Мои систематические провалы на этих экзаменах доставляли им большое удовольствие, и о них каждый раз ставился в известность государь.
С первых дней моего знакомства с наследником у нас установились простые и сердечные отношения. Характеризовать цесаревича, своей трагической судьбой возбуждающего во мне содрогание, я мог бы следующими словами: будучи горячим патриотом (считал хорошим только все русское), он был умен, благороден, добр, отзывчив, постоянен в своих симпатиях и чувствах. При полном отсутствии гордости его существо наполняла мысль о том, что он — будущий царь: вследствие этого он держал себя с громадным достоинством. По причине болезни знакомый со страданиями, он проявлял большую чуткость к несчастным и обездоленным и не упускал случая, когда мог, сделать что-нибудь приятное окружавшим его. Одним словом, по мнению всех, близко знавших цесаревича Алексея Николаевича, он представлял по уму и характеру идеал русского царя. В Царском Селе я проводил с наследником меньше времени, чем во время поездок и на Ставке. Алексею Николаевичу доставляло большое удовольствие наносить мне в Царском Селе визиты, большей частью оканчивавшиеся для него неудачно, так как он редко меня заставал. При возвращении домой мне докладывали о выраженном прислуге неудовольствии наследника по поводу моего отсутствия. В Александровском дворце обыкновенно раз в неделю устраивались кинематографические сеансы. Выбор фильмов был государыней поручен П.А. Жильяру. Когда наследник был здоров, сеансы происходили в круглом зале дворца в присутствии государя, иногда и императрицы, Алексея Николаевича, великих княжон, дежурного флигель-адъютанта, живших в Александровском дворце фрейлин и воспитателей наследника. Приглашения на эти собрания исходили от наследника и всегда передавались мне государем от имени Алексея Николаевича; в дни же, когда наследник был болен, сеансы происходили в его большой угловой комнате в верхнем этаже дворца и присутствовали на них только служащие детской половины, воспитатели Алексея Николаевича и я. Никогда в жизни не забуду последнего сеанса в начале февраля... Это был фильм Мадам Дюбарри — со всеми ужасами французской революции, гильотиной, народным судом, казнями и т.д. После этого фильма я почувствовал невероятную тяжесть на душе, а теперь не могу даже вспоминать про него.

Глава 31
В воскресенье 19 февраля после обедни в Федоровском соборе государь, прощаясь со мною, сказал, что Алексей Николаевич просит меня прийти сегодня в 5 часов дня на кинематограф в Александровском дворце, причем спросил, свободен ли я. В такую вежливую форму часто облекал государь свои приглашения. Конечно, другого ответа, кроме выражения благодарности и обещания прийти, быть не могло. В 5 часов был кинематограф в круглом зале Александровского дворца. Насколько мне помнится, императрица не присутствовала. Когда кончился сеанс, я проводил государя в его кабинет. По пути Его Величество обратился ко мне со словами: Воейков, я решил в среду ехать на Ставку. Я знал, что государь имел намерение ехать, но думал, что момент этот — неподходящий для его отъезда, и потому спросил, почему он именно теперь принял такое решение, когда на фронте, по-видимому, все спокойно, тогда как здесь, по моим сведениям, спокойствия мало и его присутствие в Петрограде было бы весьма важно. Государь на это ответил, что на днях из Крыма вернулся генерал Алексеев, желающий с ним повидаться и переговорить по некоторым вопросам; касательно же здешнего положения Его Величество находил, что, по имеющимся у министра внутренних дел Протопопова сведениям, нет никакой причины ожидать чего-нибудь особенного. На этом разговор кончился. Государь простился со мною. Вернувшись к себе, я сделал распоряжения для отъезда и вызвал к телефону Протопопова. Александр Дмитриевич, — сказал я ему, — государь решил в среду ехать на Ставку. Как ваше мнение? Все ли спокойно, и не является ли этот отъезд несвоевременным? На это Протопопов, по обыкновению по телефону говоривший со мною на английском языке, стал мне объяснять, что я напрасно волнуюсь, так как все вполне благополучно. При этом он добавил, что в понедельник или во вторник после доклада у государя заедет ко мне и подробно расскажет о происходящем, чтобы меня окончательно успокоить. После этого телефона я поехал к графу Фредериксу, вполне разделявшему мое мнение о несвоевременности отъезда государя из Петрограда. В понедельник А.Д. Протопопов в Царском Селе не был, приехал во вторник вечером. Заехав после дворца ко мне, он клялся, что все обстоит прекрасно и нет решительно никаких оснований для беспокойства, причем обещал в случае появления каких-либо новых данных немедленно известить меня. На этом мы расстались. Оказалось, что Протопопов, ручавшийся государю, императрице и мне за полное спокойствие в столице, вернувшись из Царского Села, в тот же вечер якобы рассказывал окружавшим его о том, сколько энергии он потратил на уговоры государя не уезжать на фронт. Он рассказывал даже подробности своего доклада Его Величеству, подкрепляя свои слова изображением жестов, которыми государь встречал его мольбы. Он говорил, что умолял императрицу повлиять на Его Величество и уговорить его не ехать на Ставку. Для меня этот факт остается полной загадкой, так как государь мне подтвердил сам, что министр внутренних дел Протопопов не видел никакого основания считать его отъезд несвоевременным. Где говорил Протопопов правду — в Царском Селе или в Петрограде? В этот самый и ближайшие дни многие дамы высшего общества, строго судившие в своих салонах царскую чету и членов правительства, стали усиленно выезжать на Кавказ, напоминая крыс, бегущих с корабля перед его гибелью. Великая княгиня Мария Павловна (старшая), прощаясь перед отъездом в Кисловодск с генералом Б., получившим новое назначение в Крыму, сказала: Вас я увижу, так как предполагаю вернуться в Петроград через Симферополь; в Петроград же вернусь только тоща, когда все здесь будет кончено. Осталось тайной, как именно она себе рисовала счастливый конец, который даст ей возможность вернуться в Петроград? На этот вопрос отчасти дает ответ ее диалог с председателем Государственной думы. Такое положение дольше терпеть невозможно, нужно изменить, устранить, уничтожить... — сказала великая княгиня. На вопрос председателя Думы кого? она ответила — императрицу. О кругозоре великих князей можно судить по вопросам, которые они неоднократно задавали тому же М.В. Родзянко: Когда же произойдет революция? Играя в революцию совместно с представителями общественной оппозиции, некоторые великие князья широко открывали им двери своих дворцов; они в большинстве случаев совершенно не понимали, до чего доведет эта игра. В среду 22 февраля государь, выехав утром из Александровского дворца на императорский павильон, проехал мимо Федоровского собора, в котором по обыкновению за час до отъезда Его Величества служился молебен. Звон колоколов Федоровского государева собора в последний раз проводил белого царя. .. В два часа императорский поезд отошел по Николаевской железной дороге через Лихославль, Вязьму и Оршу на Могилев. В день отъезда я зашел утром в Александровский дворец на половину Алексея Николаевича, чтобы с ним проститься. Он лежал в постели с повязанной белой фланелью шеей и произвел на меня впечатление ребенка, заболевшего корью. Несмотря на лихорадочное состояние, он был со мною очень мил и приветлив... Больше я его уже не видел.

Глава 32
На следующий день после отъезда государя депутат Шингарев, полемизировавший в Думе с министром земледелия Риттихом, задав вопрос кто виноват?, пришел к выводу, что главный удар продовольственному делу был нанесен колебанием принципа твердых цен и постоянной сменою руководителей. Кто все это сделал? Кто удалил и Наумова, и Глинку, и Кривошеина, и Бобринского? — спрашивал он. Вполне понятно, на кого был направлен упрек, эффектный для слушателей, но не имевший под собою деловой почвы. 24 февраля петроградские депутаты в Государственной думе внесли в спешном порядке запрос о том, какие меры предполагает правительство принять для устранения продовольственного кризиса в столице? В ответ председатель Государственной думы сообщил, что сегодня же состоится особое совещание в составе четырех министров, президиумов законодательных учреждений и представителей земских и городских самоуправлений по вопросу о снабжении столицы продовольствием. В 9 часов вечера в Мариинском дворце состоялось весьма бурное заседание, в результате которого предложено было продовольствие передать городскому общественному управлению, а правительственных агентов в лице полиции от этого дела устранить. С 25 февраля городское общественное управление стало назначать своих представителей для участия в распределении продовольственных продуктов и надзора за выпечкой хлеба. Было выяснено, что в Петрограде в данный момент имеются достаточные запасы муки; на складах Калашниковской биржи было свыше 450 тысяч пудов муки, так что опасения о недостаче хлеба являлись совершенно неосновательными. При этом не упоминалось о 12 так называемых маршрутных поездах, шедших из Таврической губернии в Петроград, из которых первые шесть должны были подойти 25 февраля, а вторые шесть — 2 марта; нагружены они были исключительно зерном, и с их прибытием столица должна была быть обеспечена мукой по май месяц. Между тем в городе ощущался искусственно вызванный организованной забастовкой пекарей недостаток печеного хлеба; на почве этого недостатка пошла агитация среди рабочих масс, волновавшихся якобы по экономическим, а не по политическим мотивам. Этими волнениями воспользовалась Государственная дума, которая со своим председателем М.В. Родзянко открыто вынесла свою революционную деятельность из стен Таврического дворца, в результате чего государь император принял решение распустить Государственные совет и думу. Высочайшее повеление состоялось 25 февраля, а 26-го обе законодательные палаты должны были прекратить свою работу.

Глава 33
В последнюю поездку на Ставку в конце февраля государя императора сопровождали министр императорского двора граф Фредерикс, флаг-капитан Нилов, дворцовый комендант, гофмаршал князь Долгоруков, командир конвоя граф Граббе, начальник военно-походной канцелярии свиты генерал Нарышкин, флигель-адъютанты Мордвинов и герцог Лейхтенбергский, лейб-хирург Федоров и инспектор императорских поездов инженер Ежов. В четверг вечером императорский поезд подошел к станции Могилев. На платформе Его Величество встретил генерал-адъютант Алексеев со старшими чинами штаба, которые произвели на меня впечатление людей, чем-то смущенных. Со станции государь проехал в помещение штаба, где принял доклад генерала Алексеева, а затем прошел во дворец. В пятницу утром Его Величество получил от императрицы телеграмму с извещением, что Алексей Николаевич и две великие княжны заболели корью. Оказалось, что корь была занесена мальчиком Макаровым, воспитанником 1-го кадетского корпуса, которого в воскресенье пустил к цесаревичу директор корпуса генерал Григорьев, не приняв в соображение свирепствовавшей в то время в корпусе эпидемии кори. В пятницу днем я получил из Петрограда от своего начальника особого отдела известие, что в Петрограде неспокойно и происходят уличные беспорядки, которые могут принять серьезные размеры, но что пока власти справляются. В это время совет старейшин Государственной думы, ознакомившись с указом о ее роспуске, постановил:
1) Государственной думе не расходиться;
2) всем депутатам оставаться на своих местах.

Полученные сведения навели меня на мысль просить государя, под предлогом болезни наследника, вернуться в Царское Село. Я стал убеждать Его Величество уехать со Ставки. Государь на это возражал, что он должен пробыть дня три-четыре и раньше вторника уезжать не хочет. На следующий день, в субботу, я получил от А.Д. Протопопова телеграмму с извещением, что в городе беспорядки, но все клочится к их подавлению. Доложив эту телеграмму государю, я вторично стал просить его ускорить отъезд. Но государь продолжал настаивать на своем отъезде во вторник, добавив, что я на этот день могу сделать соответствующие распоряжения к отбытию со Ставки. В воскресенье утром поразил меня начальник дворцовой полиции полковник Герарди: вместо доклада об имевшихся у него касательно последних событий сведениях он, страшно расстроенный, обратило! с просьбой разрешить ему немедленно уехать в Царское Село, передав исполнение обязанностей на Ставке своему помощнику Н.А. Гомзину. Гомзин был моим школьным товарищем по Пажескому корпусу, служил молодым офицером в Уланском Ее Величества полку, разорился и незадолго до моего назначения дворцовым комендантом поступил на должность офицера дворцовой полиции. Увидев, что Герарди совершенно потерял голову, я счел за лучшее отстранить его от исполнения ответственных обязанностей, нести которые он в подобном состоянии был уже неспособен. В течение этого утра никаких сведений о Петрограде ко мне не поступало, что стало меня чрезвычайно беспокоить: я вызвал по телефону Царское Село. Ни одного из старших чинов моей канцелярии на месте не оказалось, так что я никакого толку добиться не мог. В штабе я узнал, что у них имеются сведения, что уличные беспорядки в Петрограде приняли очень большие размеры. Днем один из бывших моих сослуживцев по должности дворцового коменданта генерал А.И. Спиридович телефонировал мне из Царского Села (как он говорил, из моего собственного кабинета), что последние полученные из департамента полиции сведения таковы: Ничего грозного во всем происходящем усмотреть нельзя; департамент полиции прекрасно обо всем осведомлен, а потому не нужно сомневаться, что выступление это будет ликвидировано в ближайшее время. То обстоятельство, что, передавая мне эти сведения, полученные от департамента полиции, генерал Спиридович не сказал мне ничего утешительного от себя лично, еще более утвердило меня в убеждении, что положение безвыходно, так как мнение генерала Спиридовича я высоко ценил и, считая его за человека умного, преданного и хорошо разбирающегося в подобных вопросах, искренне сожалел, что А.Д. Протопопов, несмотря на неоднократные мои к нему обращения, не согласился на назначение Спиридовича петроградским градоначальником. В этот день это был единственный мой разговор с Царским Селом. Как я впоследствии узнал от оставшихся без начальства младших чинов канцелярии, начальник и юрисконсульт моей канцелярии были в эти дни серьезно заняты делами, к их прямым обязанностям ни малейшего отношения не имевшими: они писали во дворце великого князя Павла Александровича проект конституции Российской империи... Ни один из низших служащих вверенного мне управления, как и прикомандированных к нему унтер-офицеров корпуса жандармов, не погрешил против присяги, чего нельзя сказать про большинство высших чинов. После дневного чая государь сказал мне, что получил телеграмму от Родзянки и просит меня зайти в кабинет ее прочесть. Гласила телеграмма следующее: Положение серьезное. В столице анархия. Правительство парализовано. Транспорт, продовольствие и топливо пришли в полное расстройство. Растет общее недовольство. На улицах происходит беспорядочная стрельба. Части войск стреляют друг в друга. Необходимо немедленно по ручить лицу, пользующемуся доверием, составить новое правительство. Медлить нельзя. Всякое промедление смерти подобно. Молю Бога, чтобы этот час ответственности не пал на венценосца. Я спросил государя, ответил ли он на эту телеграмму? Государь сказал, что еще подумает, так как Родзянко пишет от имени Государственной думы, которая вчерашним указом распущена. При этом Его Величество добавил, что, по его сведениям, Дума постановила не расходиться, а потому до выяснения создавшейся обстановки он от ответа воздержится. В понедельник 27 февраля, когда государь утром принимал доклад в штабе, генерал-адъютант Алексеев передал ему вторую телеграмму от Родзянки, гласившую: Положение ухудшается. Нужно принять немедленно меры, ибо завтра будет уже поздно. Настал последний час, когда решается судьба Родины и династии. Во время пребывания государя на Ставке приходившие на его имя телеграммы принимались на аппарат штаба и представлялись Его Величеству или начальником штаба лично или же посылались с дежурным офицером генерального штаба. Эту телеграмму (по данному генералом Алексеевым объяснению) Родзянко послал как представитель временного комитета Государственной думы, председателем которого он был избран. Несмотря и на это известие, государь не хотел уезжать из Могилева; но поступавшие тревожные сведения навели его на мысль послать с широкими полномочиями в Петроград и Царское Село генерал-адъютанта Иванова, за которым во время кронштадтских беспорядков 1905 года упрочилась репутация твердого и распорядительного начальника. Переговорив с генерал-адъютантом Алексеевым, государь назначил генерала Иванова главнокомандующим Петроградским военным округом, разрешил ему взять в охрану находившийся на Ставке Георгиевский батальон и повелел выехать в тот же день вечером. В эти дни впечатление от работы лидеров общественных кругов получалось такое, будто бы они в своих сношениях с военными властями старались представить положение дел в такой окраске, что единственным выходом было свержение существующей власти. Люди, уже наметившие захватить эту власть в свои руки, производили моральное давление на население, стремясь путем речей, телеграфа, телефонов внушать мысль, что все волнения происходят на почве полного недоверия к власти, не способной вывести из создавшегося тяжелого положения; внушалось, что на этой почве разовьются события, сдержать которые будет невозможно, так как правительственная власть в полном параличе и совершенно бессильна восстановить порядок; говорилось, что прямым следствием такого положения вещей будет позор и унижение России ввиду невозможности победоносно окончить войну; для подкрепления этой мысли предсказывалось, что, когда движение перебросится на железные дороги, жизнь страны замрет в самую тяжелую минуту; запугивали голодом, говоря, что население, опасаясь неумелых распоряжений властей, не повезет на рынок зерновых продуктов, вследствие чего угроза недостатка муки встанет во весь рост перед армией и населением. В виде избавления от этих бед предлагалось призвание к власти пользующегося доверием лица для составления правительства, за которым пойдет вся Россия с верой в себя и своих руководителей.

Глава 34
В понедельник вечером по поручению Ее Величества ко мне позвонил из Царского Села обер-гофмаршал граф Бенкендорф, передавший, что государыня очень беспокоится за детей ввиду всего происходящего в столице и предлагает выехать с детьми навстречу Его Величеству. Кроме того, граф Бенкендорф мне сообщил, что основанием беспокойства Ее Величества явились сведения, полученные от военного министра генерала Беляева, так как ни с кем другим из членов правительства в данное время войти в контакт нельзя. По словам генерала Беляева, волнения в Петрограде настолько разрослись, что нужно опасаться движения революционной толпы из Петрограда на Царское Село. Поставив тотчас министра двора в известность о подробностях моего разговора с графом Бенкендорфом, я немедленно пошел к государю. Когда я доложил Его Величеству содержание разговора с графом Бенкендорфом, государь сказал: Ни в каком случае... Больных детей возить поездом... ни за что. (В то время уже четверо из детей были больны корью). 
Затем государь добавил: Передайте Бенкендорфу, чтобы он доложил Ее Величеству, что ввиду создавшегося положения я сам решил сейчас ехать в Царское Село, и сделайте распоряжения для отъезда. Я доложил государю, что он может сейчас же ехать ночевать в поезд, что все приготовлено и что поезд может через несколько часов идти в Царское Село. Затем я прошел к генералу Алексееву предупредить о предстоящем отъезде Его Величества. Я его застал уже в кровати. Как только я сообщил ему о решении государя безотлагательно ехать в Царское Село, его хитрое лицо приняло еще более хитрое выражение и он с ехидной улыбкой слащавым голосом спросил меня: А как же он поедет? Разве впереди поезда будет следовать целый батальон, чтобы очищать путь? Хотя я никогда и не считал генерала Алексеева образцом преданности царю, но был ошеломлен как сутью, так и тоном данного им в такую минуту ответа. 
На мои слова: Если вы считаете опасным ехать, ваш прямой долг мне об этом заявить — генерал Алексеев ответил: Нет, я ничего не знаю, это я так говорю. Я его вторично спросил: После того, что я от вас только что слышал, вы должны мне ясно и определенно сказать, считаете вы опасным государю ехать или нет? На что генерал Алексеев дал поразивший меня ответ: Отчего же? Пускай государь едет... ничего. После этих слов я сказал генералу Алексееву, что он должен немедленно сам лично пойти и пояснить государю положение дел; я думал, что, если Алексеев кривит душою передо мной, у него проснется совесть и не хватит сил слукавить перед лицом самого царя, от которого он видел так много добра. От генерала Алексеева я прямо пошел к государю, чистосердечно передал ему весь загадочный разговор с Алексеевым и старался разубедить Его Величество ехать при таких обстоятельствах, но встретил со стороны государя непоколебимое решение во что бы то ни стало вернуться в Царское Село. При первых словах моего рассказа лицо Его Величества выразило удивление, а затем сделалось бесконечно грустным. Через несколько минут к государю явился генерал Алексеев и был принят в кабинете. По окончании разговора с генералом Алексеевым Его Величество сказал мне, что он не изменил своего решения ехать, и поручил мне переговорить по аппарату Юза с генералом Беляевым, так как последний, по словам графа Бенкендорфа, имел сведения о Царском Селе. Вернувшись в штаб в аппаратную комнату, я потребовал соединения с военным министром. Генерал Беляев сам подошел к аппарату и на мой вопрос о положении дел сказал, что положение — катастрофическое, что все правительство, равно как и командующий войсками Хабалов, совершенно растерялось и, если не последует энергичного вмешательства, революция примет грандиозные размеры. Относительно высказанного ему опасения за движение толпы на Царское Село генерал Беляев сказал, что это — сведения, распространяемые председателем Государственной думы Родзянко. Мой разговор с генералом Беляевым я доложил государю. Его Величество сказал, что им уже послан со Ставки в Царское Село назначенный главнокомандующим Петрограда генерал-адъютант Иванов с Георгиевским батальоном, причем выразил уверенность, что прибытие всеми любимого и уважаемого в армии генерала Иванова даст возможность мирным и спокойным путем разрешить военные беспорядки.

Глава 35
Около 12 часов ночи государь император со свитой прибыл на станцию в поезд, где принимал еще с докладом генерал-адъютанта Иванова, уехавшего только под утро следующего дня. Когда генерал Иванов зашел от государя ко мне в купе, я его спросил, отчего он так медлит с отъездом, и получил в ответ, что он не хочет нарушать военного графика, так как это может произвести замедление в движении продовольственных грузов для армии. В такую минуту ответ этот показался мне более чем странным. 28 февраля императорский поезд пошел на Оршу, Вязьму, Лихославль. День прошел без известий из столицы, и только на Николаевской дороге в Лихославле мне удалось от жандармского начальства получить первые сведения обо всем творившемся в Петрограде: исполнительный комитет Государственной думы составился из 13 лиц, среди коих были Родзянко, Керенский, Чхеидзе, Шульгин, Милюков, Шидловский, Львов, Энгельгардт. По всем железным дорогам России разослана была телеграмма за подписью Бубликова: 
Телеграмма.
По всей сети. Всем начальствующим.
По поручению комитета Государственной думы сего числа занял министерство путей сообщения и объявляю следующий приказ председателя Государственной думы: Железнодорожники! Старая власть, создавшая разруху всех отраслей государственного управления, оказалась бессильной. Государственная дума взяла в свои руки создание новой власти... От вас зависит теперь спасение Родины; она ждет от вас больше, чем исполнения долга она ждет подвига. Движение поездов должно производиться непрерывно, с удвоенной энергией. Слабость и недостаточность техники на русской сети должны быть покрыть вашей беззаветной энергией, любовью к Родине и сознанием важности транспорта для войны и благоустройства тыла.
— Председатель Государственной думы Родзянко”.

Член вашей семьи, твердо верю, что вы сумеете ответить на этот призыв и оправдать надежды на вас нашей Родины. Все служащие должны остаться на своем посту. Член Государственной думы Бубликов 28 февраля 1917 г., 13 час. 50 мин.

Донесения, полученные мною от жандармов относительно возможности дальнейшего беспрепятственного следования царского поезда, не соответствовали тем данным, которые обнаружились в очей скором времени, когда императорский поезд подошел к станции Малая Вишера, где его ожидал шедший впереди свитский поезд. Ко мне в купе пришли начальствующие лица обоих поездов с докладом, что, по сведениям из Тосно, станция Тосно занята революционными войсками, прибывшими из Петрограда, и что дальнейшее следование императорского поезда представляет опасность, так как телеграф на Тосно не работает. Кроме этих сведений мне была сообщена телеграмма коменданта поручика Грекова о направлении императорского поезда не на Тосно — Семрино, а прямо из Тосно на Петроград. Был четвертый час утра. Я пошел в вагон государя, разбудил камердинера и просил разбудить Его Величество. Государь меня сейчас же принял. Я доложил ему сведения, поступившие от моих подчиненных, и спросил, что ему угодно решить? Тогда государь спросил меня: А вы что думаете? Я ему ответил, что ехать на Тосно, по имеющимся сведениям, считаю безусловно нежелательным. Из Малой же Вишеры можно проехать на Бологое и оттуда попасть в район, близкий к действующей армии, где — нужно предполагать — движение пока еще не нарушено. Государь мне ответил, что хотел бы проехать в ближайший пункт, где имеется аппарат Юза. Я доложил Его Величеству, что ближайшим пунктом будет Псков — в трех часах от станции Дно, а от Дно до Могилева нужно считать около восьми часов. Во всяком случае здесь оставаться нельзя и лучше всего ехать на Дно, а по пути выяснить дальнейшее направление. Государь подумал и отдал повеление следовать на Бологое — Дно. Я сделал все распоряжения, и императорский поезд немедленно пошел на Бологое. По пути в Старой Руссе, где поезд имел остановку, так как паровоз брал воду, мне удалось по аппарату получить сведения, что генерал-адъютант Иванов только в это утро, т.е. в среду 1 марта, прошел станцию Дно. Это известие, доложенное мною государю, произвело на него неприятное впечатление. Его Величество спросил меня: Отчего он так тихо едет? Тот же вопрос задавался и лицами свиты.

Глава 36
Когда поезд подошел к станции Дно, телеграфный чиновник стоял с телеграммой на имя государя императора. Телеграмма была передана Его Величеству, и я вошел в вагон государя узнать, от кого она. Государь мне сказал, что эта телеграмма — от Родзянко, который просит остановиться на станции Дно и подождать его приезда из Петрограда с докладом. Государь меня спросил, имею ли я сведения о том, когда приедет Родзянко. Я сказал, что сведений у меня никаких нет и что я сейчас справлюсь по аппарату, выехал ли Родзянко из Петрограда. Отправившись в аппаратную комнату, я по телеграфу получил из Петрограда ответ, что экстренный поезд для председателя Государственной думы заказан и стоит уже несколько часов в ожидании его приезда. Я попросил, чтобы со станции по телефону навели бы справку в Государственной думе, когда он предполагает выехать. Получен был ответ, что председатель Государственной думы сейчас в комиссии и не знает, когда сможет выехать. Кроме того, я получил известие, что прилегающая к Царскому Селу часть Виндаво-Рыбинской железной дороги занята революционными войсками и что генерал-адъютант Иванов остановился со своим поездом в Вырице. С этими сведениями я пришел к Его Величеству. Государь принял решение продолжать путь на Псков и поручил мне послать Родзянке извещение, что он просит его приехать во Псков. Когда поезд тронулся со станции Дно, государь позвал меня к себе в купе и поделился со мною своим предположением дать ответственное министерство и вообще пойти на такие уступки, которые могли бы разрешить создавшееся положение. Вопрос об ответственном министерстве, вокруг которого русскими сознательными государственными людьми была создана такая шумиха, неоднократно поднимался при моих разговорах с государем, причем я каждый раз встречал со стороны Его Величества определенно отрицательное отношение ко всякой ломке во время войны, так как государь находил, что при таком напряжении всех сил страны совершенно не время заниматься внутренними реформами. Когда я с государем об этом говорил в последний раз в конце ноября, он выразил желание, чтобы я ознакомился с вырабатываемым Протопоповым проектом. С тех пор я в разговорах с Его Величеством этого вопроса больше не касался. Государь приказал мне выехать из Пскова навстречу Родзянке, проехать с ним две-три станции до Пскова и предупредить его о решении Его Величества пойти навстречу неоднократно ранее высказывавшемуся желанию. Выйдя от государя, я сделал распоряжение о заказе для меня экстренного поезда от Пскова по направлению к станции Дно, так как предполагал, что Родзянко, согласно сообщению, выедет на станцию Дно. По прибытии во Псков я получил телеграмму за подписью Бубликова с извещением, что председатель Государственной думы отменил свой выезд из Петрограда. На станции Псков Его Величество встретил генерал-адъютант Рузский со старшими чинами штаба, и государь пригласил к обеду его и генералов Данилова и Савича. После обеда государь прошел в свой вагон. В ожидании приема Его Величеством генерал Рузский обратился ко мне в салон-вагоне поезда в присутствии дежурного флигель-адъютанта герцога Лейхтенбергского со словами: Вот что вы наделали... вся ваша распутинская клика... до чего вы теперь довели Россию. Я счел совершенно неуместным в императорском поезде объясняться с человеком, обвинявшим меня в каких-то отношениях с Распутиным, зная доподлинно, что генерал Рузский, будучи по болезни уволен с поста главнокомандующего Северо-Западным фронтом, сыпал с Кавказа (где лечился) телеграмму за телеграммой тому же Распутину, прося его молитв о возвращении его на этот фронт... Вскоре генерал Рузский был принят государем и представил Его Величеству телеграмму генерала Алексеева. Телеграмма. Его Величеству. Псков. Ежеминутно растущая опасность распространения анархии во всей стране, дальнейшего разложения армии и невозможности продолжения войны при создавшейся обстановке — настоятельно требуют издания высочайшего акта, могущего еще успокоить умы, что возможно только путем призвания ответственного министерства и поручения составления его председателю Государственной думы. Поступающие сведения дают основание надеяться на то, что думские деятели, руководимые Родзянко, еще могут остановить всеобщий развал и что работа с ними может пойти, но утрата всякого часа уменьшает последние шансы на сохранение и восстановление порядка и способствует захвату власти крайними левыми элементами. Ввиду этого усердно умоляю Ваше Императорское Величество на немедленное опубликование из Ставки нижеследующего манифеста: 
Объявляем всем верным нашим подданным: грозный и жестокий враг напрягает последние силы для борьбы с нашей Родиной. Близок решительный час. Судьба России, честь геройской нашей армии, благополучие народа, все будущее дорогого нам Отечества требуют доведения войны во что бы то ни стало до победного конца. Стремясь сильнее сплотить все силы народные для скорейшего достижения победы, я признал необходимым призвать ответственное (перед представителями народа) министерство, возложив образование его на председателя Государственной думы Родзянко, из лиц, пользующихся доверием всей России. Уповаю, что все верные сыны России, тесно объединившись вокруг престола и народного представительства, дружно помогут доблестной армии завершить ее великий подвиг. Во имя нашей возлюбленной Родины призываю всех русских людей к исполнению своего святого долга перед нею, дабы вновь явить, что Россия столь же несокрушима, как и всегда, и что никакие козни врагов не одолеют ее. 
Да поможет нам Господь Бог”. 
Генерал-адъютант Алексеев. 1 марта 1917 г. 

Когда генерал Рузский ушел, государь позвал меня к себе и передал телеграмму, составленную им на имя Родзянки, в которой Его Величество объявлял свою монаршую волю дать ответственное министерство, сохранив ответственность лично перед ним, как верховным вождем армии и флота, министров военного и морского, а также — по делам иностранной политики — министра иностранных дел. Государь повелел мне сейчас же отправить по Юзу эту телеграмму Родзянке, чтобы по возможности скорее получить от него ответ, как и сведения обо всем, что творится в Петрограде. Пройдя от Его Величества в свитский вагон, куда зашел генерал Данилов, я просил его распорядиться о предоставлении мне аппарата Юза для передачи телеграммы государя. Рузский, который после доклада у Его Величества прошел в купе министра двора, услыхав это, вышел в коридор, вмешался в разговор и заявил, что это невозможно. Я ему сказал, что это — повеление государя, а мое дело — от него потребовать его исполнения. Генерал Рузский вернулся к министру двора графу Фредериксу и сказал, что такого оскорбления он перенести не может, что он здесь — главнокомандующий генерал-адъютант, что сношения государя не могут проходить через его штаб помимо него и что он не считает возможным в такое тревожное время допустить Воейкова пользоваться аппаратом его штаба. Министр двора, выслушав генерала Рузского, пошел со мною к Его Величеству и доложил ему о происшедшем столкновении. Государь удивился требованию генерала Рузского, но, желая прекратить всякие недоразумения, взял от меня телеграмму и отдал ее графу Фредериксу с приказанием передать Рузскому для отправки. С радостным выражением лица ушел с нею генерал Рузский в свой штаб, оставив гнетущее впечатление среди лиц свиты, с которыми успел уже поделиться своей точкой зрения, что единственный выход для государя — сдаваться на милость победителя (победителем в его мнении была Государственная дума, непосредственно руководимая ее председателем — М.В. Родзянко). Больше я Рузского в этот вечер не видел и никаких разговоров с ним не вел.

Глава 37
2-го марта, выйдя рано утром из вагона, я был поражен массою беспокойно гулявших по платформе офицеров разных частей. Из разговоров с некоторыми из них я узнал печальную весть о разграблении и сожжении дома моего тестя графа Фредерикса; затем шли рассказы о деятельности исполнительного комитета Государственной думы, о преследованиях чинов корпуса жандармов и полиции, сожжении окружного суда, выпуске из тюрем арестованных, разгроме участковых полицейских управлений и аресте многих членов старого правительства в здании Государственной думы, где министерский павильон обращен в арестный дом. Рассказывали, что работники революции по ночам забираются в казармы и митингуют среди запасных, которых в то время в Петрограде было сосредоточено около 200 тысяч человек, причем главный контингент составляли рабочие местных заводов, и что работа пропагандистов превратила дисциплинированные воинские части в вооруженные революционные массы. Тут же на вокзале я увидел адъютанта штаба 2-й кавалерийской дивизии, посланного начальником дивизии во Псков узнать, что там творится. Вся кавалерийская дивизия находилась в эшелонах на железнодорожном пути в двухчасовом переходе от Пскова и распоряжением генерала Рузского была остановлена в своем движении на Петроград. Странно было, что ее начальник князь Ю.И. Трубецкой, принадлежавший к семье близких ко двору лиц, сам долгое время занимавший пост командира собственного Его Величества конвоя, не счел долгом, находясь в таком близком расстоянии, приехать к государю. Обстоятельства сложились так, что с момента прибытия императорского поезда во Псков единственным связующим элементом государя с армией были генерал Рузский и его ближайшие подчиненные. В 10 часов утра генерал Рузский был с докладом у государя. На Этот раз доклад длился около часа. Когда генерал Рузский выходил от государя, Его Величество сказал ему, чтобы он подождал меня на платформе, а мне повелел с ним переговорить. Беседовали мы с Рузским, гуляя вдоль его поезда, в котором он и жил. Генерал Рузский сказал мне, что, по словам Родзянки, министры не принимали никаких мер к успокоению волнений, а потому во избежание кровопролития Родзянко был вынужден всех их заключить в Петропавловскую крепость и назначить Временное правительство. Впоследствии я узнал, что Родзянко и в этом вопросе удалился от истины, так как угодные Государственной думе министры ни одного часа арестованы не были, а если нечаянно, по самовольному распоряжению народившихся товарищей и попадали в Думу, то Родзянко самолично выходил к ним, принося извинения от лица русского народа, как это было с начальником Главного управления уделов генерал-адъютантом князем B.C. Кочубеем и многими другими. Что касается войск петроградского гарнизона, то Родзянко сказал, что они вполне деморализованы, на усмирение народа не пойдут, а офицеров своих перебьют. В случае же добровольного согласия на переворот Родзянко ручался, что никаких ненужных жертв не будет. От себя генерал Рузский добавил, что та телеграмма, которую государь ему накануне передал относительно ответственного министерства, настолько, по его мнению, запоздала, что он ее после переговоров с Родзянко даже не отправил и что сейчас единственный выход — отречение государя, с каковым мнением согласны и все главнокомандующие войсками и командующие флотами. Меня крайне поразила как осведомленность Рузского, так и спокойствие, с которым он говорил о неисполнении служебного долга теми, в чьи руки государь отдал такую большую долю своей власти и которые продались руководителям нашего революционного движения. Когда я вернулся к Его Величеству, меня поразило изменение, происшедшее за такой короткий период времени в выражении его лица. Казалось, что он после громадных переживаний отдался течению и покорился своей тяжелой судьбе. Мой разговор с Рузским не дал мне основания сказать что-либо в утешение Его Величеству, несмотря на самое горячее и искреннее желание это сделать. Вскоре наступило время завтрака, после которого к государю вновь явился с докладом генерал-адъютант Рузский; на этот раз он привел с собою генералов Данилова и Савича и сообщил о выезде из Петрограда Гучкова и Шульгина, так как Родзянко выехать не мог. Государь вышел к ним в салон-вагон и после очень короткого приема прошел с Рузским в свой вагон. По окончании доклада Рузского к Его Величеству зашел министр двора граф Фредерикс.

Глава 38
Во время приема государем графа Фредерикса лица государственной свиты собрались в моем купе свитского вагона и высказывали крайнее опасение за то влияние, которое может Рузский оказать на государя своими докладами с глазу на глаз. Общее о нем мнение было самое отрицательное, и большинство присутствовавших высказывалось в том смысле, что совершенно недопустимо принятие Его Величеством какого бы то ни было решения на основании докладов лисы (как звали Рузского). Когда министр двора вернулся от государя к себе в купе, мы пошли к нему поделиться волновавшей нас мыслью о возможности предложения Его Величеству отречения от престола, на что граф сказал: Да, это уже сделано. Меня как громом поразило это известие, так как из разговора с государем я совершенно не мог вывести заключения, что подобное решение уже созрело в помыслах Его Величества. Я побежал в вагон государя, без доклада вошел в его отделение и спросил: Неужели верно то, что говорит граф — что Ваше Величество подписали отречение? И где оно? На это государь ответил мне, передавая лежавшую у него на столе пачку телеграмм: Что мне оставалось делать, когда все мне изменили? Первый Николаша... Читайте. 
(Я понял, что государь был очень взволнован, раз он в разговоре со мною так назвал великого князя Николая Николаевича). 
На мой вторичный вопрос: Где же отречение? — государь сказал, что отдал его Рузскому для отправки Алексееву, на что я доложил государю, что, на мой взгляд, никакое окончательное решение принято быть не может, пока он не выслушает находившихся в пути Гучкова и Шульгина. Государь согласился потребовать свое отречение обратно от Рузского. Он мне сказал: Идите к Рузскому и возьмите у него обратно отречение. Я ответил, что лучше было бы это поручение возложить на генерала Нарышкина, так как мои переговоры с Рузским приведут к новому совершенно ненужному столкновению. Тогда государь сказал: Я вам потом дам прочесть телеграммы, а сейчас вы мне позовите Нарышкина. Я пошел на Нарышкиным, которому государь отдал приказание сходить к Рузскому за подписанным отречением. В ожидании результатов командировки Нарышкина я оставался в отделении государя, где Его Величество дал мне телеграммы, которые я и прочел. Первая была от генерал-адъютанта Алексеева и заключала в себе телеграммы великого князя Николая Николаевича, генерал-адъютантов Брусилова и Эверта; вторая телеграмма была от генерала Сахарова на имя генерал-адъютанта Рузского.
I. Телеграмма государю императору.
Всеподданнейше представляю Вашему Императорскому Величеству полученные на имя Вашего Императорского Величества телеграммы:
1) от великого князя Николая Николаевича: ”Генерал-адъютант Алексеев сообщает мне создавшуюся небывало роковую обстановку и просит меня поддержать его мнение, что победоносный конец войны, столь необходимый для блага и будущности России и спасения династии, вызывает принятие сверхмеры. Я, как верноподданный, считаю по долгу присяги и по духу присяги необходимым коленопреклоненно молить Ваше Императорское Величество спасти Россию и Вашего наследника, зная чувство святой любви Вашей к России и к нему. Осенив себя крестным знамением — передайте ему Ваше наследие. Другого выхода нет. Как никогда в жизни, с особо горячей молитвой молю Бога подкрепить и направить Вас. Генерал-адъютант Николай.
2) от генерал-адъютанта Брусилова: ”Прошу вас доложить государю императору мою всеподданнейшую просьбу, основанную на моей преданности и любви к Родине и царскому престолу, что в данную минуту единственный исход, могущий спасти положение и дать возможность дальше бороться с внешним врагом, без чего Россия пропадет, — отказаться от престола в пользу государя наследника цесаревича при регентстве великого князя Михаила Александровича. Другого исхода нет; необходимо спешить, дабы разгоревшийся и принявший большие размеры народный пожар был скорее потушен, иначе повлечет за собой неисчислимые катастрофические последствия. Этим актом будет спасена и сама династия в лице законного наследника. Генерал-адъютант Брусилов”.
3) от генерал-адъютанта Эверта: ”Ваше Императорское Величество, начальник штаба Вашего Величества передал мне обстановку, создавшуюся в Петрограде, Царском Селе, Балтийском море и Москве, и результат переговоров генерал-адъютанта Рузского с председателем Государственной думы. Ваше Величество, на армию в настоящем ее составе рассчитывать при подавлении внутренних беспорядков — нельзя. Ее можно удержать лишь именем спасения России от несомненного порабощения злейшим врагом Родины при невозможности вести дальнейшую борьбу. Я принимаю все меры к тому, дабы сведения о настоящем положении дел в столице не проникали в армию, дабы уберечь ее от несомненных волнений. Средств прекратить революцию в столицах нет никаких. Необходимо немедленное решение, которое могло бы привести к прекращению беспорядков и сохранению армии для борьбы против врага. При создавшейся обстановке, не находя иного исхода, безгранично преданный Вашему Величеству верноподданный умоляет Ваше Величество, во имя спасения Родины и династии, принять решение, согласованное с заявлением председателя Государственной думы, выраженным им генерал-адъютанту Рузскому, как единственно, видимо, способное прекратить революцию и спасти Россию от ужасов анархии. Генерал-адъютант Эверт.

Всеподданнейше докладывая эти телеграммы Вашему Императорскому Величеству, умоляю безотлагательно принять решение, которое Господь Бог внушит Вам. Промедление грозит гибелью России. Пока армию удается спасти от проникновения болезни, охватившей Петроград, Москву, Кронштадт и другие города, но ручаться за дальнейшее сохранение воинской дисциплины нельзя. Прикосновение же армии к делу внутренней политики будет знаменовать неизбежный конец войны, позор России и развал ее. Ваше Императорское Величество горячо любите Родину и ради ее целости, независимости, ради достижения победы соизволите принять решение, которое может дать мирный и благополучный исход из создавшегося более чем тяжкого положения. Ожидаю повелений. Генерал-адъютант Алексеев.
2 марта 1917 г.
II. Телеграмма. Псков, главкосев; копия наштаверх. Генерал-адъютант Алексеев передал мне преступный и возмутительный ответ председателя Государственной думы Вам на высокомилостивое решение государя императора даровать стране ответственное министерство и пригласил главнокомандующих доложить Его Величеству через Вас о решении данного вопроса в зависимости от создавшегося положения. Горячая любовь моя к Его Величеству не допускает душе моей мириться с возможностью осуществления гнусного предложения, переданного Вам председателем Государственной думы. Я уверен, что не русский народ, никогда не касавшийся царя своего, задумал это злодейство, а разбойничья кучка людей, именуемая Государственной думой, предательски воспользовалась удобной минутой для проведения своих преступных целей. Я уверен, что армии фронта непоколебимо стали бы за своего державного вождя, если бы не были призваны к защите Родины от врага внешнего и если бы не были в руках тех же государственных преступников, захвативших в свои руки источники жизни армии. Таковы движения сердца и души. Переходя же к логике разума и учтя создавшуюся безвыходность положения, я, непоколебимо верноподданный Его Величества, рыдая, вынужден сказать, что, пожалуй, наиболее безболезненным выходом для страны и для сохранения возможности биться с внешним врагом является решение пойти навстречу уже высказанным условиям, дабы промедление не дало пищу к предъявлению дальнейших, еще гнуснейших притязаний. Генерал Сахаров. Яссы.
2 марта 1917 г.

По прочтении мною этих телеграмм государь приказал мне передать их в военно-походную канцелярию. Выйдя от Его Величества, я около своего купе встретил барона Р.А. Штакельберга. Барон Штакельберг сопровождал во время войны при высочайших путешествиях министра двора или его заместителя, исполняя при них обязанность начальника канцелярии министерства императорского двора. Когда я ему высказал свое возмущение великим князем Николаем Николаевичем, барон, привыкший в великом князе видеть опору нашего самодержавия, выразил на своем лице недоверие к моим словам. Вы мне не верите? Так читайте,— сказал я ему, показывая коленопреклоненное моление великого князя об отречении государя от престола. Поздно вечером командующий Балтийским флотом послал на имя государя императора телеграмму:
С огромным трудом удерживаю в повиновении флот и вверенные мне войска. В Ревеле положение критическое, но не теряю еще надежды его удержать. Всеподданнейше присоединяюсь к ходатайствам главнокомандующих фронтами о немедленном принятии решения, формулированного председателем Государственной думы. Если решение не будет принято в течение ближайших часов, то это повлечет за собой катастрофу с неисчислимыми бедствиями для нашей Родины.
Вице-адмирал Непенин.  марта 1917 г.

Хотя командующий Черноморским флотом адмирал Колчак и воздержался от посылки личной телеграммы государю, но он безоговорочно принял уведомление Родзянки о захвате власти изменниками царя, о чем председатель Государственной думы Родзянко поставил его в известность следующей телеграммою:
Петроград. От временного комитета Государственной думы. Временный комитет членов Государственной думы при тяжелых условиях внутренней разрухи, вызванной мерами старого правительства, нашел себя вынужденным взять в свои руки восстановление государственного и общественного порядка. Сознавая всю ответственность принятого им решения, комитет выражает уверенность, что население и армия помогут ему в трудной задаче создания нового правительства, соответствующего желаниям населения и могущего пользоваться его доверием.
Председатель Государственной думы Михаил Родзянко. 1-го марта 1917 г.

Вышеприведенные телеграммы подтверждают объединение генералом Алексеевым людей, поставленных государем во главе армий и флотов, и указывают на то, что главнокомандующие были между собою в предварительном согласии; помещаемая же ниже телеграмма Алексеева проливает яркий свет на его роль в эти тревожные дни. Копия телеграммы, посланной генералом Алексеевым главнокомандующим: Его Величество находится во Пскове, где изъявил свое согласие объявить манифест, идя навстречу народному желанию учредить ответственное перед палатами министерство, поручив председателю Государственной думы образовать кабинет. По сообщении этого решения главнокомандующим Северным фронтом председателю Государственной думы последний, в разговоре по аппарату, в три с половиной часа 2 сего марта ответил, что появление такого манифеста было бы своевременно 27 февраля. В настоящее же время этот акт является запоздалым, потому что наступила одна из страшнейших революций, сдерживать народные массы трудно, войска деморализованы; председателю Государственной думы хотя пока и верят, но он опасается, что сдерживать народные страсти будет невозможно, что теперь династический вопрос поставлен ребром и войну можно продолжать лишь при исполнении предъявленных требований относительно отречения от престола в пользу сына при регентстве Михаила Александровича.

Обстановка, по-видимому, не допускает иного решения, и каждая минута дальнейших колебаний повысит только притязания, основанные на том, что существование армии и работа железных дорог находится фактически в руках петроградского Временного правительства. Необходимо спасти действующую армию от развала, продолжить до конца борьбу с внешним врагом, спасти независимость России и судьбу династии. Это нужно поставить на первом плане, хотя бы и ценою дорогих уступок. Если вы разделяете этот взгляд, то не благоволите ли телеграфировать весьма спешно свою верноподданническую просьбу Его Величеству через главкосева, известив меня. Повторяю, что потеря каждой минуты может стать роковой для существования России и что между высшими начальниками действующей армии нужно установить единство мыслей и целей и спасти армии от колебаний и возможных случаев измены долгу. Армия должна всеми силами бороться с внешним врагом, а решение относительно внутренних дел должно избавить ее от искушения принять участие в перевороте, который более безболезненно совершится при решении сверху.
Алексеев. 2 марта 1917 г.

Таким образом, дядя государя великий князь Николай Николаевич, генерал-адъютанты Алексеев, Рузский, Эверт, Брусилов, генерал Сахаров, адмиралы Непенин и Колчак — оказались теми людьми, которые, изменив военной чести и долгу присяги, поставили царя в необходимость отречься от престола: решив примкнуть к активным работникам Государственной думы, трудившимся над ниспровержением существовавшего в нашем Отечестве строя, они своим предательством лишили царя одного из главных устоев всероссийского трона. ... Иуда предал Христа и покаялся — вернул тридцать сребреников; а наши генералы и адмиралы предали царя, и не покаялись.

Глава 39
Рузский жил на вокзале в своем поезде. Генерал Нарышкин через несколько минут вернулся и доложил государю, что генерал-адъютант Рузский отказался вернуть ему отречение, сказав, что сам сейчас его принесет Его Величеству. Прошло мучительных минут десять, пока Рузский, не торопясь, подошел к императорскому поезду. Он был принят государем в очень короткой аудиенции и вернул Его Величеству подписанное отречение вместе с двумя телеграммами, касавшимися этого акта; одной — на имя председателя Государственной думы, а другой — на имя генерал-адъютанта Алексеева:
1) Председателю Государственной думы. 
Нет той жертвы, которую я не принес бы во имя действительного блага и для спасения родной матушки -России. Посему я готов отречься от престола в пользу моего сына, с тем чтобы он оставался при мне до совершеннолетия при регентстве брата моего великого князя Михаила Александровича.
Николай.
2) Наштаверх. Ставка. 
Во имя блага, спокойствия и спасения горячо любимой России я готов отречься от престола в пользу моего сына. Прошу всех служить ему верно и нелицемерно.
Николай.

Во время этой аудиенции Рузский доложил государю запись с ленты прямого провода. Сообщение помощника начальника штаба Верховного главнокомандующего Клембовского генерал-квартирмейстеру штаба Северного фронта генералу Болдыреву: Известно ли вам о прибытии сегодня конвоя Его Величества в полном составе в Государственную думу с разрешения своих офицеров и о просьбе депутатов конвоя арестовать тех офицеров, которые отказались принять участие в восстании? Известно ли также о желании государыни императрицы переговорить с председателем исполнительного комитета Государственной думы и, наконец, о желании велико го князя Кирилла Владимировича прибыть лично в Государственную думу, чтобы вступить в переговоры с исполнительным комитетом? В Москве по всему городу происходят митинги, но стрельбы нет. Генералу Мрозовскому предложено подчиниться Временному правительству. Арестованы: Штюрмер, Добровольский, Беляев, Войновский-Кригер, Горемыкин, Дубровин, два помощника градоначальника и Климович. Исполнительный комитет Государственной думы обратился к населению с воззванием возить хлеб, все продукты на станции железных дорог для продовольствия армии и крупных городов. Петроград разделен на районы, в которые назначены районные комиссары. Представители армии и флота постановили признать власть исполнительного комитета Государственной думы впредь до образования постоянного правительства. (Все изложенное нужно доложить главнокомандующему для всеподданнейшего доклада).
Уходя из императорского поезда, Рузский сказал скороходу, что, когда приедут депутаты от Думы, их нужно предварительно направить к нему в поезд, не допуская к государю. Между тремя и девятью вечера в императорском поезде переживались часы надежд на то, что каким-нибудь способом парализуются очевидные для всех измена и предательство, неизбежно за собою влекущие крушение России. Часть упований возлагалась на ожидавшийся приезд делегатов Думы.
В это время государь написал два указа Сенату, скрепленные министром двора — графом Фредериксом:
Князю Георгию Евгеньевичу Львову. Повелеваем быть председателем Совета министров. Николай. Наместнику нашему на Кавказе великому князю Николаю Николаевичу. Повелеваем быть Верховным главнокомандующим.
Николай.
Затем Его Величество, ознакомившись с телеграммой генерал-адъютанта Алексеева, возвратил ее со своею резолюцией: Исполнить. — Н. Телеграмма.
Псков. Государю императору.
Получена следующая телеграмма: 
”Ставка, генерал-адъютанту Алексееву, копия главкоюз генерал-адъютанту Брусилову, командарму Гурко.
Временный комитет Государственной думы, образовавшийся для восстановления порядка в столице, принужден был взять в свои руки власть ввиду того, что под давлением войска и народа старая власть никаких мер для успокоения населения не предприняла и совершенно устранена. В настоящее время власть будет передана временным комитетом Государственной думы Временному правительству, образованному под председательством князя Г.Б. Львова. Войска подчинились Временному правительству, не исключая состоящих в войске, а также находящихся в Петрограде лиц императорской фамилии, и все слои населения признают только новую власть. Необходимо для восстановления полного порядка, для спасения столицы от анархии командировать сюда на должность главнокомандующего Петроградским военным округом доблестного боевого генерала, имя которого было бы популярно и авторитетно в глазах населения. Комитет Государственной думы признает таким лицом доблестного, известного всей России героя, командира 25-го армейского корпуса генерал-лейтенанта Корнилова. Во имя спасения Родины, во имя победы над врагом, во имя того, чтобы неисчислимые жертвы этой долгой войны не пропали даром накануне победы, необходимо срочно командировать генерала Корнилова в Петроград. Благоволите срочно снестись с ним и телеграфировать срок приезда генерала Корнилова в Петроград.
Председатель временного комитета Государственной думы М. Родзянко.
Всеподданнейше докладываю эту телеграмму и испрашиваю разрешения Вашего Императорского Величества исполнить ее во имя того, что в исполнении этого пожелания может заключаться начало успокоения столиц и водворения порядка в частях войск, составляющих гарнизон Петрограда и окрестных пунктов.
Вместе с тем прошу отозвать генерал-адъютанта Иванова в Могилев.
Генерал-адъютант Алексеев. 2 марта 1917 г.

Перед обедом Его Величество пригласил к себе лейб-хирурга Федорова, с которым долго совещался о здоровье наследника цесаревича Алексея Николаевича.

Глава 40
Делегаты Государственной думы — Гучков и Шульгин — опоздали и вместо 4 — 5 часов дня прибыли лишь в 9.30 вечера. Когда поезд с Гучковым и Шульгиным подошел к станции Псков, государем был прислан дежурный флигель-адъютант Мордвинов передать им, что Его Величество их ждет. Мордвинов провел их прямо с поезда в салон-вагон государя, где они были встречены министром двора. На пути к императорскому поезду находившаяся на станции публика окружила делегатов Государственной думы и приветствовала их криками ура. Когда находившийся на платформе чиновник моей канцелярии высказал свое возмущение этой дикой и неуместной выходкой у самого императорского поезда, стоявший около него комендант города Пскова генерал-лейтенант Ушаков произнес с самодовольной улыбкой: Нужно привыкать... Теперь другие времена настали... Гучков, здороваясь с министром двора, сказал ему: В Петрограде стало спокойнее, граф. Но ваш дом на Почтамтской совершенно разграблен, а что сталось с вашей семьей — неизвестно. Оба прибывшие к Его Величеству представителя народа производили впечатление людей немытых, небритых, были они в грязном крахмальном белье. Можно было предполагать, что они своей неопрятностью старались понравиться делегатам петроградского Совета солдатских и рабочих депутатов, командированным для их сопровождения и за все время поездки их ни на шаг не покидавшим до самого момента входа в императорский поезд. Во время приема государем депутатов Гучкова и Шульгина сопровождавшие их делегаты петроградского Совета солдатских и рабочих (как их называли собачьих ) депутатов занимались раздачей на вокзале всевозможных революционных листовок и вели с публикой возбуждающие беседы. Его Величество, выйдя в салон, поздоровался с депутатами, предложил им сесть и спросил, что они имеют ему передать. В начале этой беседы находились в салон-вагоне кроме государя императора, Гучкова и Шульгина только граф Фредерикс и генерал Нарышкин; последний записывал все происходившее. Через некоторое время пришел еще Рузский. Входя, он обратился к скороходу со словами: Всегда происходит путаница, когда не исполняют приказаний... ведь я ясно приказал направить депутатов прямо ко мне. Отчего это не сделано? Вечно не слушаются. Я попросил коменданта поезда Гомзина быть во время приема депутатов безотлучно в столовой вагона, чтобы никому не дать возможности подслушать содержание беседы; сам же остался у входа с площадки вагона, так что имел возможность все видеть и всех слышать. Почти все время говорил Гучков, говорил ровно и очень спокойно: подробно описывал последние события в Петрограде. Внимательно его выслушав, государь на свой вопрос, что он считал бы желательным, получил ответ Гучкова: Отречение Вашего Императорского Величества от престола в пользу наследника цесаревича Алексея Николаевича. При этих словах Рузский, привстав, сказал: Александр Иванович, это уже сделано. Государь, делая вид, что не слышал слов Рузского, спросил, обращаясь к Гучкову и Шульгину: Считаете ли вы, что своим отречением я внесу успокоение? На это Гучков и Шульгин ответили государю утвердительно. Тогда государь им сказал: В три часа дня я принял решение отречься от престола в пользу своего сына Алексея Николаевича; но теперь, подумав, пришел к заключению, что я с ним расстаться не могу; и передаю престол брату моему — Михаилу Александровичу. На это Гучков и Шульгин сказали: Но мы к этому вопросу не подготовлены. Разрешите нам подумать. Государь ответил: Думайте — и вышел из салон-вагона. В дверях он обратился ко мне со словами: А Гучков был совершенно приличен в манере себя держать; я готовился видеть с его стороны совсем другое... А вы заметили поведение Рузского? Выражение лица государя лучше слов показало мне, какое на него впечатление произвел его генерал-адъютант. Государь позвал генерала Нарышкина и повелел ему переписать уже написанное им отречение с поправкой о передаче престола брату Его Величества — великому князю Михаилу Александровичу. Государь пошел к себе, а я зашел в салон-вагон поздороваться с Гучковым и Шульгиным и от них узнать подробности разгрома и сожжения дома графа Фредерикса; я знал, что графиня Фредерикс, мать моей жены, была при смерти и что моя жена ее не покидала. Гучков ответил мне чрезвычайно спокойно, что народный гнев вылился в форму разгрома дома, но что, по его сведениям, насилий над личностями учинено не было, а потому мне беспокоиться нечего: вопрос касается только имущества.
Я его просил по возвращении в Петроград уведомить меня телеграммою о семье, так как я не мог войти с ними в связь, что он обещал, но не исполнил. Через некоторое время манифест был напечатан на машинке. Государь его подписал у себя в отделении и сказал мне: Отчего вы не вошли? Я ответил: Мне там нечего делать. Нет, войдите,— сказал государь.
Таким образом, войдя за государем в салон-вагон, я присутствовал при том тяжелом моменте, когда император Николай II вручил свой манифест об отречении от трона комиссарам Государственной думы, которые, в его ошибочном мнении, были представителями русского народа.

Тут же государь предложил министру двора его скрепить.

Манифест гласил следующее:
В дни великой борьбы с внешним врагом, стремящимся почти три года поработить нашу Родину, Господу Богу угодно было ниспослать новое тяжелое испытание России. Начавшиеся внутренние народные волнения грозят бедственно отразиться на дальнейшем ведении упорной войны. Судьба России, честь геройской нашей армии, благо народа, все будущее дорогого нашего Отечества требуют доведения войны во что бы то ни стало до победного конца. Жестокий враг напрягает последние силы, и уже близок миг, когда доблестная армия наша, совместно со славными союзниками нашими, сможет окончательно сломить врага. В эти решительные дни в жизни России сочли мы долгом совести облегчить народу нашему тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего достижения победы и в согласии с Государственной думой признали мы за благо отречься от престола государства Российского и сложить с себя верховную власть. Не желая расстаться с любимым сыном нашим, мы передаем наследие наше брату нашему великому князю Михаилу Александровичу, благословляя его на вступление на престол государства Российского. Заповедаем брату нашему править делами государственными в полном и ненарушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях на тех началах, кои будут ими установлены, принеся в том ненарушимую присягу горячо любимой Родине. Призываем всех верных сынов Отечества к исполнению своего святого долга перед ним повиновением царю в тяжелую минуту всенародных испытаний и помочь ему вместе с представителями народа вывести государство Российское на путь победы, благоденствия и славы.
Да поможет Господь Бог России.
Николай.
2 марта, 15 час. 1917 г. Псков.
Скрепил: министр императорского двора генерал-адъютант граф Фредерикс.

Глава 41
После отречения Прощаясь с Гучковым и Шульгиным, государь выразил им свое желание — вернуться в Царское Село за семьей и по выздоровлении детей всем вместе поехать на жительство в Ливадию. Гучков и Шульгин ответили, что сделают все возможное для исполнения этого желания и думают, что оно препятствий вообще не встретит. О том, что такое представляли из себя в данный момент Гучков и Шульгин, я получил понятие благодаря одному хотя и мелкому, но много говорящему факту: сопровождал их в салон-вагоне северо-западных железных дорог тот самый проводник, с которым я постоянно ездил вне путешествий в императорском поезде. Этот проводник пришел ко мне в купе и принес от жены письмо, за которым в Петрограде сходил по собственной инициативе. Не без волнения он мне рассказал, что во время путешествия все решительно распоряжения и приказания исходили от делегатов Совета рабочих и солдатских депутатов, которые совершенно не считались с Шульгиным и Гучковым. На остановках эти представители Совета расхаживали по вокзалам и платформам, раздавая встречным прокламации, а также приказ № 1, гласивший следующее:
ПРИКАЗ № 1 петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов
1 марта 1917 г.
По гарнизону Петроградского округа всем солдатам революционной армии, артиллерии и флота для немедленного и точного исполнения, а рабочим Петрограда для сведения. Совет рабочих и солдатских депутатов постановил:
1. Во всех ротах, батальонах, полках, парках, батареях, эскадронах и отделениях служб разного рода военных управлений и на судах военного флота немедленно выбрать комитеты из выборных представителей от нижних чинов вышеуказанных воинских частей.
2. Во всех воинских частях, которые еще не выбрали своих представителей в Совет рабочих депутатов, избрать по одному представителю от роты, которым и явиться с письменными удостоверениями в здание Государственной думы к 10 часам утра 2 сего марта.
3. Во всех своих политических выступлениях воинская часть подчиняется Совету рабочих и солдатских депутатов и своим комитетам.
4. Приказы военной комиссии Государственной думы следует исполнять только в тех случаях, когда они не противоречат приказам и постановлениям Совета рабочих и солдатских депутатов.
5. Всякого рода оружие, как то: винтовки, пулеметы, бронированные автомобили и пр. должно находиться в распоряжении и под контролем ротных и батальонных комитетов и ни в коем случае не выдаваться офицерам, даже по их требованиям.
6. В строю и при отправлении служебных обязанностей солдаты должны соблюдать строжайшую воинскую дисциплину, но вне службы и строя в своей политической, общегражданской и частной жизни солдаты ни в чем не могут быть умалены в тех правах, коими пользуются все граждане. В частности, вставание во фрунт и обязательное отдание чести вне службы отменяется.
7. Равным образом отменяется титулование офицеров ваше превосходительство, благородие и т.п. и заменяется обращением господин генерал, господин полковник и т.д. Грубое обращение с солдатами всяких воинских чинов и в частности обращение к ним на ты воспрещается. И о всяком нарушении сего, как и о всех недоразумениях между офицерами и солдатами последние обязаны доводить до сведения ротных комитетов. (Настоящий приказ прочесть во всех ротах, батальонах, полках, экипажах, батареях и пр. строевых и нестроевых командах).

Впоследствии мне совершенно случайно удалось узнать от лица, проезжавшего в 1905 году через Красноярск, что он там видел и даже захватил с собою такой же приказ Совета солдатских депутатов 3-го запасного железнодорожного батальона. Найдя его в своих бумагах и сличив с приказом № 1, он обнаружил, что приказ Совета солдатских и рабочих депутатов является не чем иным, как дословной копией с приказа 1905 года. Когда Гучков и Шульгин покинули императорский поезд, они были приглашены зайти в поезд Рузского. Пробыв там некоторое время, они уехали обратно в Петроград. И только после их отъезда императорский поезд отошел на Могилев, куда прибыл к вечеру следующего дня, 3 марта. Когда все было готово к отправлению, я зашел в купе Его Величества спросить разрешения двинуться в путь. Государь выразил свое согласие и сказал: Как только мы тронемся, придите ко мне. В это время Его Величество написал своему брату великому князю Михаилу Александровичу телеграмму, посланную в пути со станции Сиротино: Его Императорскому Величеству Михаилу. Петроград. События последних дней вынудили меня решиться бесповоротно на этот крайний шаг. Прости меня, если огорчил тебя и что не успел предупредить. Останусь навсегда верным и преданным братом. Возвращаюсь на Ставку и оттуда через несколько дней надеюсь приехать в Царское Село. Горячо молю Бога помочь тебе и твоей Родине. — Ники. Как только поезд двинулся со станции, я пришел в купе государя, которое было освещено одной горевшей перед иконою лампадой. После всех переживаний этого тяжелого дня государь, всегда отличавшийся громадным самообладанием, не был в силах сдержаться: он обнял меня и зарыдал... Сердце мое разрывалось на части при виде столь незаслуженных страданий, выпавших на долю благороднейшего и добрейшего из царей. Только что пережив трагедию отречения от престола за себя и сына из-за измены и подлости отрекшихся от него облагодетельствованных им людей, он, оторванный от любимой семьи, все ниспосылаемые ему несчастья переносил со смирением подвижника... Образ государя с заплаканными глазами в полуосвещенном купе до конца жизни не изгладится из моей памяти. Я просил государя разрешить мне оставаться безотлучно при нем, в каких бы условиях он или его семья ни находились, что государь мне обещал. Затем я счел долгом коснуться вопроса о необходимости царю с семьей покинуть пределы России. Отрицательный его ответ на это предложение показал, как горячо он верил в русский народ и как беспредельно любил свою Родину. В этот день государь занес в свой дневник: В час ночи уехал из Пскова с тяжелым чувством пережитого... Кругом измена, и трусость, и обман...
  
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Хоть убей, следа не видно.
Сбились мы...
Что делать нам?
В поле бес нас водит видно,
Да кружит по сторонам.
Пушкин

Как в людях многие имеют слабость ту же:
Все кажется в другом ошибкой нам,
А примешься за дело сам — Так напроказишь вдвое хуже.
Крылов

Глава 1
3-го марта днем на одной из остановок по пути к Могилеву в императорский поезд вошел Базили, директор дипломатической канцелярии при штабе Верховного главнокомандующего. Командирован он был генерал-адъютантом Алексеевым под предлогом представления на утверждение Его Величеством проекта извещения наших союзников об отречении государя императора от престола, на самом же деле был послан от штаба разведчиком — для выяснения отношения государя к чинам Ставки. Его разговоры во время довольно длительного пребывания в моем купе обнаружили, что ввиду совершенно неожиданного поворота дела на Ставке царила полная растерянность среди носителей присяги в их собственном толковании: вместо чудившихся их воображению лавров, венчавших, по преданиям истории, устроителей удачных переворотов, они очутились у разбитого корыта, поддерживаемые исключительно главнокомандующими армий и флотов. По установившемуся за последнее время обыкновению катастрофическое положение Родины тоже ставилось в вину государю, поступившему не так, как угодно было возглавляемым генералом Алексеевым Могилевским мудрецам — генералам Клембовскому, Лукомскому, Кондзеровскому, адмиралу Бубнову и чиновнику Базили; тем не менее эти строгие судьи не постеснялись открыто выступить в роли работников по свержению власти царя тотчас после его отъезда из Могилева, т.е. за три дня до отречения государя. По прибытии на станцию Могилев государь был встречен генерал-адъютантом Алексеевым с офицерским составом чинов как штаба, так и военных управлений, находившихся в Ставке Верховного главнокомандующего. Вид у встречавших был весьма подавленный. Государь вышел из вагона, обнял генерала Алексеева, поздоровался с генералами и старшими чинами, а затем поехал в дом губернатора, где внешне все оставалось в том же виде, в каком находилось в день недавнего выезда Его Величества. Штабные офицеры старались замаскировать деяния генерала Алексеева рассказами о том, как он на коленях умолял Его Величество даровать стране ответственное министерство, а также не покидать Ставки в такие тревожные дни. Когда я проверил эти слухи у государя, он был очень удивлен и сказал, что об ответственном министерстве Алексеев с ним действительно говорил, но не стоя на коленях. Что же касается отъезда со Ставки, то такого совета государь от Алексеева не слыхал. Грустное чувство возбуждали во мне сведения о деятельности генерала Алексеева за время отсутствия Его Величества в Могилеве: в тяжелые дни, когда еще можно было многое сделать и спасти положение, генерал Алексеев не обратился ни к одному из главнокомандующих с напоминанием о долге присяги перед царем и Родиной. Начальник штаба государя императора, сносясь по аппаратам и телефонам, все время внушал главнокомандующим, что правительство не может вести войну самостоятельно, без помощи общественных сил; говорил, что коллективный голос высших чинов армии должен оказать влияние на ход назревающих событий; запугивал главнокомандующих решением зародившегося Временного правительства, в случае отказа императора Николая II отречься от престола, прервать подвоз продовольствия и боевых припасов на фронт, что парализует боеспособность армии и лишит нас возможности исполнить наши обязательства перед союзниками (интересы союзников в то время почему-то ставились выше блага царя и Родины). Такова была прелюдия генерала Алексеева к его предложению всем главнокомандующим телеграфировать царю просьбу об отречении от престола. Телеграммы, которые посылал главнокомандующим председатель Государственной думы Родзянко, и сообщения генерала Алексеева свидетельствовали об их единомыслии. Но 3 марта, ко времени возвращения государя на Ставку, картина почему-то изменилась: генерал Алексеев стал телефонировать главнокомандующим несколько в ином тоне, говоря, что левые партии оказывают давление на Родзянко, в сообщениях которого нет ни откровенности, ни искренности... В этот последний приезд Его Величества в Могилев никакой почты и никаких телеграмм государю не подавали. Полковник, заведовавший отделом прессы в штабе Верховного главнокомандующего, сказал мне, что будет присылать агентские телеграммы, с тем чтобы я давал возможность государю быть в курсе происходивших событий. Исполнил он свое обещание только раз — в тот же вечер я получил пять или шесть листов телеграмм, дававших сведения о полном хаосе, воцарившемся в столице. 
В 1910 году вся Россия читала речь П.А. Столыпина, произнесенную им в Государственной думе. Последние ее слова были: Если бы нашелся безумец, который в настоящее время одним взмахом пера осуществил бы политические свободы России, то завтра же в Петербурге заседал бы Совет рабочих депутатов, который через полгода своего существования вверг бы Россию в геенну огненную. Пророчество П.А. Столыпина вполне сбылось: из телеграмм и доходивших до меня сведений я узнал, что одновременно с властью исполнительного комитета Государственной думы в Петрограде в последних числах февраля возникла новая параллельная власть — Совета рабочих и солдатских депутатов. 
Начала она свою деятельность следующим объявлением: 
Старая власть довела страну до полного развала, а народ до голодания. Терпеть дольше стало невозможно: население Петрограда вышло на улицу, чтобы заявить о своем недовольстве. Его встретили залпами; вместо хлеба царское правительство дало народу свинец. Но солдаты не захотели идти против народа и восстали против правительства. Вместе с народом они захватили оружие, военные склады и ряд важных правительственных учреждений. Борьба продолжается. Она должна быть доведена до конца. Старая власть должна быть окончательно низвергнута и уступить место народному правлению. В этом спасение России. Для успешного завершения борьбы в интересах демократии народ должен создать свою собственную народную организацию. Вчера, 27 февраля, в столице образовался Совет рабочих и солдатских депутатов из выборных представителей заводов и фабрик, восставших воинских частей, а также демократических и социалистических представительств и групп. Совет рабочих и солдатских депутатов, заседающий в Государственной думе, ставит своей задачей организацию народных сил и борьбу за окончательное упрочение политической свободы и народного правления в России. Совет назначил районных комиссаров для установления народной власти в районе Петрограда. Приглашаем все население столицы немедленно сплотиться вокруг Советов, образовать местные комитеты из рабочих и взять в свои руки управление всеми местными делами. Все вместе, общими силами будем бороться за полное устранение старого правительства и созыв Учредительного собрания, избранного на основе всеобщего, равного, прямого и тайного избирательного права. Совет рабочих депутатов. А перед тем Совет рабочих депутатов обратился к населению со следующим воззванием: Граждане, заседающие в Государственной думе, представители рабочих, солдат и населения Петрограда объявляют, что первое заседание их представителей состоится сегодня в 7 час. вечера в помещении Государственной думы. Всем перешедшим на сторону народа войскам немедленно избрать своих представителей по одному на каждую роту, заводам избрать своих депутатов по одному на каждую тысячу; заводы, имеющие менее тысячи рабочих, избирают по одному депутату. Временный исполнительный комитет Совета рабочих депутатов. 
Временное правительство, образованное с согласия Совета рабочих и солдатских депутатов, было объявлено исполнительным комитетом Государственной думы в следующем составе: князь Львов — председатель и министр внутренних дел; Милюков — министр иностранных дел; Керенский — министр юстиции; Некрасов — министр путей сообщения; Коновалов — министр торговли; Мануйлов — министр народного просвещения; Гучков — министр военный и морской; Шингарев — министр земледелия; Терещенко — министр финансов; Годнее — государственный контролер; Львов — обер-прокурор Святейшего Синода. 
Чтобы понравиться подонкам общества, представители которых заседали в Совете рабочих и солдатских депутатов, Временное правительство с первых же шагов своей деятельности обнародовало 1 марта за подписью члена Думы Энгельгардта, революционного начальника петроградского гарнизона, следующее воззвание:
Сего 1 марта среди солдат петроградского гарнизона распространились слухи, будто бы офицеры в полках отбирают оружие у солдат. Слухи эти были проверены в двух полках и оказались ложными. Как председатель временной комиссии временного комитета Государственной думы, я заявляю, что будут приняты самые решительные меры к недопущению подобных действий со стороны офицеров, вплоть до расстрела виновных. Последние слова воззвания, будучи горячо восприняты теми солдатами, которые поняли свободу в смысле отсутствия подчинения, дали в результате известные всем случаи зверской расправы нижних чинов с офицерами. Автором этого воззвания был бывший воспитанник Пажеского Его Императорского Величества корпуса, офицер лейб-гвардии Уланского Его Величества полка и, как окончивший Николаевскую академию, носитель мундира генерального штаба.

Глава 2.
Самым крупным событием, последовавшим за актом 2 марта, было отречение императора Михаила от престола. По получении Временным правительством из рук Гучкова и Шульгина акта об отречении государя Николая II состоялось 3 марта в 10 часов утра продолжительное заседание совета самозваных министров; после него к императору Михаилу, в пользу которого отрекся от престола державный его брат, прибыли все члены Временного правительства во главе с князем Львовым, председатель Государственной думы Родзянко и члены исполнительного комитета Шульгин и Караулов. У императора Михаила состоялось совещание. Жил он в это время на Миллионной, в частной квартире князя П.П. Путятина. По имевшимся у меня сведениям, Михаил Александрович до революции вел частное знакомство с Родзянко, Львовым и другими работавшими в оппозиции общественными деятелями. Михаил Александрович после обмена мнениями с присутствовавшими выразил желание побеседовать отдельно с Родзянко и князем Львовым, на что Родзянко возразил: Мы все представляем одно целое, и частных разговоров никто из нас вести не может. Керенский с этим не согласился. Наш нравственный долг, — заметил он, — предоставить великому князю все возможности для правильного решения вопроса. Мы не должны возражать против частной беседы, при том, однако, условии, чтобы на решение великого князя не было произведено никакого влияния со стороны, чтобы не были допущены никакие телефонные переговоры.

Удалившись с Родзянко и князем Львовым в соседнюю комнату на короткую беседу, император Михаил спустя некоторое время вышел и заявил, что не считает для себя возможным принять престол без одобрения народа. Решение это было встречено молча. Лишь Керенский заявил: Ваше Высочество, ваш поступок оценит история... ибо он дышит благородством. Он высоко патриотичен и обнаруживает великую любовь к Родине. Император Михаил спокойно подписал акт отречения и вручил его Родзянке. Манифест этот гласил: Тяжелое бремя возложено на меня волею брата моего, передавшего мне императорский всероссийский престол в годину беспримерной войны и волнений народа. Одушевленный единой со всем народом мыслью, что выше всего благо Родины нашей, принял я твердое решение в том лишь случае восприять верховную власть, если такова будет воля великого народа нашего, которому и надлежит всенародным голосованием через представителей своих в Учредительном собрании установить образ правления и новые законы государства Российского. Посему призываю благословение Божие и прошу всех граждан державы Российской подчиниться Временному правительству, по почину Государственной думы возникшему и облеченному всей полнотой власти впредь до того, как созванное в возможно кратчайший срок на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования Учредительное собрание своим решением об образе правления выразит волю народа. 
Михаил. 3 марта 1917 г. 

В разговоре по поводу этого манифеста государь выразил свое глубокое огорчение как отказом августейшего брата взойти на престол, так и формой, в которую он был облечен. Таким образом, казалось, было устранено последнее препятствие к захвату власти Временным правительством, которое объявило свою программу в декларации, подписанной Родзянко и всем составом министров:
1. Полная и немедленная амнистия по всем делам — политическим и религиозным, в том числе террористическим покушениям, военным восстаниям и аграрным преступлениям. 
2. Свобода слова, печати, союзов, собраний и стачек, с распространением политических свобод на военнослужащих в пределах, допускаемых военно-техническими условиями. 
3. Отмена всех сословных, вероисповедных и национальных ограничений.
4. Немедленная подготовка к созыву, на началах всеобщего, равного, прямого и тайного голосования, Учредительного собрания, которое установит форму правления и конституцию страны.
5. Замена полиции народной милицией с выборным начальством, подчиненным органам местного самоуправления.
6. Неразоружение и невыход из Петрограда воинских частей, принявших участие в революционном движении.
7. Выборы в органы местного самоуправления на началах всеобщего, прямого, равного и тайного голосования.
8. При сохранении строжайшей воинской дисциплины в строю и при несении военной службы устранение для солдат всех ограничений в пользовании общественными правами, предоставленными остальным гражданам, и что военные обстоятельства не послужат для промедления по осуществлению реформ.

Словом, захватчики власти, до того времени кричавшие все — для войны,тут о ней забыли и ради создания популярности в массах объявили целый ряд гибельных для Отечества свобод — в духе предложений безответственных митинговых ораторов.

Глава 3
На следующее утро, 4 марта, за утренним чаем зашел с государем разговор о генерале Алексееве; я убедился, что ему и теперь удается вводить государя в заблуждение относительно искренности его чувств к царю совершенно так же, как удавалось раньше, когда Его Величество принимал за скромность генерала Алексеева его двукратный отказ от получения звания генерал-адъютанта; отказ этот Алексеев мотивировал тем, что он якобы недостоин такой царской милости, тогда как на самом деле он этим возвышал себя в глазах масонских марионеток. После чая Его Величество по старому обыкновению пошел в штаб, чтобы (как он мне сказал) принять последний доклад генерала Алексеева и проститься с ним и с его ближайшими помощниками. Сопровождали государя дежурный флигель-адъютант и я. Как и прежде, на панели у подъезда подошел к Его Величеству с рапортом дежурный по штабу офицер. Генерал-адъютант Алексеев встретил государя на том же месте — на первой площадке лестницы, и Его Величество вошел в ту же комнату, в которой обыкновенно принимал доклад генерала Алексеева. По отношению лично ко мне все держали себя по-прежнему, за исключением одного генерала, обязанного мне своим назначением в штаб Верховного главнокомандующего: еле поздоровавшись, он повернул мне спину. Зайдя по привычке к генералу Борисову, я застал его за обычной работой. Он был грустно настроен. Так как генерал Борисов всегда очень любезно принимал участие в деле мобилизации спорта и даже зачастую редактировал некоторые отделы брошюр, я попросил его принять материалы, разработанные мною для издания дополнений к положению о мобилизации спорта. До завтрака государь проехал на вокзал навстречу своей матушке — императрице Марии Федоровне, приехавшей в сопровождении великого князя Александра Михайловича из Киева повидаться со своим сыном. 
По выходе из вагона вдовствующая императрица, внешне спокойная, обняла подошедшего к ней государя, обошла встречавших ее великих князей, лиц свиты и чинов штаба с генералом Алексеевым во главе. Затем прошла с государем в находившийся на платформе деревянный сарай, где они оставались вдвоем довольно продолжительное время. По выходе из сарая государь с императрицею в сопровождении лиц свиты проехали в губернаторский дом на завтрак, оставивший в моей памяти самое грустное впечатление: разговоры совершенно не клеились и вид как у императрицы, так и у государя был в высшей степени подавленный. Еще до прибытия императрицы Марии Федоровны генерал-адъютант Алексеев сказал мне, что ему нужно со мною переговорить по очень важному делу, касающемуся меня и графа Фредерикса, и спросил, не могу ли я сегодня к нему зайти в штаб в 4 часа? Я ответил, что, конечно, зайду. Несколько моих якобы доброжелателей сказали мне, что против меня начинается возмущение частей гарнизона Могилева. Так как начальники этих частей мне ничего об этом не докладывали, я понял, что полученные сведения исходят от тех самых чинов штаба, которые ведут против меня пропаганду. В 4 часа я отправился к генералу Алексееву. В передней дворца скороход Климов с усмешкой сказал мне, что генерал находится в городе на базарной площади, где под его председательством происходит первый солдатский митинг. Вскоре он вернулся. Я вошел. Вид у генерал-адъютанта после непосредственного контакта с освобожденными солдатами был менее самоуверенный, чем утром. 
Из нашего довольно длинного разговора особенно врезались мне в память сказанные им слова: Вы понимаете, что в такое революционное время, которое мы переживаем, народу нужны жертвы. Переговорив с Родзянко и Гучковым, мы пришли к выводу, что граф и вы должны быть этими жертвами. 
После этих слов мне стало ясно, что граф и я должны были быть теми козлами отпущения, на которых в настоящую минуту профессиональным демагогам нужно было натравить революционный поток. На мой вопрос, каким образом оформить это жертвоприношение, он ответил, что нам с графом необходимо как можно скорее уехать от государя куда угодно, только не в Петроград, и притом не вместе, а в разных направлениях. На это я ответил генералу Алексееву, что передам графу его слова; что же касается моего отъезда, не считаю себя вправе его решить без повеления Его Величества, которого я просил и после отречения продолжать смотреть на меня как на своего верного слугу. Обещав переговорить с государем, генерал-адъютант Алексеев добавил в виде успокоения: 
Ну что ж... Сегодня вы, а завтра, быть может, я подвергнусь неприятностям. Если вы уедете, вероятно, ничего не будет; а если останетесь, вас могут арестовать во дворце, так как против вас восстал гарнизон. 
Я повторил, что сам этого не сделаю, а если государю будет угодно, исполню его повеление. Выйдя от генерала Алексеева, я поставил в известность обо всем от него слышанном государя и графа Фредерикса. Мое сообщение, видимо, поразило Его Величество. Через полчаса после моего ухода от генерала Алексеева последний явился во дворец со всеподданнейшим докладом о настоятельной необходимости графу Фредериксу и мне покинуть Ставку; мотивом он выставил свою заботу о безопасности царя, так как, по имевшимся у него сведениям, гарнизон враждебно настроен по нашему адресу; при этом он ручался государю, что мы, уезжая, ничем не рискуем, тогда как, оставаясь, можем вызвать нежелательные эксцессы. По уходе генерала Алексеева камердинер государя Тетерятников доложил мне: Его Величество вас просит. Когда я пришел, государь мне сказал, что ему очень больно и тяжело принять такое решение; но, принимая во внимание доклад Алексеева, он находит желательным, чтобы граф и я уехали, так как наше присутствие на Ставке почему-то всех раздражает. Во время разговора об отъезде из Могилева генерал Алексеев мне также сказал, что просит меня и графа из предосторожности никуда не сопровождать государя, так как наше появление около него может вызвать на улицах нежелательные демонстрации. Когда государь поехал на станцию к обеду в поезд императрицы Марии Федоровны, я впервые не сопровождал его при поездке по Могилеву. Вернувшись в исходе 11-го часа от императрицы, государь послал за мною и сказал, что императрица Мария Федоровна, предполагая завтра ехать в Киев, не возражает, чтобы я ехал в ее поезде. С одной стороны, это меня глубоко тронуло, а с другой — поразило, так как со времени моего вступления в должность дворцового коменданта императрица Мария Федоровна не давала мне повода считать ее благорасположенной ко мне, несмотря на то что мой отец был при императоре Александре II почти во все время его царствования и, кроме того, был единственным из лиц свиты покойного императора, оставшимся и при императоре Александре III до его кончины. Нерасположение императрицы Марии Федоровны к себе я объясняю помимо других причин соревнованием между двумя дворами: почти все приближенные к большому двору подвергались ее строгой критике, тогда как осуждавшие молодую императрицу любезно бывали приняты императрицей Марией Федоровной, не чувствовавшей расположения к своей августейшей невестке. Проявлением этого нерасположения императрица Мария Федоровна неосознанно наносила большой вред престижу трона. Умение прикрывать милой улыбкой затаенные неприязненные чувства вводило многих в обман, благодаря чему общественное мнение приписывало вдовствующей императрице большую доброту — в противоположность молодой императрице, которая, однако, проявляла большое благородство по отношению к своей августейшей свекрови: никто из посторонних никогда не слыхал от государыни Александры Федоровны ни единого слова осуждения по адресу императрицы Марии Федоровны, причем и детей своих она воспитала в полнейшем уважении и почтении к бабушке, матери своего супруга.

Глава 4
В ночь на 28 февраля исполнительный комитет Государственной думы выпустил воззвание:
Временный комитет членов Государственной думы при тяжелых условиях внутренней разрухи, вызванной мерами старого правительства, нашел себя вынужденным взять в свои руки восстановление государственного и общественного порядка. Сознавая всю ответственность принятого решения, комитет выражает уверенность, что население и армия помогут ему в трудной задаче создания нового правительства, соответствующего желаниям населения и могущего пользоваться его доверием. 
Председатель Государственной думы Михаил Родзянко.

Несколько дней спустя это новорожденное правительство объявило, за подписью своего председателя князя Львова, по телеграфу всей России:
2 сего марта последовало отречение от престола государя императора Николая II, за себя и за своего сына, в пользу великого князя Михаила Александровича.
3 марта Михаил Александрович отказался восприять верховную власть впредь до определения Учредительным собранием формы правления и призвал население подчиниться Временному правительству, по почину Государственной думы возникшему и облеченному всей полнотой власти впредь до созыва Учредительного собрания, которое своим решением об образе правления выразит волю народа. Председатель совета князь Львов. Недаром был выдвинут князь Львов русскою революцией, которая в нем имела самого горячего поклонника. Доказывал он это преклонение не только фразами вроде следующих: Мы можем почитать себя счастливейшими людьми... Великая русская революция поистине чудесна... Поколение наше попало в наисчастливейший период русской истории..., но и некоторыми действиями — еще в 1905 году говорилось, что он по ночам руководил печатанием в канцелярии тульской губернской земской управы антиправительственных прокламаций для чинов нашей действующей армии в Маньчжурии и в эти прокламации заворачивались рассылаемые на фронт подарки. Исходя из положения, что каждая революция есть сочетание работы честных фанатиков, буйных помешанных и преступников, — интересно было бы знать, к какому типу по своей деятельности подходил новый председатель совета министров Временного правительства? В числе выдающихся его перед революцией заслуг было натравливание толпы на должностных лиц старого правительства, на оставшихся верными присяге офицеров, чинов полиции и корпуса жандармов, брошенных им на самосуд распропагандированной черни.
Не менее доблестной заслугой был вывоз, при благосклонном содействии министра юстиции А.Ф. Керенского, сибирских каторжан, возглавляемых сотрудницей цареубийц Желябова и К° Брешко-Брешковской, возведенной в почетное звание бабушки русской революции. Натравить чернь на чинов полиции и корпуса жандармов было нетрудно, так как они во время войны являлись угрозой дезертирам, которых вылавливали для передачи в руки военных властей. Что касается офицеров, они разделялись на две категории: оставшиеся верными присяге подвергались гневу народному, а обработанные в сознательном направлении, являясь с красными бантами (эмблемой солидарности с революцией), были встречаемы овациями. Мятежный председатель Государственной думы завершил свою многолетнюю крамольную деятельность против устоев монархического строя нашего Отечества, приняв непосредственное участие в вопросе отделения козлищ от агнцев: от имени комиссии Государственной думы, за личной своей подписью, он пригласил всех не имевших от комиссии определенных поручений офицеров явиться 1 и 2 марта для получения удостоверений и точной регистрации — во исполнение поручения комиссии по организации примкнувших к представителям народа солдат на предмет охраны столицы; а М.А. Караулов предложил осчастливленному освобождением от тирании населению Петрограда руководствоваться следующими правилами, сообщенными приказом по Петрограду частям войск и народной милиции: Немедленному арестованию подлежат:
1) пьяные,
2) грабители,
3) оказывающие сопротивление,
4) все чины наружной и тайной полиции и корпуса жандармов,
5) все лица, производящие обыск без полномочий на то.

В числе адресов, куда направлять арестованных, стоял и манеж Кавалергардского полка. К стыду моему, должен сознаться, что один из штаб-офицеров полка согласился быть по назначению Гучкова комендантом этого манежа, обратившегося в место истязаний оставшихся верными присяге городовых, околоточных и жандармов. Отношение народонаселения к совершившемуся перевороту и к ежедневно выпускаемым объявлениям было разное: интеллигенция, одураченная пропагандой еврейской прессы, проявляла невероятную радость по поводу своего освобождения, так что люди при встречах говорили друг другу: Христос воскресе... наконец-то мы свободны ; ставшие у власти общественные деятели под влиянием масонской морали о создании нового, интернационального, свободного от всех пут человека совершенно забыли, что они — русские и что родина их — Россия; прислуга господ, видя начавшиеся обыски и грабежи квартир, помалкивала, думая, что революция коснется интересов только господского класса, а их совершенно не заденет; в низших же слоях, по-своему воспринявших революцию, начинало проглядывать наиболее доступное их пониманию стремление безнаказанно чинить крадло. В общем же сумбур в понятиях и рассуждениях невольно приводил на память изречение незабвенного Козьмы Пруткова: Всякая человеческая голова подобна желудку — одна переваривает входящую в нее пищу, а другая от нее засоряется. По-видимому, у нас под влиянием революции произошло засорение голов Глава 5 Возвращение генерал-адъютанта Иванова 4-го марта из Вырицы вернулся в Могилев генерал-адъютант Иванов с Георгиевским батальоном. Проходя мимо дворца государя, батальон шел в блестящем порядке. Офицеры на местах; было скомандовано: Смирно... глаза направо. Впечатление от батальона было совершенно такое же, как в дореволюционный период. Генерал-адъютант Иванов явился к Его Величеству с докладом о результате командировки и о том, что узнал про Царское Село, до которого он не добрался. Встретив меня при выходе от государя, он сказал, что проехал вполне благополучно, останавливал поезда, проверял пассажиров — воинских чинов, дезертиров арестовывал и по всей линии навел порядок; но касательно главной цели своей поездки уклонился дать какое-либо объяснение. Впоследствии я узнал, что полковник генерального штаба Доманевский был специально командирован начальником генерального штаба генерал-майором Занкевичем в Вырицу навстречу генерал-адъютанту Иванову и представил ему следующий доклад: Все запасные части, квартирующие в столице, постепенно перешли на сторону Временного правительства, составленного из членов Государственной думы. С 12 часов дня 28 февраля в распоряжении законных военных властей не осталось ни одной части. С этой минуты прекратилась борьба восставшей части населения. Офицеры частей, отказавшихся от повиновения, с целью вновь забрать части в свои руки отправились в Думу. Туда же явились и нижние чины. Временное правительство поставило офицеров вновь на свои места, и в частях начал водворяться порядок, но запасные батальоны поддерживали порядок лишь в исполнении начертаний временного, а не постоянного правительства. Рассчитывать на эти части для борьбы с революцией нельзя. Полиция частью была снята, частью попряталась. Часть министров арестована. Министерства, в том числе и военное, могли продолжать работу, заручившись согласием Временного правительства, т.е. как бы его признав. То же самое разыгралось в пригородных гарнизонах. Рассчитывать на водворение порядка силой, на вооруженную борьбу с восставшими и Временным правительством — трудно. Для этого потребовалось бы много войск, причем войска, вновь прибывающие, попадали бы в тяжелые условия расквартирования и продовольствия. Все окрестности Петрограда и даже весь Петроградский округ забиты запасными и беженцами. Подвоз необходим из глубины России. Правильный же подвоз не обеспечен без ведома Временного правительства. При таких условиях порядок подавления восстания, с тем чтобы он возможно лучше отразился на ходе войны, казался достижимым не путем вооруженной борьбы, а соглашением с Временным правительством, узаконением наиболее умеренной его части. Этот выход напрашивался еще и по другой причине. Из разбрасываемых среди населения листков было видно, что в среде самих восставших обозначилось два совершенно определенных течения: 1) одни примкнули к думскому выборному Временному правительству, 2) другие поддерживали Совет рабочих депутатов. Первые, оставаясь верными монархическому принципу, желали лишь некоторых реформ, стремились к скорейшей ликвидации беспорядков, с тем чтобы продолжать войну; вторые — искали крайних результатов и конца войны. До 1 марта престиж думского правительства стоял высоко и фактически оно являлось хозяином положения, по крайней мере в столице. Но было ясно, что с каждым днем положение думского правительства, не поддержанного законом, становилось труднее и власть все больше могла перейти к левым крайним. Все это приводит к заключению, что в настоящую минуту вооруженная борьба только осложнит, ухудшит положение, что каждый час дорог и что порядок и нормальный ход можно восстановить легче всего соглашением с Временным правительством. Кроме того, генерал-адъютант Иванов получил от генерала Алексеева телеграмму, в которой ему сообщалось о наступившем в Петрограде сравнительном успокоении и возможности умиротворения путем соглашения государя с народными представителями. С одним из представителей, А.И. Гучковым, генерал Иванов обменивался телеграммами и стремился лично повидаться, но это ему не удалось. После бесплодного трехдневного пребывания в Вырице генерал Иванов по предписанию Ставки вернулся обратно в Могилев, не оправдав возлагавшихся на него государем надежд. По прошествии девяти дней после своего последнего доклада государю генерал Иванов, будучи в Киеве арестован товарищами,вновь обратился к Гучкову с письмом, в котором вполне выявил свое лицо, заявив, между прочим, о своей готовности служить и впредь Отечеству, ныне усугубляемой сознанием и ожиданием тех благ, которые может дать новый государственный строй.

Глава 6
В последних числах февраля в войсках, охранявших императорскую резиденцию, началось брожение, о чем до сведения моего довел свиты генерал П.П. Гротен, незадолго перед тем назначенный помощником дворцового коменданта. Матросы батальона Гвардейского экипажа, в то время входившего в состав войск охраны, начали постепенно исчезать; кончилось тем, что остались одни офицеры, а матросы-дезертиры направились в Петроград в свои казармы, где 1 марта утром собрались на митинг, на который пригласили своего командира, в то время великого князя Кирилла Владимировича. Великий князь разъяснил матросам значение происходивших событий. Результатом разъяснения было не возвращение матросов-дезертиров к исполнению службы, а решение заменить высочайше пожалованное экипажу знамя красной тряпкой, с которой Гвардейский экипаж и последовал за своим командиром в Государственную думу. Шествие великого князя под сенью красного знамени по улицам Петрограда напомнило мне два случая, происшедшие вскоре после манифеста 17 октября 1905 года; в Москве флигель-адъютант В.Ф. Джунковский, тогдашний московский губернатор, оказался среди бунтарей, направлявшихся к тюрьме для освобождения политических заключенных; а в Перми губернатор А.П. Наумов подошел с толпой к губернаторскому дому, лично неся красный флаг. (Джунковский воздержался от донесения по начальству о своей прогулке, которая не послужила для него препятствием как к оставлению в занимаемой должности и звании, так впоследствии и к занятию поста товарища министра внутренних дел; Наумов же, имевший гражданское мужество донести министру внутренних дел о происшедшем с ним несчастии, был уволен.) Великий князь Кирилл Владимирович, с царскими вензелями на погонах и красным бантом на плече, явился 1 марта в 4 часа 15 минут дня в Государственную думу, где отрапортовал председателю М.В. Родзянке: Имею честь явиться вашему высокопревосходительству. Я нахожусь в вашем распоряжении, как и весь народ. Я желаю блага России. Причем заявил, что Гвардейский экипаж — в полном распоряжении Государственной думы. По-видимому, так понимал великий князь Кирилл Владимирович возложенную на него присягою ответственность перед царем и Родиной. М.В. Родзянко в ответ выразил уверенность, что Гвардейский экипаж поможет справиться с собственным врагом (но не объяснил с каким). В стенах Государственной думы великий князь был принят весьма любезно, т.к. еще до его прибытия в комендатуре Таврического дворца уже было известно о разосланных им записках начальникам частей царскосельского гарнизона, гласивших:
Я и вверенный мне Гвардейский экипаж вполне присоединились к новому правительству. Уверен, что и вы, и вся вверенная вам часть также присоединитесь к нам.
Командир Гвардейского экипажа свиты Его Величества контр-адмирал Кирилл.

Но недолго продолжалось благоволение революционеров к великому князю: вскоре и он был ими уволен от службы. Если судить по заявлению, сделанному Родзянко в печати в октябре 1922 года, появление великого князя Кирилла Владимировича в Государственной думе и тогда произвело впечатление не из особенно выгодных: по словам Родзянки, прибытие члена императорского дома с красным бантом на груди во главе вверенной его командованию части войск знаменовало собою явное нарушение присяги государю императору и означало полное разложение идеи существующего государственного строя не только в умах общества, но даже среди членов царствующего дома. В июле того же, 1922 года появилось воззвание блюстителя государева престола, а 31 августа 1924 года — императорский манифест. Подпись на обоих этих актах была та же, как и на направленных командирам частей царскосельского гарнизона записках 1 марта 1917 года. В 1932 году та же подпись появилась под новогодним обращением к русским людям, в котором великий князь Кирилл Владимирович в туманных выражениях высказал свое сочувствие уничтожению капитализма и одобрение новым, социалистическим путям.

Глава 7
В первых числах марта на царскую семью обрушились все удары судьбы: великие княжны заболевали одна за другой корью; на ногах оставалась одна великая княжна Мария Николаевна. Большим огорчением для государыни было то, что люди, которым она привыкла верить и на преданность которых рассчитывала, стали постепенно ее покидать. Толчок измене воинских частей был дан уходом батальона Гвардейского экипажа. Те, кто еще накануне восторженно приветствовали Ее Величество, начали 1 марта уходить, а уже 2 марта стали по дворцу бродить кучками совершенно распропагандированные солдаты. Примеру нижних воинских чинов последовали и многие из приближенных — офицеры, врачи, видевшие от Ее Величества так много добра. Веркой осталась личная прислуга императрицы и августейших дочерей, за исключением дядьки цесаревича — боцмана Деревенько. Ответом на такие тяжелые разочарования в людях была чисто христианская незлобивость императрицы, говорившей: Мы не должны винить ни русский народ, ни солдат — они обмануты. Не упустил случая проявить себя и камергер двора Его Величества М.В. Родзянко, который по непонятной причине до сих пор многими считается монархистом: он предложил государыне выехать из дворца с больными детьми. Когда дом горит, все выносят,— ответил он на возражение императрицы, что выезд в настоящую минуту грозит гибелью детям. Но самой глубокой драмой государыни в эти трагические дни было отсутствие связи с государем, о котором она ровно никаких сведений не имела. Последний проведенный мною с государем день (воскресенье 5 марта) начался с выходки за утренним чаем одного из лиц свиты, пользовавшегося особым расположением к нему Его Величества: когда государь еще сидел за столом и разговаривал, он обратился к нему с просьбой разрешить ему встать из-за стола, т.к. ему нужно идти к новому начальству. Государь ничего не ответил, кивнул головой и многозначительно посмотрел на меня. В этот день на завтраке у государя присутствовали его матушка императрица Мария Федоровна, великие князья Борис Владимирович, Александр Михайлович, Сергей Михайлович, принц Александр Петрович Ольденбургский, свита государя и прибывшие с императрицей. Один из последних сказал мне: Как ты можешь проситься ехать в поезде с императрицей? Во-первых, мы сегодня не уезжаем, а во-вторых, твое присутствие в поезде императрицы может представлять для нее большой риск. На это я возразил, что, раз императрица сегодня не уезжает, вопрос отпадает сам собою. Тут же ко мне подошел страшно взволнованный принц А.П. Ольденбургский со словами: Вы должны просить генерала Алексеева дать вам назначение в строй на фронт, чтобы вы этим могли искупить свою вину. Принц Ольденбургский, знавший меня с детства, всегда относился ко мне очень хорошо, как-то даже предлагал мне должность заведующего его двором и делами. На мой вопрос, какую именно вину я должен искупить, принц (которого добродушно называли сумбур-пашой) ответил, что все считают одной из главных причин революции мое влияние на государя. Разубеждать принца я не стал, видя, что он, как и большинство, еще не отрезвел от революционного угара; обращаться же с какими бы то ни было просьбами к Алексееву считал совершенно излишним, выслушав накануне его взгляд о необходимости включить меня в число одной из жертв революции. После завтрака ко мне пришел полковник генерального штаба, заведовавший военными сообщениями Ставки, и спросил, когда и куда я хочу ехать. Я ответил, что хочу ехать в направлении своего пензенского имения, находящегося в пределах Казанского военного округа, и желал бы отправиться только тогда, когда буду иметь предписание начальника штаба Верховного главнокомандующего. После целого ряда телефонных и других переговоров я пошел к генералу Алексееву сообщить о своем решении ехать, добавив, что мой отъезд может состояться не иначе как с предписанием в кармане, на что получил ответ, что оно уже готово. Выходя от генерала Алексеева, я его получил. Подписано оно было генералами Клембовским и Кондзеровским.

В воскресенье 5 марта в 6 часов вечера я последний раз в жизни видел своего государя. Я зашел к нему проститься. Принял он меня в своем кабинете. Государь был на вид очень расстроен. Он обнял меня и в самых сердечных выражениях еще раз высказал свое сожаление по поводу того, что ввиду сложившихся обстоятельств ему приходится со мною расстаться. Во время нашего разговора я обратился к Его Величеству с вопросом, с которым и раньше обращался, — отчего он так упорно не соглашался на некоторые уступки, которые, быть может, несколько месяцев тому назад могли бы устранить события этих дней? Государь ответил, что, во-первых, всякая ломка существующего строя во время такой напряженной борьбы с врагом привела бы только к внутренним катастрофам, а во-вторых, уступки, которые он делал за время своего царствования по настоянию так называемых общественных кругов, приносили только вред Отечеству, каждый раз устраняя часть препятствий работе зловредных элементов, сознательно ведущих Россию к гибели; им же лично руководило желание сохранить престол в том виде, в каком он его унаследовал от своего покойного родителя, дабы в таком же виде передать его после смерти своему сыну. Затем государь выразил надежду в скором времени соединиться с семьей, жить с нею спокойно вдали от мирской суеты и через некоторое время встретиться со мною при менее тяжелых условиях жизни. Его Величество задушевным голосом в теплых выражениях высказал, как он ценил мою подчас трудную службу и выразил благодарность за неизменную преданность ему и императрице. Обняв меня в последний раз со слезами на глазах, государь вышел из кабинета, оставив во мне мучительное чувство, что это свидание — последнее и что перед царем, как и перед Россией, разверзается страшная черная пропасть...

На царской Ставке в первые дни революции жизнь внешне текла спокойно; появились газеты, радостно сообщавшие о бескровных днях переворота; приехали агитаторы, под влиянием которых войска Ставки начали организовывать митинги и собрания. Перед одним из таким митингов генерал Алексеев, желая сдержать солдат, приказал офицерам сопровождать свои части. На этом митинге должны были быть и роты собственного Его Величества железнодорожного полка. Незадолго до начала митинга в комнату барона Р.А. Штакельберга вошел смущенный и растерянный генерал Цабель, командир этого полка, до переворота находившегося в блестящем состоянии: он не знал, как ему поступить с царскими вензелями на погонах — снять ли их, как советовал генерал Алексеев, или оставить? Не знаю, как и быть, — говорил он, — пожалуй, уже все солдаты сняли вензеля, и может выйти скандал, если мы этого не сделаем. Начав снимать вензеля с пальто, он обратился к стоявшему здесь же старому преображенцу курьеру Михайлову с просьбой ему помочь. Никак нет, не могу, увольте. Никогда этого делать не согласен, не дай Бог и смотреть... И, потупившись, он отошел. Сцена эта произвела на всех тягостное впечатление. На самом же митинге оказалось, что все чины собственного Его Величества полка были в вензелях, кроме командира генерала Цабеля и полкового адъютанта барона Нольде, явившихся без вензелей. В этот вечер государь поехал на обед в поезд к императрице Марии Федоровне, а я остался во дворце и обедал с лицами свиты, с которыми простился перед отъездом, не подозревая, что со многими вижусь в последний раз. Один из них обратился ко мне со словами: Отчего у тебя такой удрученный вид? Что тут особенного, если тебя при перевороте и арестуют? У тебя же есть состояние; правда, ты лишишься положения, которое имел при государе, но прекрасно можешь устроить свою жизнь и без придворных привилегий. На такие слова я даже не нашелся ничего ответить: до того меня поразило полнейшее непонимание и поверхностное отношение к трагическим событиям тех дней. 
Отправив вещи, я зашел проститься к министру двора и на моторе поехал на вокзал с подполковником Г.А. Талем — состоявший при мне подполковник Таль (лейб-гусар) решил не пускать меня одного и вызвался сопровождать меня в пути. Днем генерал Кондзеровский сказал по поводу моего выезда из дворца, что для графа Фредерикса и меня представляет большую опасность появление на улицах Могилева в автомобиле императорского гаража, и советовал нам ехать в моторе штаба. Это предложение как графом, так и мною было категорически отвергнуто, и мы оба поехали на придворных моторах, в которых постоянно ездили. На вокзале мы расстались: граф поехал на юг, я — на север. Как потом оказалось, граф Фредерикс доехал только до Гомеля: в Гомеле он был арестован и отправлен в Петроград, в павильон Государственной думы, откуда был перевезен в евангелическую больницу, где долгое время содержался как арестованный. Узнав, что вечерний поезд на Оршу опаздывает более чем на два часа, я в ожидании его прихода прошелся последний раз по императорскому поезду и простился со служащими. От инженеров я узнал, что против меня началась сильная газетная травля, ввиду которой они мне даже не советовали ехать в имение; но я все-таки поехал. Всю дорогу я из вагона не выходил.