В. С. Панкратов. С царем в Тобольске


В начале августа 1917 года Временное правительство предложило мне отправиться в город Тобольск в качестве комиссара по охране бывшего царя Николая II и его семьи. Сначала я отказался, потому что мне не хотелось расставаться с любимым, только что начатым делом по культурно-просветительной части в Петроградском гарнизоне.

Работа только что начала налаживаться, удалось подобрать добросовестных и опытных соработников из петроградских педагогов и старых народовольцев. Лекции, собеседования в Финляндском полку по естественной истории, доклады в Литовском и других производили оздоровляющее действие на солдат. Мне же эта работа доставляла истинное наслаждение и убеждала меня в том, что только такой работой можно поднимать развитие солдат. Повторяю, тяжело было отрываться от такой работы и менять ее на комиссарство в Тобольске. Кроме того, я не был уверен, что справлюсь с этой последней задачей, так как ни офицеры, ни солдаты отряда абсолютно не были мне знакомы. Я ехал, как говорится, в темный лес.


Через несколько дней мне снова повторили предложение ехать в Тобольск. 
— Больше послать некого, — заявил помощник начальника Петроградского военного округа Кузьмин. 
— Мое мнение, — прибавил начальник округа, —вы обязаны ехать, это общее мнение... 

Бабушка Брешко-Брешковская тоже настаивала на моей поездке. 

— Тебе необходимо ехать, — говорила, она. — Кому же больше? Ты сам много испытал и сумеешь выполнить задачу с достоинством и благородно. Это — обязанность перед всей страной, перед Учредительным собранием. 
— Еду, как в темный лес: ни отряд, ни офицеры —никто меня не знает, и я их — тоже.
— У тебя своя голова на плечах, свой разум. Надо только помнить всегда, что ты человек и они люди, — возражала бабушка. — Поезжай, и больше ничего. 

Другого не нашли. Все остановились на тебе.

Через несколько дней мне пришлось беседовать и с А. Ф. Керенским, который тоже смотрел так. Но подробно поговорить с ним не удалось: всякий раз, когда я являлся к нему, его буквально каждую минуту отрывали по делам фронта, то с докладами из разных министерств. 

Только при этих свиданиях я убедился, что Керенский слишком завален работой, что он не сумел или ему не удалось окружить себя достаточным числом деловых людей, настоящими работниками. Его отрывали и по весьма несложным делам, которые могли бы решить и сами секретари... 

После Московского совещания, когда я дал свое согласие ехать в Тобольск и явился к Керенскому, чтобы получить все необходимые бумаги и инструкции, он вдруг задал мне вопрос: 
— Вы еще не уехали? 
— Как же мне ехать, когда ни бумаг, ни инструкций мне не выдали? — возразил я. 

Он удивился, сказав: 
— Их вам выдадут. Уезжайте немедленно. Я сделаю сейчас распоряжение. Зайдите к секретарю сейчас же. Обо всем остальном получите сведения от Макарова и поезжайте, пожалуйста, скорей поезжайте. 

Временное правителычио, точнее, А. Ф. Керенский торопил меня особенно настойчиво, когда Макаров и Вершинин, сопровождавшие семью бывшего царя в Тобольск, прибыли в Петроград, не дождавшись себе заместителей. К полковнику же Е. С. Кобылинскому, начальнику отряда особого назначения, было двоякое отношение: с одной стороны, ему доверяли и полагались на него, с другой — открыто высказывали сомнения под влиянием различных, часто ни на чем не основанных наветов завистников и мелкотщеславных карьеристов-офицеров. Кроме того, Омский Совдеп внушал Временному правительству некоторые опасения. Торопить-то меня торопили, а о документах забыли. Наконец было вручено мне удостоверение и инструкция, которую я и привожу целиком. 

Копия. 

«Временное Правительство. 
21 августа 1917 г. 

Инструкция комиссару по охране бывшего царя Николая Александровича Романова, его супруги и его семейства, находящихся в г. Тобольске, Василию Семеновичу Панкратову.

1. Комиссар по охране бывшего царя и прочих членов его семьи является полномочным представителем Временного Правительства во всем том, что относится к его компетенции. 

2. Комиссар имеет право устанавливать порядок охраны бывшего царя и его семейства, поскольку это допускается инструкцией, данной по сему предмету Временным Правительством. 

3. Комиссар имеет право делать указания лицам, которым вверена охрана бывшего царя и его семейства, по поводу порядка охраны, ставить им на вид отступления от установленного порядка и, в случае серьезного нарушения ими правил охранения, устранять их от исполнения обязанностей по охране, донося о том немедленно Временному Правительству в лице министра председателя. 

4. В случае нарушения чинами воинского караула своих обязанностей, комиссар извещает об этом коменданта помещений, занятых бывшей царской семьей, на предмет принятия мер к недопущению в дальнейшем нарушений правил караульной службы. Если комиссар получит сообщение по поводу нарушения чинами воинской гарнизонной службы по караулу гор. Тобольска, он сообщает об этом соответствующему начальству чинов караула на тот же предмет. 

5. Комиссар имеет право поверки караулов как помещений, занятых царем и его семейством, так и в г. Тобольске. Обо всех серьезных нарушениях караульной службы, в случае их повторения, он немедленно доносит Временному Правительству в лице министра председателя и сообщает командующему войсками Омского военного округа. 

6. Комиссару принадлежит право удалять из помещений, занятых бывшей царской семьей, лиц свиты и прислуги, находящихся в настоящее время в этих помещениях. 

7. Право просмотра переписки, адресованной членам бывшей царской семьи, а также и отправляемой ими, принадлежит исключительно комиссару. Задержанная переписка направляется им министру председателю.

8. Комиссар по соглашению с местными властями устанавливает порядок надзора и регистрацию лиц, прибывающих в гор. Тобольск и отъезжающих. 

9. Комиссар два раза в неделю телеграммами посылает министру председателю срочные донесения, а также извещает о всех экстренных обстоятельствах. 

10. Всем гражданским и воинским властям надлежит оказывать комиссару всяческое содействие, а комиссару в экстренных случаях предлагается принимать все меры, кои он найдет нужными. 

11. Один экземпляр этой инструкции находится у министра председателя, а другой выдается под расписку комиссару. 

Министр председатель (подпись Керенского).

Второй документ, врученный мне Временным правительством, следующий:

«Временное Правительство. Г. Петроград. № 3019. 
21 августа 1917 года. 

Настоящим удостоверяется, что предъявитель сего Василий Семенович Панкратов 21 августа 1917 года назначен Временным Правительством комиссаром по охране бывшего царя Николая Александровича Романова, находящегося в г. Тобольске, и его семейства. 

Министр председатель (подпись Керенского). 
Печать Временного Правительства». 

Перед отъездом ко мне зашел генерал Васильковский, командовавший Петроградским военным округом. 

— Вам необходимо взять с собою автомобиль, —сказал он мне. 
— Я этого не могу сделать, — ответил я. 
— Ваше положение обязывает это сделать, — настаивал он. 

Я отказывался категорически, объясняя тем, что это безумный расход, совершенно ненужный. 

— Тогда возьмите карету и пару лошадей.

Я и от этого отказался. Так мы и расстались.

23 августа, взяв с собой помощника и одного солдата, я выехал из Петрограда. Подъезжая к Тюмени, я из газет узнал об инциденте с генералом Корниловым. На станциях на всевозможные лады толковали это событие. 

Не имея проверенных сведений, я в разговорах со своим помощником воздерживался от категорических суждений, тем более что генерал Корнилов мне не был известен ни с какой стороны, а отношения его к Керенскому мне казались тогда хорошими. Во всяком случае, история с Корниловым вызвала повсюду какую-то особую тревогу и напряжение. В город Тобольск мы прибыли 1 сентября 1917 года. Пребывание там бывшего царя с семьей вызвало усиленный караул на пристанях, и ко всем приезжающим относились с большой подозрительностью. 

Караульные местного гарнизона строго просматривали документы, и при малейшем сомнении пассажиры отправлялись в милицию для выяснения личности. Так как я не показал всех своих документов, то и меня постигла судьба отправиться с милиционером в милицию. Но в милицию я отказался ехать, заявив, что мне надо сначала явиться к начальнику отряда по охране бывшего царя. Милиционер исполнил мое требование и заехал со мною в дом Корнилова, где проживал начальник отряда полковник Кобылинский, уже предупрежденный о моем приезде телеграммой. 

Встреча с Кобылинским произвела на меня очень хорошее впечатление. Я передал ему пакет от Керенского и предъявил свои документы. 

— Мы давно ждем вас, — сказал он. — А вы можете нас оставить, — прибавил он, обращаясь к милиционеру. 
— На пароходе у меня остались вещи и ждут два спутника, — заявил я. 
— Мы сейчас посмотрим, куда вас поместить, потом отправимся на пароход. Здесь с помещением имеются затруднения. 

Он показал мне две комнаты: одну для меня и другую для помощника. Мы поехали снова на пристань за вещами и моими спутниками. Караул из местного гарнизона снова потребовал у меня документы, в ответ на это требование полковник Кобылинский предъявил свои документы, и все разговоры сразу прекратились. 

Наконец я и мои помощники водворились в доме Корнилова, как раз напротив губернаторского дома, где проживала семья бывшего царя. В мое распоряжение были предоставлены две небольшие комнаты: одна для меня лично, другая для канцелярии. 

ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА С БЫВШИМ ЦАРЕМ НИКОЛАЕМ II

2 сентября я отправился в губернаторский дом. Не желая нарушать приличия, я заявил камердинеру бывшего царя, чтобы он сообщил о моем прибытии и что я желаю видеть бывшего царя. Камердинер немедленно исполнил поручение, отворив дверь кабинета бывшего царя. 

— Здравствуйте, — сказал Николай Александрович, протягивая мне руку. — Благополучно доехали? 
— Благодарю вас, хорошо, — ответил я, протягивая свою руку. 
— Как здоровье Александра Федоровича Керенско-го? — спросил бывший царь. 

В этом вопросе звучала какая-то неподдельная искренность, соединенная с симпатией, и даже признательность. Я ответил на этот вопрос коротким ответом и спросил о здоровье бывшего царя и всей его семьи. 

— Ничего, слава богу, — ответил он, улыбаясь. 

Надо заметить, что бывший царь во все время нашей беседы улыбался. 

— Как вы устроились и расположились? 
— Недурно, хотя и есть некоторые неудобства, но все-таки недурно, — ответил бывший царь. — Почему нас не пускают в церковь, на прогулку по городу? Неужели боятся, что я убегу? Я никогда не оставлю свою семью. 
— Я полагаю, что такая попытка только ухудшила бы ваше положение и положение вашей семьи, — ответил я. — В церковь водить вас будет возможно. На это у меня имеется разрешение, что же касается гулянья по городу, то пока это вряд ли возможно. 
— Почему? — спросил Николай Александрович. 
— Для этого у меня нет полномочия, а впоследствии будет видно. Надо выяснить окружающие условия. 

Бывший царь выразил недоумение. Он не понял, что я разумею под окружающими условиями. Он понял их в смысле изоляции — и только. 

— Не можете ли вы разрешить мне пилить дрова? — вдруг заявил он. — Я люблю такую работу. 
— Быть может, желаете столярную мастерскую иметь? Эта работа интереснее, — предложил я. 
— Нет, такой работы я не люблю, прикажите лучше привезти к нам на двор лесу и дать пилу, — возразил Николай Александрович. 
— Завтра же все это будет сделано. 
— Могу ли я переписываться с родными? 
— Конечно. Имеются ли у вас книги? 
— Даже много, но почему-то иностранные журналы мы не получаем — разве это запрещено нам? 
— Это, вероятно, по вине почты. Я наведу справки. 

Во всяком случае, ваши газеты и журналы не будут задерживаться. Я желал бы познакомиться с вашей семьей, — заявил я. 

— Пожалуйста; извиняюсь, я сейчас, — ответил бывший царь, выходя из кабинета, оставив меня одного на несколько минут. 

Кабинет бывшего царя представлял собой прилично обставленную комнату, устланную ковром; два стола: один письменный стол с книгами и бумагами, другой простой, на котором лежало с десяток карманных часов и различных размеров трубки; по стенам — несколько картин, на окнах — портьеры. 

«Каково-то самочувствие бывшего самодержца, властелина громаднейшего государства, неограниченного царя в этой новой обстановке?» — невольно подумал я. 

При встрече он так хорошо владел собою, как будто бы эта новая обстановка не чувствовалась им остро, не представлялась сопряженной с громадными лишениями и ограничениями. Да, судьба людей — загадка. Но кто виноват в переменах ее?.. Мысли бессвязно сменялись одна другою и настраивали меня на какой-то особый лад, вероятно, как и всякого, кому приходилось быть в совершенно новой для него роли. 

— Пожалуйте, господин комиссар, — сказал снова появившийся Николай Александрович. 

Вхожу в большой зал и к ужасу своему вижу такую картину: вся семья бывшего царя выстроилась в стройную шеренгу, руки по швам: ближе всего к входу в зал стояла Александра Федоровна, рядом с нею Алексей, затем княжны. 

«Что это? Демонстрация? — мелькнуло у меня в голове и на мгновение привело в смущение. — Ведь так выстраивают содержащихся в тюрьме при обходе начальства». Но я тотчас же отогнал эту мысль и стал здороваться. 

Бывшая царица и ее дети кратко отвечали на мое приветствие и все вопросы. Александра Федоровна произносила русские слова с сильным акцентом, и было заметно, что русский язык практически ей плохо давался. 

Все же дети отлично говорили по-русски. 

— Как ваше здоровье, Алексей Николаевич? — обратился я к бывшему наследнику. 
— Хорошо, благодарю вас. 
— Вы в Сибири еще никогда не бывали? — обратился я к дочерям бывшего царя и получил отрицательный ответ. 
— Не так она страшна, как многие о ней рассказывают. Климат здесь хороший, погода чудесная, — вмешался Николай Александрович, — почти все время стоят солнечные дни. 
— Чего недостает Петербургу. 
— Да, климат Петербурга мог бы позавидовать тобольскому, — добавил бывший царь. — Не будет ли зимою здесь холодно жить? Зал большой. 
— Надо постараться, чтобы этого не было. Придется все печи осмотреть, исправить. А топлива здесь достаточно, — ответил я, — других подходящих помещений в городе нет. 
— Имеются ли у вас книги?— спросил я княжон. 
— Мы привезли свою библиотеку, — ответила одна из них. 
— Если у вас будут какие-либо заявления, прошу обращаться ко мне, — сказал я уходя.

Тем и кончилась моя первая встреча с семьей бывшего царя. Не знаю, какое впечатление произвел я, но что касается меня, то первое впечатление, которое я вынес, было таково, что живи эта семья в другой обстановке, а не в дворцовой с бесконечными церемониями и этикетами, притупляющими разум и сковывающими все здоровое и свободное, из них могли бы выйти люди совсем иные, кроме, конечно, Александры Федоровны. Последняя произвела на меня впечатление совершенно особое. В ней сразу почувствовал я что-то чуждое русской женщине. 

СВИТА И СЛУЖАЩИЕ БЫВШЕЙ ЦАРСКОЙ СЕМЬИ

При отправке Николая II с семьей из Царского Села Керенский предоставил ему выбрать свиту и служащих. 

Не обошлось без инцидента. Как известно, при наследнике Алексее состоял дядька, матрос Деревенько, полуграмотный, но хитрый хохол, который пользовался большим доверием Александры Федоровны. Пред самым отъездом он подал счет (полковнику Кобылинскому) расходов. В счете оказалось, что сын Николая II за июль 1917 года износил сапог более чем на 700 рублей. Полковник Кобылинский возмутился и заявил матросу Деревенько, что в Тобольск его- не допустят. Обиженный матрос пожаловался Александре Федоровне, которая немедленно попросила Кобылинского прийти и объясниться. 

— С первых же шагов нарушается обещание Керенского — право выбора преданных нам людей, — заявила она Кобылинскому. 
— Вы считаете матроса преданным и бескорыстным? — спросил Кобылинский. 

Александра Федоровна подтвердила это. Тогда Кобылинский предъявил ей счет, представленный преданным матросом. Бывший царь и Александра Федоровна были смущены, но не удовлетворились таким мотивом. 

Так преданный дядька Алексея и остался в Петрограде. 

Несмотря на это, он неоднократно обращался ко мне с письменными запросами: когда же он будет вызван в Тобольск для продолжения служебных обязанностей при «наследнике». 

Из светского мужского персонала с бывшим царем поехали в Тобольск: граф Татищев, князь Долгоруков, доктор Боткин, который лечил Александру Федоровну, доктор Деревенко, лечивший Алексея и считавшийся врачом отряда особого назначения, француз Жильяр и 
англичанин Гиббс, последний прибыл в Тобольск гораздо позже. 

Из свиты женского персонала: графиня Гендрикова, Шнейдер и четыре фрейлины. Что касается служащих, то их было более чем достаточно, более сорока человек. 

Это была дворцовая прислуга разных рангов и профессий, начиная с камердинера Николая II и кончая поваренком. Такая многочисленность меня сразу поразила: многие из них являлись совершенно излишними пансионерами, только увеличивающими расходы. Правда, содержались они на личные средства бывшей царской семьи, тем не менее все же это было ненужной расточительностью и, кроме того, найти для них помещение в том же доме не представлялось никакой возможности, а проживание на вольных квартирах инструкцией, данной мне Временным правительством, совершенно воспрещалось. Но хорошо было составлять инструкцию в Петрограде, не зная местных условий. С несостоятельностью данной мне инструкции при первом же знакомстве с последними я столкнулся и тотчас же сообщил об этом Керенскому. Часть прислуги пришлось разместить на вольных квартирах. Свита тоже была поселена в другом доме, против дома губернатора. В этом же доме поселился полковник Кобылинский, я с помощником и один из офицеров.

ОТРЯД ОСОБОГО НАЗНАЧЕНИЯ ПО ОХРАНЕ БЫВШЕГО ЦАРЯ И ЕГО СЕМЬИ

При отъезде мне было сообщено, что этот отряд под начальством полковника Кобылинского был составлен из отборных солдат трех гвардейских стрелковых полков: 1, 2 и 4-го в числе 337 человек с 7 офицерами. 

В первый же день своего приезда в Тобольск я предложил полковнику Кобылинскому созвать весь отряд, чтобы ознакомиться с ним и ознакомить его с инструкцией. 

— На нас возложено ответственное дело пред родиной до созыва Учредительного собрания, которое решит дальнейшую судьбу бывшего царя, вести себя с достоинством, не допуская никаких обид и грубостей с бывшей царской семьей. Всякая бестактность с нашей стороны только легла бы позором на нас же. Грубость с безоружными пленниками не достойна нас. Поэтому я призываю всех держаться этого правила, — сказал я в конце своей речи. — За всякий свой поступок мы должны будем дать отчет. Нам не дано право быть судьями 
вверенного нам бывшего царя и его семьи. 

Отряд вполне оценил мое заявление и доказал это тем, что за все пять месяцев моего комиссарства ни разу не проявил себя хамом. Поведение отряда было почти рыцарским. 

Большинство солдат отряда произвело на меня отрадное впечатление своей внутренней дисциплиной и военным видом — опрятностью. За исключением немногих наш отряд состоял из настоящих бойцов, пробывших по два года на позициях под огнем немцев, очень многие имели по два золотых Георгиевских креста. Это были настоящие боевые, а не тыловые гвардейцы, высокие, красивые и дисциплинированные. И я почувствовал тяжелую ответственность и обязанность помочь им сохраниться. Для этого необходимо было создать более или менее здоровую обстановку, занять их работою и просвещением. Обстановка была далеко не совершенная: казармы плохо оборудованы и не приспособлены. Требовался основательный ремонт. Работу в навигационное время наши гвардейцы находили на пристанях, где пароходчики охотно предоставляли им выгрузку и погрузку барж и пароходов. В свободное от караула время часть отряда работала на пристанях. В зимнее время на такую работу рассчитывать нельзя. Я решил устроить школу для неграмотных и малограмотных солдат и лекции, доклады для всех, полагая, что этим удастся занять отряд разумным и полезным делом. В этом отношении мне согласились помогать три офицера. 

Всю же работу по охране мы поделили с полковником Кобылинским таким образом: он взял на себя хозяйственную и финансовую часть, а я остальную. Кстати, должен заметить, что все те «мнения и отзывы» о Кобылинском, которые мне пришлось слышать в Петрограде, к моему величайшему удовольствию, совершенно не оправдались. 

Военные круги относились к нему отрицательно. Но я нашел в нем лучшего, благородного, добросовестного сотрудника. Евгений Степанович Кобылинский — гвардейский офицер. Принимая участие в войне с немцами, в одном из боев был жестоко ранен и лишь благодаря 

умелому лечению остался жив. Ни к каким политическим партиям он никогда не принадлежал и не стремился примыкать, он просто был человек в лучшем смысле этого слова. Благородный и честный по природе, воспитанный и развитой, он всюду проявлял такт и достоинство с людьми; трудолюбивый и бескорыстный, он завоевывал к себе доверие и уважение. Я быстро сблизился с ним и от души полюбил его. Взаимные наши отношения с ним установились самые искренние. 

ВСЕНОЩНАЯ

В ближайшую субботу мне первый раз пришлось присутствовать на всенощной. Всю работу по обстановке и приготовлению зала к богослужению брала на себя Александра Федоровна. 

В зале она устанавливала икону Спасителя, покрывала аналой, украшала их своим шитьем и пр. В 8 часов вечера приходил священник Благовещенской церкви и четыре монашенки из Ивановского монастыря. В зал собиралась свита, располагаясь по рангам в определенном порядке, сбоку выстраивались служащие, тоже по рангам. Когда бывший царь с семьей выходил из боковой двери, то и они располагались всегда в одном и том же порядке: справа Николай II, рядом Александра Федоровна, затем Алексей и далее княжны. Все присутствующие встречали их поясным поклоном. Священник и монашенки тоже. Вокруг аналоя зажигались свечи. 

Начиналось богослужение. Вся семья набожно крестилась, свита и служащие следовали движениям своих бывших повелителей. Помню, на меня вся эта обстановка произвела сильное первое впечатление. Священник в ризе, черные монашки, мерцающие свечи, жидкий хор монашенок, видимая религиозность молящихся, образ Спасителя. Вереница мыслей сменялась одна другою... 

«О чем молится, о чем просит эта бывшая царственная семья? Что она чувствует?» — спрашивал я себя. 

Монашки запели: «Слава в вышних богу, и на земли мир, в человецех благоволение...» Вся семья Николая II становится на колени и усердно крестится, за нею падают на колени и все остальные. В то время мне казалось, что вся семья бывшего царя искренно отдается религиозному чувству и настроению.

Служба кончается. Начинается обряд миропомазания. 

Священник обращается лицом к бывшей царской семье. К нему первый подходит Николай II, затем Александра Федоровна, наследник, дочери и далее свита и служащие в порядке рангов. И затем зала пустеет. 

Ко мне подходит князь Долгоруков. 

— Господин комиссар, когда же будет разрешено сходить в церковь? Николай Александрович и Александра Федоровна просили меня узнать, — обратился он ко мне. 
— Как только будет все приготовлено. У меня нет ни малейшего намерения лишать их посещения церкви, — ответил я. 
— Какие же нужны приготовления? 
— Устраняющие всякие неприятности и недоразумения. 
— Не понимаю, — огорченно отвечает князь. 
— Не думайте, что меня беспокоят неприятности, только касающиеся меня лично, возможны неприятности другого порядка, которых я не могу допустить, — пояснил я князю. Но он опять не понял меня. 

Дело заключалось в том, что я не столько опасался попыток побега или чего-либо в этом роде, я старался предотвратить возможность выпадов со стороны отдельных тоболяков, которые уже успели адресовать на имя Александры Федоровны, Николая и даже его дочерей самые нецензурные анонимные письма, мною задержанные. Вся корреспонденция к бывшей царской семье проходила через мои руки. 

А что как кому-либо из авторов подобных писем придет в голову во время прохода в церковь выкинуть какую-либо штуку? Бросить камнем, выкрикнуть нецензурную похабщину и т. п. Пришлось бы так или иначе реагировать. Лучше заблаговременно устранить возможность подобных историй. 

И мы с Кобылинским старались принять все меры против такой возможности. 

Хотя Благовещенская церковь находилась всего в нескольких стах саженей от дома, где жил Николай II, но, не устранив некоторых неудобств в указанном смысле, мы не могли удовлетворить просьбы. Впрочем, через неделю уже все было сделано.

ОТНОШЕНИЕ НАСЕЛЕНИЯ К БЫВШЕМУ ЦАРЮ

В прессе распространились слухи о том, что пред домом губернатора происходят «патриотические» демонстрации громадных толп, что к этому дому совершаются паломничества и т. д. Все эти слухи с начала до конца оказались ложными. Никогда никаких патриотических демонстраций и паломничества не было и быть не могло. 

Быть может, они и имели бы место, если бы не пресловутый Григорий Распутин, который еще в 1915 году своим поведением и циничным хвастовством о близости к царской семье не дискредитировал эту семью. Этот беспардонный проходимец в последнюю свою поездку в Тобольск вел себя так бесстыдно, так безобразно, что снял последние остатки ореола с царской семьи. Он здесь беспрерывно пьянствовал, по пьяному делу приставал к женщинам с грязными предложениями, потребовал, чтобы одного из квартальных надзирателей, почему-то понравившегося ему, произвели в священники. 

Благодаря Распутину был произведен в епископы пресловутый Варнава, хорошо известный тоболянам с отрицательных сторон. «Доспел тебя епископом», — когда-то писал ему Распутин. За время моего пребывания в Тобольске мне столько приходилось слышать о грязных проделках Распутина, что я не решаюсь им верить. 

Кто-кто, а Распутин окончательно уронил в глазах тоболян (да и одних ли их?..) престиж царской семьи, якобы для укрепления авторитета которой его так долго держали при дворе и облекали всемогуществом. Приведу один из характерных рассказов одной из благочестивых 
и преданных монархисток. 

Однажды является ко мне старушка тоболячка, особа интеллигентная, набожная. 

— Чем могу служить? — спрашиваю я ее. 
— Як вам, господин комиссар, с покорнейшей просьбой, — отвечает она. 
— Пожалуйста. 
— Я пришла просить вас дать мне свидание с царем. Я имею ему сообщить очень важное... 
— Этого я допустить не могу, и вы напрасно пришли.
— Почему? Вы, быть может, подозреваете что-нибудь такое... Я только для души, — настаивала старушка. 
— Напрасно вы просите: никаких ни с кем свиданий не полагается, — возражаю я ей. — Если же что-нибудь вы желаете сделать для души Николая Александровича, то сообщите мне, я передам, если это окажется нужным. Старушка произвела на меня впечатление очень религиозного человека. Она все время искренно повторяла фразу: «Царица небесная, какой грех, какое затмение рассудка! И кто же это сделал? Кто мог бы думать, что это он!» Слово «он» она произносила с какой-то особой интонацией и даже религиозным страхом. 
— Нет, господин комиссар, только я сама могу это передать; вам могут и не поверить. Я сама верила в него... 
— В кого? — спросил я, догадываясь, что дело идет о Распутине. 

Но старушка долго не соглашалась открыть тайны; наконец, когда я заявил ей, что должен уйти и что никоим образом не могу удовлетворить ее просьбы, она не устояла — и вот что хотела она поведать бывшему царю. 

— Какой грех, я сама верила в него, святым считала... Слушать никого не хотела, когда мне говорили о нем худое: думала, как можно, чтобы царь-батюшка приблизил к себе дурного человека, да еще мужика. Григорий-то Ефимыч — наш, тобольский, из Покровского села. Моему ли уму противиться, когда сам царь с царицей его слушали. Так верила, так верила. Прости меня, царица небесная. А вот, когда этот грех-то случился, привезли сюда их, то и меня сомнение взяло: Покаюсь... поздно... Если б раньше — бог спас бы их. Я бы тогда добилась к царю... все бы ему рассказала о Григории... Грех меня попутал. Пошла это я раз в собор к обедне. Служил тогда преосвященный Варнава. Встала это я вперед и молюсь, а в голову-то лезут, все эти нехорошие рассказы о нем. Отворились царские врата, выходит Варнава, а за ним, смотрю, голова его, Григория, с рогами... самый настоящий он, точь-в-точь и рожища... Тут я упала без памяти. Не знаю, сколько минут... Потом очнулась. Страшно мне стало. Царица небесная, прости мне грешной. Тут мне все открылось. И Варнава, значит, такой же был. Какой грех! Вот я это и хотела сказать царю. Говорят, Григорий-то жив... 
— Это вздор, — перебил я ее, — его убили его же друзья, с которыми он обделывал свои нечистые делишки. И им он опротивел.
- Так вы мне и не разрешите повидаться с царем? Очень важно, очень важно открыть глаза царю. 
— Теперь уж поздно. Он сам знает... И напоминать ему об этом нехорошо, — отказал я категорически доверчивой старушке, которая кроме этого рассказала мне еще немало о непристойном поведении Григория в Тобольске. 
— Ко всякой девке приставал. Напьется пьяный, бывало, и лезет да хвастается. Ой, грехи наши тяжкие... Прости, царица небесная. А мы-то точно в слепоте были... 
— Мне надо уходить по делам, — заявил я старушке. 
— Прощайте, прощайте. Жаль, не разрешаете... Я бы ему все рассказала.

По этому рассказу искренно верующего старого человека можно судить, какое паломничество мог подготовить грязный временщик и пройдоха. Никакие прокламации, никакие листовки революционных партий не могли так дискредитировать семью бывшего царя, как этот придворный любимец и все те, кто, пользуясь его покровительством, добивались высокого положения, закрывая глаза на все гнусности Распутина. 

Повторяю, что никакого паломничества со стороны тоболян с коленопреклонениями и без оных никогда не происходило. Все, что можно было заметить и наблюдать, так это простое любопытство, и то в ближайшие месяцы, и вздохи сожаления, нередко с нелестным упоминанием «Гришки Распутина». 

ВРЕМЯПРЕПРОВОЖДЕНИЕ

До наступления холодов любопытство тоболян находило себе удовлетворение в том, что они могли видеть бывшую царскую семью на балконе. Обыкновенно в ясные дни вся семья, чаще после обеда, выходила на балкон, откуда открывался вид на городской сад, на нагорную часть города и вдоль улицы Свободы. Проходящие по улице в начале с большим любопытством засматривались на семью Николая Александровича. 

Вполне понятное и естественное любопытство. Больше всего обывательниц поражала прическа княжон: почему это они подстрижены, как мальчики?.. Александра Федоровна чаще всего выходила на балкон с вязаньем или шитьем. Усевшись в кресле, она принималась за 
работу. Она лишь временами любовалась видом города, которого никогда бы не увидала, если бы не «судьба». 

Реже всех появлялся на балконе Николай Александрович. С того дня, как только были привезены кругляки и дана поперечная пила, он большую часть дня проводил за распилкой кругляков на дрова. Это было одно из любимых его времяпрепровождений. Приходилось поражаться его физической выносливости и даже силе. Обыкновенными его сотрудниками в этой работе были княжны, Алексей, граф Татищев, князь Долгоруков, но все они быстро уставали и сменялись один за другим, тогда как Николай II продолжал действовать. То же самое наблюдалось и во время игры в городки: все быстро уставали, тогда как он оставался неутомимым. Вообще физически бывший царь был очень здоров, любил движение. Иногда он целыми часами ходил по двору один или в сопровождении своих дочерей. В этом отношении Александра Федоровна представляла ему полную противоположность. Она проявляла весьма малую подвижность. В смысле общительности также замечалась значительная разница между нею и Николаем II. Дети гуляли чаще с отцом, чем с нею. Замкнутость Александры Федоровны и склонность к уединению бросались в глаза. 

Быть может, это объяснялось тем, что она вообще острее переживала положение и новую обстановку, но, во всяком случае, насколько мне удалось заметить, и по своей натуре она представляла полную противоположность Николаю II. Она сохранила в себе все качества германки — и германки с манией величия и превосходства. 

Все ее движения, ее отношение к окружающим проявлялись на каждом шагу. В то время, когда Николай II охотно, просто и непринужденно разговаривал с каждым из служащих, в отношениях Александры Федоровны замечалась черствость и высокомерие. В игре в городки и в пилке кругляков она никогда не принимала участия. Иногда лишь она интересовалась курами и утками, которых завел повар на заднем дворе-садике. 

Здесь она чувствовала себя как-то свободнее. Здесь не раз заговаривал я с ней, но темами всегда были куры и утки. По вечерам бывшая царская семья собиралась в зале, куда приходили доктор Боткин, Долгоруков, Татищев и Гендрикова со Шнейдер, и проводили время в разговорах. Иногда кто-либо читал вслух. Но это чтение не всегда удавалось, ибо слушателям надоедало молчать, и они затевали разговор, а некоторые даже засыпали под звуки монотонного чтения.

— Мы часто, господин комиссар, вечерами поднимаем вопрос о прогулке по городу и даже за город, — говорил мне доктор Боткин, рассказывая о том, как проводятся длинные вечера в доме губернатора. 
— У нас еще не кончено дело с хождением в церковь. 

Вы знаете, с чем это сопряжено, — отвечаю я. 

— Мне кажется, ваши опасения напрасны. Даже мысли о побеге не может быть у их величеств... — Боткин всегда величал так бывшую царицу. 
— Меньше всего я этого опасаюсь, — возражаю я. — Есть много других причин, да и права на это мне не дано. 
— Тогда я сам буду ходатайствовать пред Временным правительством. 
— Я не протестую. Хлопочите. 

Через несколько дней меня просит к себе бывший царь. Являюсь. Он извиняется за беспокойство: 
— Я хотел бы просить вас разрешить осмотреть город. Чего вы боитесь за нас? 
— Я не имею на это разрешения от Временного правительства. Кроме того, есть и другие причины... 
— Когда же оно будет? Нам интересно посмотреть город, церкви. Город старинный, исторический. 
— Вы здесь были, кажется? — спросил я. 
— Проездом... Несколько часов, — как-то неохотно ответил бывший царь. 

Лично я ничего не имел против удовлетворения просьбы бывшего царя посмотреть город, но, во-первых, инструкция, данная мне Временным правительством, а во-вторых, складывающиеся условия — а это было самое главное препятствие — всего более отнимали эту возможность. Что-то грозное надвигалось на Россию после истории с генералом Корниловым. Русская революция вступала в новую фазу... 

ОКРУЖАЮЩАЯ АТМОСФЕРА

По инструкции Временного правительства вся корреспонденция бывшего царя, его семьи и свиты должна была проходить через меня. Признаюсь — обязанность весьма неприятная и даже противная. Дело в том, что российские «патриоты» полагали, очевидно, что все их письма, адресованные на имя членов бывшей царской семьи, как бы похабно ни было их содержание, непременно попадут адресатам. Никогда в жизни не приходилось мне читать такие отвратительные порнографические письма, как в это время. И вся эта мерзость адресовалась или на имя Александры Федоровны, или на имя Николая II. Некоторые письма с порнографическими грязными рисунками, грубыми до безобразия, я сдал полковнику Кобылинскому. Я сказал, что письма — российских «патриотов», ибо я глубоко уверен, что многие из авторов этих писем до переворота, когда Николай II был еще всемогущ, готовы были пресмыкаться перед ним и его семьей, а теперь сочиняют такие отвратительные анонимные письма, думая, что это очень хорошо и остроумно. 

Было много писем, заклеенных в революционных красных конвертах с революционным девизом «Да здравствует русская революция». Все письма — а их часто было очень много — приходилось тщательно просматривать и бросать в печку, немало получалось писем угрожающего характера. Даже в Америке нашлись такие писатели, и оттуда приходили письма на английском языке на имя дочерей бывшего царя с предложениями... Иногда такого рода писем получалось так много, что целое утро тратилось на эту мерзость. 

Сам же Николай II и его семья переписывались с очень немногими из своих родственников. Бывший царь писал только своей матери и сестре Ксении Александровне. Дети вели более обширную переписку, и, по-видимому, она доставляла им большое удовольствие, так как каждый раз, когда я приходил в дом, где помещалась семья Николая, почти всегда встречал кого-нибудь из княжон с вопросом — нет ли писем. Любопытно отметить, что Александра Федоровна и дети ее никогда не писали Марии Федоровне. Благодаря известным отношениям 
между последней и Александрой Федоровной даже у детей установились какие-то холодные отношения к бабушке. 

Кроме русских газет, Николай II получал английские и французские газеты и журналы. Кто-то, очевидно, зная вкус бывшего царя, присылал ему довольно веселые журнальчики. Николай Александрович любил читать эти журнальчики. В передаче газет, журналов никаких препятствий не чинилось, xoть это удовольствие иногда приносило и огорчение: в газетах иногда сообщали слухи, которые сильно тревожили семью бывшего царя. 

— Скажите, пожалуйста, господин комиссар, зачем в газетах пишут о нас неправду? — однажды спросила меня одна из княжон. 
— Какую? 
— О побеге... Ведь это неправда. Вы читали, конечно. 
— Так привыкли исстари некоторые из наших газет... 
Хотят побольше заработать денег, — ответил я. 

Действительно, «Новое Время» и какая-то другая газета напечатали ложь о побеге Николая II, и мне пришлось послать срочную телеграмму с опровержением. Но пока это опровержение ходило, а иногда и не печаталось даже в газетах, пущенная утка облетала уже всю Россию и даже фронт, будоражила население. Мне делались даже запросы и угрозы. Пускались слухи о распущенности отряда, охраняющего бывшего царя, — словом, создавались тревога и озлобление. 

Тобольский Совдеп под председательством врача Варнакова попросил меня как-нибудь зайти к ним в Совдеп «по очень важному делу». 

В ближайший день захожу. 

— В чем дело? — спрашиваю я. 

Присутствующие как-то мнутся, точно подыскивают, с чего начать. После некоторого молчания первым заговорил Варнаков. 

— Насколько нам удалось ознакомиться с отрядом, он мало сознательный... 
— Это значит ненадежный, — вмешались Писаревская и Киселевич. — Из Омска можно выписать надежных людей, рабочих, вполне сознательных... 

— Омск пришлет настоящих. Ваш отряд... — снова заговорила было Писаревская. Я не дал ей договорить и заявил, что всякая попытка к смене отряда кем-либо раз навсегда должна быть оставлена. 
— Если же об этом я сообщу отряду, то последствия будут очень неприятные для вас... Я не допущу вмешательства, пока я здесь. Прошу больше меня не беспокоить подобными разговорами. Я бы желал, чтобы всюду сохранилась такая дисциплина и сознание, как в нашем отряде, — закончил я и ушел. 

С этого времени отношения ко мне Тобольского Совдепа сложились почти враждебные. 

Я должен .... первого состава представлял собой воинскую часть, вполне сохранившую дисциплину, и резко выделялся среди солдат местного гарнизона своей опрятностью, трезвостью и умением себя держать. В то время, когда солдаты местного гарнизона частенько встречались пьяненькие, грязные, невообразимо одетые, наши гвардейцы одевались чисто, вели себя хорошо и быстро стали покорять сердца местных обывательниц и прислуги. На этой почве уже возникали ненависть, вражда и ревность солдат местного гарнизона к нашим гвардейцам. Если дело до столкновений не доходило, то только потому, что местные солдаты боялись наших гвардейцев.

ОБРАЗОВАНИЕ И РАЗВИТИЕ ДЕТЕЙ БЫВШЕГО ЦАРЯ

Приближалась зима. Николай II и Александра Федоровна находили, что образование Марии, Анастасии и Алексея еще не закончено, необходимо его продолжать. Вскоре начались уроки русского языка, истории, географии, арифметики и пр. Педагогический персонал состоял из графини Гендриковой, Шнейдер, доктора Боткина, француза Жильяра, англичанина Гиббса и самого Николая II, который преподавал детям историю. Встречаясь очень часто со всем этим составом педагогов и преподавательниц и наблюдая их, я поражался тем, как в такой семье, обладавшей всеми возможностями, не окружили детей лучшими преподавателями, которые могли бы дать детям настоящее образование и развитие. За исключением француза Жильяра и англичанина Гиббса, остальные представляли просто царедворцев — даже доктор Боткин и тот усвоил себе все качества царедворца, о графине Гендриковой и Шнейдер и говорить нечего. 

Не раз мне приходилось убеждаться в этом. Насколько слабо обращалось внимание на развитие детей, можно судить по тому, с каким интересом, бывало, слушают они, когда рассказываешь им о самых обыкновенных вещах, как будто бы они ничего не видели, ничего не читали, ничего не слышали. Сначала я думал, что это простая застенчивость. Но вскоре пришлось убедиться, что дело с развитием и образованием обстояло очень плохо. 

Бывший царь как-то обратился ко мне с вопросом: можно ли будет пригласить еще одну учительницу? 

Полковник Кобылинский и я решили предложить ему одну учительницу. 

— Я должен посоветоваться с Александрой Федоровной, — ответил мне бывший царь, поблагодарив за предложение. — Все вопросы о воспитании детей мы с Александрой Федоровной разрешаем вместе. 

Я не возражал. 

— Вы хорошо знаете эту учительницу? — спросил Николай Александрович. 
— Лучше меня знает ее полковник Кобылинский, да и Александра Федоровна ее знает по царскосельскому лазарету и по царскосельской гимназии, где она была преподавательницей около восьми лет, — ответил я. 
— Очень, очень вам благодарен. Я переговорю с Александрой Федоровной, она, вероятно, согласится. У нас действительно недостает преподавателей. Русскую историю я преподаю сам. Я люблю русскую историю. 
— К несчастью, в наших школах история преподается односторонне, и большинство педагогов придерживается шаблона. Только самостоятельное чтение дает настоящее знакомство с историей. 
— Да, да. Я люблю военную историю, — перебил меня Николай Александрович. — Военная история меня всегда интересовала... 

Из дальнейшей беседы выяснилось, что бывший царь действительно знал русскую военную историю, но знание его вообще истории народа было очень слабо: он или забыл, или вообще плохо разбирался в периодах русской истории и их значении, все его рассуждения в этом отношении сводились к истории войн. Могла ли такая подготовка сделать его преподавателем истории даже для детей? 

Через несколько дней новая учительница, Клавдия Михайловна Битнер, уже приступила к занятиям. 

— Какова подготовка детей? — спросил я ее. 
— Очень многого надо желать. Я совершенно не ожидала того, что нашла. Такие взрослые дети и так мало знают русскую литературу, так мало развиты. Они мало читали Пушкина, Лермонтова еще меньше, а о Некрасове и не слыхали. О других я уже и не говорю. Алексей не проходил еще именованных чисел, у него смутное представление о русской географии. Что это значит?

Как с ними занимались? Была полная возможность обставить детей лучшими профессорами, учителями — и этого не было сделано. 

— Что же их больше всего интересует и интересует ли что; может быть, в них все убито дворцовой жизнью? — спросил я. 
— Интересуются положительно всем. Они очень любят, когда им читаешь вслух. А вам, Василий Семенович, должна сказать комплимент: им очень нравятся ваши рассказы о ваших странствованиях. 
— Ничего особенного я им не рассказывал. 
— Тем не менее они любят слушать ваши рассказы. 
— Уже по этому можете судить об их развитии. 
— Что вы им рассказывали о северном сиянии, о якутах, тунгусах? Спрашивали даже, нет ли у вас описаний из ваших путешествий. 
— Вы прочитайте им вслух Некрасова «Русские женщины» и «Мороз, Красный нос», — предложил я Клавдии Михайловне. 
— Любопытно, какое впечатление произведут на них эти поэмы. Я сама страшно люблю эти поэмы. Завтра же это сделаю. 

На следующий день Клавдия Михайловна рассказывала, какое потрясающее впечатление произвели на всех детей поэмы Некрасова. 

— Как это нам никогда не говорили, что у нас был такой чудный поэт? — говорили княжны. 
— Все слушали, — рассказывала Клавдия Михайловна. — Даже бывший царь и Александра Федоровна приходили. Дети в восторге. Странно... Как мало заботились об их развитии, образовании. 
— Не было времени заниматься собственными детьми, окружить их здоровой атмосферой и настоящими людьми, а не царедворцами, — говорил полковник Кобылинский. — Даже обыкновенная бедная интеллигентная семья лучше обставляла своих детей. В таком возрасте в этих семьях дети гораздо развитее и образованнее. 
— Но что же вы скажете, Клавдия Михайловна, о ваших занятиях? Идут успешно? 
— Алексей не без способностей, но привычку к усидчивой работе ему не привили. У него наблюдается какая-то порывистость, нервность в занятиях. Что же касается Марии и Анастасии, то метод, какой применялся в занятиях с ними, не в моем вкусе, — ответила Клавдия Михайловна. — По моим наблюдениям, забота об образовании и воспитании детей была присвоена Александрой Федоровной. Николай II почти не вмешивался. Но вмешательство Александры Федоровны не всегда удачно.

И Клавдия Михайловна рассказала случай, когда после одного их таких вмешательств, совершенно неуместных, она довела Алису до слез: 
— Меня так расстроило поведение Александры Федоровны, что я заявила ей о своем намерении отказаться от занятий с княжнами и Алексеем. 
— Вы, конечно, не осуществите своей угрозы, — сказал я. - Повышенная нервность вполне понятна в ее положении. Какая среда их окружает... Вы, Клавдия Михайловна, уже успели к ней присмотреться... 
— Да, окружающие... Приходится поражаться. Сегодня на уроке Алексей спрашивает меня: «Скажите, Клавдия Михайловна, почему нас все обманывают?» — «Как обманывают? Кто вас обманывает?» — переспрашиваю я Алексея. И вот что он рассказал мне: 

«Вчера вечером Владимир Николаевич (доктор) велел мне принять ванну. После ужина я сижу и жду, когда меня позовут в ванну. Сидел, ждал... до поздней ночи, и вдруг мне говорят, что ванной пользоваться нельзя: она испорчена... А сегодня утром узнаю, что вчера в ванне купалась мадам Тутельберг...» 

Я была смущена и возмущена таким поведением особы, которая поехала по сочувствию к пострадавшей семье, которая не раз заявляла о своей преданности, о своем желании смягчить участь пленниц, и вдруг — такая бесцеремонность! Хотелось мне сказать Алексею: ведь это ваши любимцы, ваши придворные, а не все, как вы сказали, но воздержалась и обещала сообщить вам, как комиссару. Вы, Василий Семенович, конечно, не оставите без внимания этого случая. 

— Никоим образом; иначе ведь будут думать, что я поощряю подобные гадости, издевательства. 

Немедленно отправляюсь в губернаторский дом, вызываю дворецкого и мадам Тутельберг и заявляю, им, чтобы впредь этого отнюдь никогда не повторялось. Мадам Тутельберг пыталась оправдываться; можно с уверенностью сказать, что она никогда не позволила бы себе подобного поступка до февральского переворота. А теперь — почему же нет. Такова придворная тактика хамства и лакейства. Как сильно была заражена ими вся дворня. А бывшие властелины были уверены в бескорыстной и чистой преданности своих рабов.

СВИТСКАЯ ЗАБОТЛИВОСТЬ

По положению все служащие и свита жили, получая жалованье и питание за счет личных средств бывшего царя. Завтраки, обеды, ужины и чаепитие совершали они в том же губернаторском доме соответственно рангам. 

Доктор Боткин, граф Татищев, князь Долгоруков, графиня Гендрикова, Шнейдер, учителя, Жильяр, Гиббс обедали вместе с семьей бывшего царя (доктор Деревенко иногда обедал у себя дома). Остальные фрейлины в своей комнате, но стол имели почти такой же, как и семья Николая II. Что же касается остальных слуг, дворецкого, повара, горничных, камердинеров и т. д., то стол у них был значительно хуже и притом по рангам. Так, камердинеры Николая и Александры Федоровны питались лучше, чем все прочие, и, кроме того, им должны были прислуживать лакеи. С первых же дней пришлось лишить их этой привилегии. Любопытный обычай занесли они из дворцов в тобольское изгнание — это каждый раз после обеда, завтрака и ужина прихватывать с собой узелки с провизией еще и домой. Несмотря на то, что все они питались вдоволь, каждый из них непременно уходил домой с набитым узелочком. 

А повара и дворецкий обязательно делали такие большие закупки на базаре, что не только хватало всего к столу, но еще оставалось и для узелков. Тоболяне стали жаловаться на непомерную скупку продуктов обитателями губернаторского дома. Переговорив с полковником Кобылинским и выяснив, как обстоит дело с питанием — оно оказалось обильным, — я объявил служащим, что впредь воспрещается закупка продуктов с таким избытком, а главное — воспрещается уносить этот избыток за ограду губернаторского дома. Некоторые из служащих пытались было опровергнуть такое распоряжение традициями прежних времен и необходимостью прокармливать свои семьи. 

— Ведь все вы кушаете досыта три раза в день. Пожаловаться на плохое питание не можете, — заявляю им. 
— Какие жалобы? — соглашаются они. 
— Тогда о чем же разговор?
— Жалованье маловато. 
— Ну, это нас уже не касается: об этом вы должны заявить Николаю Александровичу. Жалованье вам платится из личных средств Николая Александровича, а не от казны... Кроме того, я должен всем вам заявить, что обращение с посудой весьма небрежное: бьют ее слишком много. Надо быть бережливее на будущее время. За последнее время обращение с посудой было немилосердным. Били стаканы, тарелки, чашки — и взамен разбитой хорошей посуды появлялась дрянь. 

Все эти указания большинству служащих очень не понравились. Многие первое время очень дулись на меня. Но это недовольство быстро рассеялось. Причиною послужили два следующих обстоятельства: во-первых, я и Кобылинский перевели всех офицеров, в том числе, конечно, и себя, на простой стол. Вначале все мы питались так же, как и Николай II с семьей и свитою, как это было в Царском Селе. Другой случай был более суровый и неприятный для придворной челяди. Из Петрограда были посланы разные принадлежности внутренней обстановки дома, занимаемого царской семьей: ковры, драпри, занавеси и т. п. Все эти вещи были высокой ценности и оказались большим соблазном для некоторых. 

Как-то раз утром захожу и застаю в передней суматоху, суету и споры «верных» царских слуг. 

— В чем дело? — спрашиваю споривших. 
— Портьеры пропали. Вчера вечером были, а сегодня утром их не оказалось... Целое утро ищем, не можем найти, — отвечает камердинер Николая II. 
— Портьеры должны быть найдены немедленно. Вам было заявлено раз навсегда, чтобы отсюда ни одна вещь не выносилась без ведома дежурного офицера, — категорически говорю находившимся в передней служащим. — Если пропавшие вещи не будут найдены, то завтра совсем удалю некоторых... То у вас посуда бьется, то белье пропадает... Что это такое? Повторяю — портьеры должны быть сегодня же найдены. — И ухожу. 

Через какие-нибудь полчаса или минут сорок один из служащих сообщает мне, что портьеры найдены. Прохожу на задний двор, где находится садик и огород. Там и тут бродят куры и утки. Александра Федоровна одиноко ходит по засоренным дорожкам. Подхожу к ней и здороваюсь, спрашиваю о здоровье. 

— Здравствуйте, господин комиссар, — отвечает она. — Благодарю вас, здорова. Иногда болят зубы. Нельзя ли вызвать нашего зубного врача из Ялты? 
— Он уже вызван. Временное правительство разрешило ему приехать сюда. 

Бывшая царица опять благодарит. 

— Вы любите огородничать, заниматься цветоводством? — спрашиваю ее, ибо она очень много времени проводила в этом запущенном огороде-садике. 
— Мне нравится здесь... Куры, утки ходят... Какие красивые куры, совсем ручные. Погода здесь хорошая... Мы не думали... Мы думали, что здесь холодно... очень холодно. 

Каждую фразу Александра Федоровна произносила с трудом, с немецким акцентом, словом — как иностранка, выучившаяся русскому языку по книгам, а не практически. 

— К сожалению, у нас очень мало знают даже о России природные русские, а о Сибири и того меньше, —говорю я. 
— Это почему? — спрашивает Александра Федоровна. 
— Не любят России, больше разъезжают по Западной Европе... — Мое объяснение, по-видимому, не понравилось ей. Она замолчала, а за мной пришел дворецкий. 
— Господин комиссар, у нас опять несчастье с двором около кухни. Запах по всему двору, —доложил он. 
— А ваши повара опять все отбросы выбрасывают прямо под окна. Сказано: этого делать нельзя. 
— Да, господин комиссар, иногда воздух такой, что нельзя окна открыть, — подхватила Александра Федоровна. 
— Служащим уже было сказано, чтобы отбросы сваливать в ящики, которые вывозятся каждый вечер, но они что делают? Помещение, которое вы занимаете, было рассчитано на 10—15 человек, а сейчас в нем живет свыше 40. Нужно, чтобы обитатели сами это помнили и вели себя соответствующим образом. 
— Не все люди одинаковы, — отвечает дворецкий. 
— Я буду спрашивать с вас. Вы должны следить за чистотой и требовать с других. 

Иду с ним. По дороге он сообщает мне, что некоторые служащие «не слушаются его», особенно один повар и два поваренка: они выбрасывают мясные отбросы в мусорную яму, где все и разлагается. А яма выкопана почти под окнами княжон и бывшей царицы.

Приказываю поварам исполнять распоряжение дворецкого. Служащим очень не понравился дворецкий, а это был из них самый деятельный, работящий и приличный человек, которому и было поручено наблюдать за чистотой и порядком. Завистники его нередко, желая допечь его, позволяли себе делать пакости, от которых страдала семья пленника и свита, а отнюдь не дворецкий. Иногда благодаря небрежности, неряшливости по всему дому распространялась такая вонь, что для всякого вошедшего делалось невыносимо. В доме губернатора никаких канализационных приспособлений не было. Вообще дом был плохо оборудован в этом отношении. 

Низшие служащие ни с чем не считались. Они почти ежедневно приставали ко мне с просьбой разрешить им выписать семьи из Петербурга и тем еще больше увеличить население губернаторского дома. Сколько ни доказывал я им невозможность такого уплотнения, они не понимали, не хотели понять.

ПЕРВАЯ ОБЕДНЯ В ЦЕРКВИ БЛАГОВЕЩЕНИЯ

Я уже упоминал о том, какие письма получались на адреса Николая II, Алисы и даже их дочерей. Не обходилось даже и без угрожающих посланий на мое имя, «если я не переведу бывшую царскую семью в каторжную тюрьму». Все это были анонимки от разных лиц. Многие письма были местного производства. Вот почему, для того чтобы иметь возможность водить Николая II с семьею в церковь, необходимы были некоторые приготовления в окружающей обстановке. Расстояние от губернаторского дома до Благовещенской церкви не превышало 100—120 сажен, причем надо было перейти улицу, затем пройти городским садом и снова перейти другую улицу. При проходе бывшей царской семьи в Благовещенскую церковь этот путь охранялся двумя цепями солдат нашего отряда, расставленных на значительном расстоянии от дорожки, а переход через улицу Свободы охранялся более густыми цепями стрелков, чтобы из толпы любопытных, которых в первое время собиралось человек до ста, кто-либо не выкинул какую-нибудь штуку. С священником Благовещенской церкви было условлено, чтобы обедня для бывшей царской семьи происходила раньше общей обедни для прихожан, то есть в 8 часов утра, и чтобы во время этой службы в церковь допускались только священники, диакон, церковный сторож и певчие. Хор последних был подыскан полковником Кобылинским. Хор немногочисленный, но хорошо организованный регентом Натовским.

В одну из ближайших суббот Николаю Александровичу было сообщено, что завтра обедня будет совершена в церкви, что необходимо к восьми часам утра быть готовыми. Пленники настолько были довольны этой новостью, что поднялись очень рано и были готовы даже к семи часам. Когда я пришел в 7 ½ часов утра, они уже ожидали. Минут через 20 дежурный офицер сообщил мне, что все приготовлено. Я передаю через князя Долгорукова Николаю Александровичу. Оказалось, что Александра Федоровна еще не готова, вернее, она решила не идти пешком, а ехать в кресле, так как у нее болят ноги. Ее личный камердинер быстро вывез кресло к крыльцу. Вся семья вышла в сопровождении свиты и служащих, и мы двинулись в церковь. Александра Федоровна уселась в кресло, которое сзади подталкивал ее камердинер. Николай II, дети, идя по саду, озирались во все стороны и разговаривали по-французски о погоде, о саде, как будто они никогда его не видали. На самом же деле этот сад находился как раз против их балкона, откуда они могли его наблюдать каждый день. 

Но одно дело видеть предмет издали и как бы из-за решетки, а другое — почти на свободе. Всякое дерево, всякая веточка, кустик, скамеечка приобретают свою прелесть, создают особое настроение.- Помню, когда меня перевозили из Петропавловской крепости в Шлиссельбургскую усыпальницу, закованного в цепи по рукам и по ногам, с полубритой головой, окруженного гайдуками-жандармами, увидав лес, я чуть-чуть не потерял сознание от радости, что я вижу деревья по бокам дороги, вижу ясное голубое небо, вижу утренние погасающие звезды. Оно и понятно: после мрачного, глухого каземата в глухом Трубецком бастионе, откуда виден был через матовое стекло и решетку только маленький клочок неба, вдруг вижу целый свод его, деревья, кустики, едва выступающие из-под снежного покрова. Порою мне казалось, что деревья уныло провожают меня в новый каземат, прощаются со мной, что ветки кустов высунулись из-под снега из любопытства посмотреть на юного узника. Не было ли аналогичного самочувствия и у царственных пленников, когда проходили по саду? Правда, положение их ничуть не походило на то положение, в каком был я, но тем не менее по выражениям лиц, по движениям можно было предполагать, что они переживали какое-то особенное состояние. Анастасия даже упала, идя по саду и озираясь по сторонам. Ее сестры рассмеялись, даже самому Николаю доставила удовольствие эта неловкость дочери. Одна только Александра Федоровна сохраняла неподвижность лица. Она величественно сидела в кресле и молчала. При выходе из сада и она встала с кресла. Оставалось перейти улицу, чтобы попасть в церковь, здесь стояла двойная цепь солдат, а за этими цепями — любопытные тоболяки и тоболячки. 

Первые молчаливо провожали глазами своих бывших повелителей. Тоболячки же громко оценивали наружность, костюмы, походки. 

— Только наследник похож на императрицу, — говорили одни. — Из дочерей ни одна не похожа ни на него, ни на ее, — говорили другие. — Какие роскошные воротники-то у них на кофточках. Чернобурые лисицы. 

А ожерелье-то у этой дочери, поди, миллионы стоит,— болтали бабы. — А это комиссар идет... Говорят, долго где-то в тюрьме сидел еще при отце Николая II, — раздалось и по моему адресу. 

Наконец мы в церкви. Николай и его семья заняли место справа, выстроившись в обычную шеренгу, свита ближе к середине. Все начали креститься, а Александра Федоровна встала на колени, ее примеру последовали дочери и сам Николай. 

Началась служба. Подходит ко мне офицер и сообщает, что некоторые из тоболяков и тоболячек настойчиво просятся в церковь. Выхожу. 

— Господин комиссар, почему нас солдаты не пропускают в церковь? — спрашивает почтенная тоболячка. 
— Посмотреть бы нам только императора и царицу с детьми... 
— Простите, гражданка, они сюда пришли не на смотрины, не ради вашего любопытства, — отвечаю настойчивой тоболячке. 
— Мы к обедне пришли, хотим помолиться... — говорит какая-то молодая особа.
— Для вас в свое время будет обедня. — Мои слова мало убеждают тобольских граждан, пришлось заявить категоричнее, что в церковь во время пребывания в ней бывшей царской семьи никто из посторонних допущен быть не может и все просьбы совершенно напрасны. Напоминаю стрелкам, караулившим вход в храм, чтобы никого не пропускали. Публика ворчит, недовольна. 
— Граждане, неужели вы не понимаете, что не могу же я устраивать для вас зрелище в храме. Не могу водить бывшую царскую семью вам напоказ... 

С этими словами возвращаюсь в церковь. После службы вся семья получает по просфоре, которые они всегда почему-то передавали своим служащим. Перед уходом из церкви Николай II стал осматривать живопись на стенах. 

— Этот храм не самый старый здесь? — спросил он. 
— Старинные церкви находятся в нагорной части города, — отвечаю ему. — Самая старинная, кажется, Ильинская церковь. — Наш разговор в церкви на этом должен был прерваться: надо было освободить церковь для прихожан. Обедня для них служилась после нашей. 

Через несколько дней бывший царь опять обратился ко мне с просьбой разрешить ему с семьею пойти за город и осмотреть город. 

— Весьма охотно бы это сделал, если бы имел разрешение от Временного правительства. Кроме того, есть еще и другие мотивы. 
— Вы боитесь, что я убегу? — перебивает меня Николай Александрович. 
— Этого меньше всего, — возражаю ему: — Я уверен, что вы и попытки такой не сделаете. Есть нечто другое. Вы читаете газеты? 
— Что же в них? Я ничего не заметил, — недоумевая ответил Николай Александрович. 

Мне хотелось сказать ему, что даже его юные дочери и те обратили внимание на газетные утки о побеге, о его разводе с Алисой и женитьбе на какой-то другой особе, о переводе в Аболакский монастырь и др. Все эти ложные сообщения будоражили население, особенно ту 
часть его, которая была настроена враждебно и недовольна таким гуманным заключением бывшего царя в губернаторском доме. Ко мне сыпались с разных концов запросы, особенно из действующей армии, от Омского областкома, с которым, кстати сказать, я не имел никаких дел. Керенскому же я телеграфировал еженедельно два раза обо всем происходящем и просил принять меры против газетного вранья. Надо сказать, что ни одна мера не достигла цели. Пока появится опровержение, газетные выдумки успеют облететь всю Россию и даже весь «фронт. От последнего неоднократно приходили по моему адресу даже угрозы «пришлем дивизию для расправы с комиссаром, с отрядом и самой царской семьей. Комиссар распустил все. Мы поучим его...» и т. п. Воображаю, что получилось бы, если бы я, не ожидая разрешения Временного правительства, вздумал повести пленников гулять за город или по городу.

Без уличных скандалов, конечно, не обошлись бы эти прогулки. Дело в том, что в это время в местном рабочем клубе некоторыми его членами велась определенная политика против меня и против отряда, о котором распускали слухи, что он «ненадежен», и пустили даже в обращение идею: бывшего царя с семьей надо свести на положение простого уголовного и переселить в тюрьму. Некоторые из солдат нашего отряда готовы были поддержать эту идею, но задевало их и оскорбляло то, что отряд называли ненадежным. Клубисты изо всех сил старались через «Рабочий клуб» враждебно настраивать тобольское население. При такой обстановке нечего было и думать о прогулках за город. Сообщать обо всем этом бывшему царю не приходилось. Он остался очень огорчен и спросил: 
— Когда же можно рассчитывать на прогулку за город? 
— В настоящее время не могу вам ответить. 

На этом кончилась наша беседа на эту тему. Но через несколько дней с такой же просьбою обратились ко мне князь Долгоруков и доктор Боткин. 

— Я думаю, только от вас зависит разрешение прогулок, — заговорил князь Долгоруков. — Что может случиться? Абсолютно ничего. Надо же дать возможность людям свободно гулять, посмотреть окрестности. Ведь дети считаются свободными... 
— Неужели я сам об этом не думаю? — останавливаю князя. — Кто-кто, а вы-то, князь, должны бы больше других взвешивать неподходящие условия для этого. Кроме того, я уже вам неоднократно говорил, что и ваши прогулки по городу и за город вызывают открытое
раздражение, я неоднократно просил вас не ухудшать положение тех, ради кого вы сюда приехали. 
— Я не арестованный, я свободный человек, — возражает князь. 
— Совершенно верно, но вы помните, на каких условиях вам разрешено было сюда приехать: чтобы вы жили в тех же условиях, как и бывшая царская семья, а раз пожелаете выйти, обязаны совсем уехать отсюда. И я без всякого желания огорчить вас или сделать неприятность должен напомнить вам об этом и о том, что, отстаивая льготы и преимущества для себя, вы портите положение бывшей царской семьи. 
— Позвольте, чем? — вмешивается доктор Боткин. 
— Тем, что солдаты нашего отряда уже не раз мне жаловались, что свитские всюду ходят. Как вы, доктор, этого не понимаете? Вы видите, что кругом происходит? 
— Ничего особенного я не замечаю, — отвечает док-тор Боткин. 

Его ответ поразил меня еще более, чем ответ князя. Впрочем, доктор Боткин, хотя был человек с высшим образованием и уже почтенных лет, тем не менее он жил какой-то своей жизнью, личною жизнью царедворца. Он был очень расположен к Александре Федоровне и часто являлся ко мне с разными от нее просьбами. В данном случае, конечно, он хлопотал по ее просьбе и не мог понять положения дела. Временное правительство само подготовляло зыбучую под собою почву и тем ставило меня в затруднительное положение. 

Права и власть Временного правительства постепенно уходили из его рук. Толпы неизвестных лиц в солдатских шинелях бродили по Тобольску. Они с особым ударением произносили: «Кровушку проливали». По городу стали ходить слухи о громадных средствах, привезенных с собою бывшей царской семьей. Была даже попытка организовать ночное нападение на губернаторский дом, но благодаря сообщению, сделанному мне солдатами нашего отряда, нападение не совершилось. Угрожающие же письма по адресу бывшего царя и его семьи становились многочисленнее. Чтобы избавить себя от бесконечных разговоров с Боткиным по поводу прогулок, я кое-что рассказал ему, когда ушел князь Долгоруков. 

— Этого я не подозревал, Василий Семенович. Теперь для меня понятно. Почему вы сразу не сказали? 
— Я уже не раз говорил вам, сколько угрожающих и порнографических писем адресуется на имя не только бывшего царя, но и его дочерей. Если бы я хоть одно из них дал вам прочесть, то вы бы ужаснулись. Я уже устаю от всего этого и с нетерпением жду Учредительного собрания. Тогда уйду. 
— Вы, конечно, не передаете их? 
— Странный вопрос с вашей стороны, доктор! 
— Извиняюсь, Василий Семенович, я без всякой предвзятой мысли спросил вас об этом, — поправился Боткин, заметив мое возмущение. — Теперь я больше не буду настаивать на своей просьбе.

ПРЕПЯТСТВИЯ

За несколько дней до беседы с доктором Боткиным произошла довольно скверная история, которая чуть-чуть не разыгралась в драму. Из дворцового ведомства по просьбе бывшей царской семьи были посланы вещи, мебель и ковры, принадлежавшие бывшей царской семье. 

Сопровождать их командировали какого-то военного, который, по-видимому, даже плохо был осведомлен о том, что находится в ящиках, а дворцовое ведомство, не снесясь с Тобольском, где недель пять-шесть назад был винный погром, отправило несколько ящиков вина. 

Пока кладь шла в вагоне, все обходилось благополучно, но вот при перегрузке с железной дороги на пароход в городе Тюмени один ящик разбился, и из него запахло вином. Один из пассажиров, солдат-тыловик, сразу «унюхал», как он потом рассказывал, сообщил своим товарищам, тоже тыловикам. По прибытии в Тобольск они пустили утку, что вино везется для офицеров отряда особого назначения, охранявшего семью бывшего царя. 

Ко мне явилось несколько солдат-тыловиков, в том числе и «унюхавший», в сопровождении нескольких из нашего отряда. Выслушав, в чем дело, я распорядился послать офицера со взводом солдат охранять кладь на берегу, где она была сложена. «Унюхавшему» тыловику очень это не понравилось. Он начал агитировать тут же против нашего отряда — особенно против офицеров.

— Вы что хотите? 
— Нас, солдат, за выпивку в часть отправляют... у купцов вино уничтожают, а офицерам из дворца... — заговорил «унюхавший». 
— Не говорите вздора, — перебиваю я, — привыкли всякие выдумки распространять. Чтобы уличить вас, я сейчас же вызову милицию. Откуда вы взяли такие сведения? 

Толпа растет все более и более, все из пришлых солдат (может быть, даже и не солдат), которых за последнее время в Тобольске скоплялось до 2000. Это все демобилизованные, пробиравшиеся домой. Порою они осаждали губернский комиссариат и городскую управу, требуя отправки, подвод и продовольствия. Многие выкрикивали: «Мы кровушку проливали на фронте!» На самом же деле, судя по их бумагам, это были тыловики. Чтобы быстрее добиться их успокоения, я действительно послал за городским головой и начальником милиции, явился и председатель Тобольского исполкома врач Варнаков. 

— Я не могу допустить хранение такого количества вина в части города, где содержится семья бывшего царя, и так как здесь распущен слух, что вино прислано будто бы для офицеров нашего отряда, предупреждаю, что это ложь, и впредь до официального выяснения, кому назначалось это вино, прошу милицию принять его на хранение. 
— Я не могу, господин комиссар, это сделать. Народ узнает, нас разгромят, — запротестовал начальник милиции. 
— Городская управа — тем более, — говорит председатель управы. 
— Господа, вы можете сдать вино в больницы. 
— Больницы не примут. Мы не ручаемся, — заявляет врач Варнаков. — Самое лучшее, господин комиссар, оставить его у вас во дворе. У вас свой отряд. 
— Благодарю вас, доктор, за совет. Вы знаете, что это будет значить. Около нашего дома и губернаторского будет скопляться горючий материал и приманка. Нет, этого я не допущу, скорее прикажу уничтожить вино. Но прежде чем на это решиться, предлагаю вам, доктор, взять вино для больных и раненых. 
— Что вы, что вы! Избавьте нас! — отказываемся врач Варнаков. 

Повторяю свое предложение с большей настойчивостью, ибо по собравшейся толпе и по растущему недовольству против наших офицеров ясно вижу, что надо действовать быстрее и решительнее, иначе придется разогнать оружием, что совершенно нежелательно и даже вредно. На мое предложение получаю вторичный отказ. 

— В таком случае я сейчас же прикажу уничтожить вино. Единственная возможность сберечь его для больных в больницах исчезает... 
— А ответственность вы берете на себя? - как-то робко спросил врач Варнаков. 
— Разумеется, с указанием на окружающие обстоятельства, — ответил я. — Вы боитесь ответственности и не боитесь оставить больных и слабых без помощи. 

После этого все начали охать и ахать и жалеть доброе вино, которое могло бы пригодиться для слабых больных. Но никаких мер никто не предлагал. Собравшаяся же толпа, серая и темная, ждала наступления вечера... Надо было выбирать между уничтожением вина и уничтожением людей. Выбор ясен. 

Был составлен протокол, который я подписал. И все вино в присутствии начальника милиции, городского головы и под наблюдением моего помощника и одного офицера было выброшено в Иртыш. 

Недовольная толпа растаяла. Уходя, многие открыто ворчали. «Сколько добра в Иртыш спущено по капризу комиссара», — говорили одни. «А все же вино было прислано для офицеров, — ворчали некоторые солдаты нашего отряда. — Надо будет спросить комиссара, 
когда получится ответ из Петрограда...» «А этого полковника назад до ответа мы не отпустим», — прибавил Рысев, председатель роты 2-го полка. Поход на офицеров не удался, но приблизительно в это же время родилась идея нападения на дом губернатора... Всех этих условий не могли знать ни Боткин, ни Долгоруков. 

ОКТЯБРЬСКИЙ ПЕРЕВОРОТ В 1917 ГОДУ

Сведения об этом перевороте достигали Тобольска отрывочно. Невозможно было составить истинного представления о том, что творится в столицах. Телеграммы Керенского были очень кратки и односторонни, газетные сообщения отличались яркой партийностью и блистали только полемикой. Мое положение в Тобольске было весьма щекотливое, и я более чем когда-либо желал, чтобы скорее собралось Учредительное собрание и освободило меня от тяжелой обязанности. Октябрьский переворот произвел гнетущее впечатление не только на бывшего царя, но и на свитских. Из газет они видели, что делается в Питере. Николай II долго молча переживал и никогда со мной не разговаривал об этом. Но вот, когда получились газетные сообщения о разграблении винных подвалов в Зимнем дворце, он нервно спросил меня: 
— Неужели Керенский не может приостановить такое своеволие? 
— По-видимому, не может... Толпа везде и всегда остается толпой. 
— Как же так? Александр Федорович поставлен народом... народ должен подчиниться... не своевольничать... 

Керенский любимец солдат... — как-то желчно сказал бывший царь. 

— Мы здесь слишком далеко от всего; нам трудно судить о событиях в России. Но для меня все эксцессы толпы понятны и не неожиданны. Помните японскую войну? Вам, Николай Александрович, известна мобилизация 1914 года в Кузнецке, Барнауле и других городах... Как там новобранцы громили здания монополий, как разбивали винные лавки... Какие творили безобразия! Почему-то в Германии, Австрии ничего подобного не совершилось. Как будто там не было толпы. 

По-видимому, мое объяснение было совсем непонятно бывшему царю. Он, помолчав несколько минут, сказал: 
— Но зачем же разорять дворец? Почему не остановить толпу?.. Зачем допускать грабежи и уничтожение богатств?.. 

Последние слова произнес бывший царь с дрожью в голосе. Лицо его побледнело, в глазах сверкнул огонек негодования. В это время подошли Татищев и одна из дочерей. Разговор на эту тему прервался. Потом я очень сожалел об этом. Мне очень хотелось уяснить для себя: как же в самом деле смотрел бывший царь на совершающиеся события? Сознает ли он, что «своевольная» толпа подготовлена и воспитана не вчерашним днем, не настоящим годом, а предыдущими столетиями бюрократического режима, который рано или поздно должен был вызвать толпу к «своеволию». По-видимому, плохо Николай II понимал это своеволие в марте 1917 года, но еще хуже представлял он его в октябре того же года. Для этого надо было бы знать не одну военную историю, которую он преподавал сыну, а историю народа, историю толпы. Бунты Стеньки Разина, Пугачева, бунты военных поселений, очевидно, были забыты бывшим властелином. По-видимому, он никогда не задавал себе вопроса: почему ни в Германии, ни во Франции, ни в Австрии — нигде народ и войска не поднимали таких восстаний во время войны? Почему это возможно было только у нас, в России, где власть царская и бюрократическая казалась так прочна, несокрушима, а рухнула в два-три дня до основания? Не такова ли судьба всякой деспотии? В истории народа мы много находили
тому примеров. Отзвуки октябрьских событий понемногу стали проникать и в Тобольскую губернию. Еще не было известно, на чьей стороне останется победа. Сообразно с этим вели себя и тобольские деятели. По губернии распускались всевозможные нелепые слухи. Из деревень стали приезжать солдатки-вдовы. 

— Господин комиссар, вас желает видеть какая-то женщина, — сообщает один из офицеров, живших в одном со мною доме. 

Выхожу в прихожую и вижу деревенскую женщину с девочкой лет шести. 

— Что вам? — спрашиваю ее. 
— Господин комиссар, где же правда? У меня муж убит на войне, а по деревням ходят мужики какие-то и говорят, что Временное правительство запретило выдавать пособие солдаткам-вдовам... — сказала женщина и заплакала. 
— Это неправда, — перебиваю я. — Не верьте, это вздор. 
— Как же не верить? Вот уже второй месяц волость нам отказывает. Чем же мне жить?.. Помогите, ради царя небесного... 
— Я вам говорю, что это вздор. Не верьте. 
— Что ж нам делать? Мы народ темный... Все нас норовят обмануть, обидеть. 

Судя по поведению, просительница была не совсем темная, а бывалая и даже немного грамотная. 

— Кто вас ко мне направил? Как вы пришли сюда? 
— Наши бабы послали: иди, говорят, к комиссару, что царя сторожит... 

Я объясняю, что она попала не по адресу. 

— Выдачей пособий заведует городская управа и губернский комиссариат, — говорю ей. 
— Уж вы помогите, куда я пойду, — просит женщина. 

Пробую растолковать ей порядок получения пособия. Даю немного денег и записку к городскому голове, который состоял членом комиссии, и сообщаю ему о деревенских слухах. Расшатывание умов идет по всем российским городам и весям. Не оставлена без внимания 
даже наша отрядная школа. Лекции, которые в начале осени шли довольно успешно, теперь стали посещаться все меньшим и меньшим числом солдат. 

Еще до отъезда из Питера я говорил Керенскому и Кузьмину, что в отряде необходимо будет устроить школу, читать лекции для того, чтобы солдаты не скучали и не распускались от скуки и безделья. Тобольск — городишко глухой, захолустный, зима холодная и продолжительная. Керенский и Кузьмин вполне согласились со мной. По прибытии в Тобольск я немедленно принялся за это дело. В отряде оказалось много безграмотных и полуграмотных. С ними, кроме меня, согласились заниматься и некоторые офицеры, с более же подготовленными занимался я сам: читал им лекции по естественной истории, географии, истории культуры и пр. Бухгалтерию же преподавал мой помощник А. В. Никольский. 

Кроме того, я неоднократно делал доклады и читал лекции на разные темы в Народном доме для всех, куда ходили и солдаты нашего отряда. До октябрьских событий занятия шли хорошо, солдаты охотно посещали школу. В начале же ноября некоторые совсем перестали посещать школу: очевидно, свое образование они считали законченным. Иногда они являлись в школу и отпускали плоские остроты по адресу старших групп, которые проходили геометрию. 

— Все хотят быть семинаристами, учеными, — как-то брякнул один из них. 
— Вы мешаете заниматься, — сказал я. 
— Пусть занимаются семинаристы... 

В отряде немало было таких. 

В казармах они нередко мешали учить уроки и тем вызывали страшное негодование и ядовитые насмешки. 

Внутренний разлад в отряде усиливался с каждым днем. 

Все мои усилия примирить солдат мм к чему не приводили. Удавалось только смягчать острую вражды между ними. Но и то до поры до времени. 

Наконец приехал из Крыма зубной врач, который считался зубным лейб-медиком бывшей царской семьи. 

Теперь я забыл его фамилию (Кострицкий). Поселился он у меня, а врачевать членов бывшей царской семьи ходил в дом губернатора. Не знаю, каких убеждений он был прежде, но в Тобольске он мне говорил, что он толстовец. У меня с ним оказались некоторые общие знакомые врачи. По вечерам мы с ним часто подолгу беседовали о прошлом Николая II. Его рассказы вполне подтверждали мои наблюдения над царской семьей; она задыхалась в однообразной дворцовой атмосфере, испытывала голод духовный, жажду встреч с людьми из другой среды, но традиции, как свинцовая гиря, тянули ее назад и делали рабами этикета. Когда же кому-либо из нецаредворцев удавалось появиться в кругу царской семьи, то такое лицо сразу делалось предметом всеобщего внимания, если только придворная клика вовремя не успевала его выжить. Так было и с Григорием Распутиным. Однажды вечером зубной врач увидал у меня мои воспоминания «Возврат к жизни». Это воспоминание о выходе из Шлиссельбургской крепости. 

— Не можете ли дать мне прочесть? — спросил он. 

Я согласился. Дня через два он, возвращая их мне, говорит: 
— Вы извините меня за самовольство. Ваши воспоминания я давал прочесть бывшей царской семье. Все читали, и представьте, говорю вам без всяких преувеличений, все в восторге. Только Александра Федоровна задала мне странный вопрос: почему он, то есть вы, так не любите жандармов. Просили узнать, нет ли у вас описаний ваших путешествий. Вы много рассказывали о них детям Николая Александровича. 
— Здесь у меня нет. Охотно бы дал, — ответил я. 
— А ваши воспоминания о Шлиссельбургской крепости? 

У меня их не оказалось. 

— А хорошо бы дать им прочесть и их. Мне кажется, что кто-то из них их читал. По некоторым вопросам это видно. Александра Федоровна недавно спрашивала Боткина: «Неужели наш комиссар так долго сидел в Шлиссельбургской крепости? Разве это возможно?» А Николай II как-то в разговоре о загранице задал мне такой вопрос: «Когда же вы успели везде побывать?» 
Не знаю, с задней мыслью или просто так, зубной врач стал расспрашивать меня, какое впечатление производят на меня дети. 

При других условиях, при другой обстановке им можно было бы дать другое образование и развитие, а не придворное — как стать, как сесть, сказать и т. п. 

Да и теперь, пожалуй, не поздно. Должен вам заметить, что, несмотря на ограничения, каким они подвергнуты, эта жизнь дала им очень много, они не скрывают этого и часхо даже забывают... Они охотно пилят дрова, отгребают снег. Простая жизнь дает им много удовольствия... 

— В этом они и мне признавались. Не поверите, когда мне приходилось по своей специальности приезжать и проводить у них неделю-другую, я чувствовал себя скованным и с величайшим нетерпением ждал воли. Точно от кошмара освобождался, покидая пределы дворца, — рассказывал мне врач. 

По его словам, вся семья бывшего царя часто расспрашивала обо мне. Конечно, не потому, что я был для них интересен, нет, а просто потому, что я новое лицо из другой совершенно среды, с другой психикой, с другими привычками и взглядами. 

— Василий Семенович, я давно собираюсь вас спросить, почему бы вам не согласиться быть преподавателем у детей Николая Александровича? — спросил врач. 
— Это как понять? Вам поручено разведать или вы просто от себя? — спросил я. 

Врач смутился. 

— От себя я бы не решился... Вы понимаете... Откуда-то они узнали о ваших занятиях с солдатами, о ваших докладах в Народном доме. Почему бы в самом деле вам не согласиться? 
— Согласиться на ваше предложение не могу просто по своему положению, — категорически отказался я. 

Врач замолчал, как будто огорчившись моим ответом. 

На меня он производил впечатление доброго, открытого человека, именно человека, а не ремесленника-карьериста. Какая странная игра судьбы. Почти всю жизнь быть гонимым, считаться вредным человеком, врагом династии. Но вот условия меняются, и этот якобы вреднейший человек приглашается преподавателем, наставником детей бывшего самодержца.

На мое имя получались анонимки с угрозами с фронта, из Омска, Красноярска, Екатеринбурга и даже от самих тоболяков. Грозили даже послать целую дивизию за то, что я «распустил царскую семью», что дал возможность даже убежать царю с одной из его дочерей... Все эти угрозы и обвинения были основаны на той газетной спекуляции, которой всегда отличались некоторые русские органы, лишь бы распродать побольше номеров. Как вся эта газетная ложь отравляла мне жизнь! 

Телеграммы мои с опровержением не только не всегда печатались в этих газетах, но иногда почтово-телеграфное ведомство старалось даже не допускать их до редакций лживых газет. 

Привожу образец оттиска почтово-телеграфного ведомства, которое так бесцеремонно однажды возвратило мне мою телеграмму. 

Моя телеграмма: 

«Прошу напечатать в ближайшем номере «Воли Народа». Вниманию Телеграфного Ведомства: «6-го октября нами была послана телеграмма, опровергающая ложные сведения, помещенные в газетах «Русская Воля», «Народное Дело» и друг, газетах, о переводе бывшего царя в Абалакский монастырь. Адресована была телеграмма в редакцию «Русской Воли», копия в редакцию «Народного Слова» и в ред. «Воли Народа», Спасская, 35/37. А 11 октября из Петрограда была получена нами следующая телеграмма за № 36725. Три адреса: Петроград, Редакция «Русская Воля», копия: «Народное Слово» и «Воля Народа», Спасская, 35/37, не разысканы, не доставлены». 

Адреса указанных газет знают все петроградские мальчики-газетчики, а телеграфное ведомство не могло их найти. 

Вот при каких условиях приходилось работать в г. Тобольске. 

Еще образец газетных уток и заведомо ложных сенсационных слухов. Копия посланной мною телеграммы 13/ХИ 1917 г. 

«Во все газеты. Все слухи о побеге бывшего царя вздорны и ложны. Вся семья находится в г. Тобольске, охраняется тем же отрядом особого назначения гвардейских стрелковых полков 1-го, 2-го и 4-го, которые сопровождали бывшего царя с семьею из Царского Села. Охрана несет-ся исключительно этим отрядом. В городе и уезде тихо. В губернии подготовляются выборы в губернское земство.
Комиссар Временного правительства Панкратов, помощник В. Никольский и комендант Е. С. Кобылинский». 

Эта телеграмма была послана в опровержение газетных слухов, пущенных с провокационной целью о побеге царя и о ненадежности отряда особого назначения. 

После Брестского договора вскоре была объявлена демобилизация, которая коснулась и отряда особого назначения. Многие солдаты, мобилизованные еще до начала войны с Германией, воспользовались этой демобилизацией и стали уходить из отряда домой. Большинство этих солдат были стойкие, трезвые, честные люди, они понимали, что они делают, оставляя отряд, но совершающиеся события в России и тяжелые вести с родины звали их домой, несмотря ни на что. Многие из них приходили ко мне и откровенно сознавались, что, быть может, поступают нехорошо... но ведь мы Пять лет на службе... по два и больше года были на позиции... из деревни пишут, что там неспокойно... идут грабежи, обиды. Кто защитит наши семьи? Фронт теперь пошел по всей России. Надо идти домой, нет сил оставаться здесь... Уж вы нас не судите за это... Так говорили они. И мне ничего не оставалось, как соглашаться с ними и отпускать их. 

Эти солдаты оказались и самыми деятельными, неутомимыми работниками, когда был объявлен сбор пожертвований на фронт. При горячем участии общественных деятелей и местной демократии была организована комиссия в городе Тобольске. Местное общество приняло живейшее участие по сбору пожертвований, а наши солдаты целыми днями исполняли всевозможные поручения комиссии, они даже обходили самые захудалые дома. 

Сбор оказался весьма солидным. 

Будучи выбран председателем этой комиссии, я в течение трех дней наблюдал деятельность наших солдат: они были неутомимы и вызывали восторг дам, принимавших участие в сборах пожертвований на фронт. 

— Ну, а как же, товарищ комиссар, к бывшему царю надо послать подписной лист? Может быть, вы сами пойдете?.. 
— Мне неудобно, но я уже передал туда. Татищев взялся сам это сделать, — перебил я гвардейца. 
— Сколько-то пожертвуют? Говорят, скупы они все, — предсказывал гвардеец. — Да, поди, и сердятся на солдат. Может, совсем ничего не пожертвуют. 
— А вот увидим, — отвечаю я. 

О скупости семьи Николая II мне много приходилось слышать, но я не придавал этому значения и даже не верил. Но вот возвращают мне подписной лист, и на нем пожертвование всей бывшей царской семьи всего только триста рублей. Меня, признаться, поразила эта скупость. 

Семья в семь человек жертвует только 300 рублей, имея только в русских банках свыше ста миллионов. Что это? Действительно ли скупость или недомыслие? Или проявление мести? 

Окружающие меня тоболяки и принимавшие участие в сборе пожертвований негодовали: 
— Что это? Насмешка! Тогда возвратить им назад эти триста рублей, — говорили одни. 
— Скупы, скупы, — говорили другие. 
— А Распутину небось не скупились... Какими кушами отваливали, — возмущались третьи. — Любопытно было бы узнать, господин комиссар, кто установил такую сумму — царь или царица. 

Меня самого интересовал этот вопрос, и я решил во что бы то ни стало выяснить его для себя. Мне много приходилось наблюдать, что во всех вопросах Александра Федоровна имела решающий голос. Николай Александрович хотя и возражал, но очень слабо. Что касается детей, то их никогда не спрашивали. И эта сумма была назначена Александрой Федоровной. Но это еще не значит, что она была скупа во всех случаях, нет. 

Известны ее пожертвования на германский красный крест уже во время войны... Известны ее дары Григорию Распутину. Да, Алиса была скупа для России. Она могла бы быть в союзе с людьми, которые готовы были жертвовать Россией... 

Зима с каждым днем давала о себе знать. Морозы усиливались, снежный покров все глубже и глубже окутывал землю. Семья бывшего царя, да и сам Николай II уже перестали гулять без пальто, но кутаться они не кутались. Дочери гуляли в коротеньких меховых кофточках, а Николай II в полковничьей шинели. Пилка дров продолжалась по-прежнему, лишь иногда она сменялась сгребанием снега с крыльца и с дорожки.

— Такими лопатками неудобно работать, — как-то сказал я, заметив, как Мария Николаевна сгребает снег со ступенек крыльца какой-то сломанной лопаткой. 
— Другой лопаты нет. Прикажите выдать, — ответила она. 
— Почему же вы не скажете дворецкому? Плохо он заботится. Вероятно, думает, что для вас и этой достаточно... Не находит вас серьезной работницей.. 
— Я люблю эту работу, но снегу мало, — отвечает княжна. 

В это время к нам подошла Ольга Николаевна, которая вместе с Николаем ходила по двору. Мы поздоровались. 

— Однако я ожидал более суровых морозов, —заговорил Николай Александрович. 
— Настоящая зима еще впереди, — заметил я. 
— Тогда какой же зябкий здесь народ! Как рано начинает кутаться в шубы. Почти все ходят в шубах. 

Как же оденутся они, когда будет еще холоднее? 

— Так же, как и теперь, — отвечаю я. — Сибиряки — народ практичный, они не боятся морозов, но не любят и не выносят переходной сырой погоды весной и осенью. В это время легче всего простудиться. 
— А что это за народ появился в городе? — спрашивает одна из княжон. 

Выражаю недоумение, о каком народе говорит она. 

— Разве вы не заметили? По улице мимо наших окон стали проходить в каких-то странных белых и серых костюмах мехом наружу. 

Княжна, оказывается, говорит об остяцких кухлянках из оленьих шкур, в которые стали облачаться тоболяки. 

Такие костюмы можно наблюдать и у самоедов, и у эскимосов, и у якутов. Объясняю ей, что никакого нового народа в городе нет, и выражаю удивление, что княжна не видала в иллюстрированных хрестоматиях архангельских самоедов, изображенных в таких нарядах. 

— Почти во всех хрестоматиях такие костюмы можно видеть. Разве вам не объясняли? 

Княжна смущенно молчит. Рассказываю, из чего сшиты эти, каковы их преимущества. 

Вы много путешествовали? вмешивается Николай. 

Отвечаю ему, что был я и за границей и искрестил почти половину Сибири и Забайкалья. 

— Когда же вы успели везде побывать? 
— Судьба, если можно так выразиться, бросала меня в разные концы. Да и любопытство играло немалую роль, — отвечаю я. — Собственно путешествовать-то мне приходилось мало, больше работал. 
— Какая же работа у вас была? 

Пришлось коротко перечислить свою работу и места, где я бывал. 

— Богата и разнообразна Сибирь. Я тоже когда-то проехал по Сибири. Красивые места. Громадные леса, дикие. Вы охотник? Ходили на зверей? 

Я рассказал, как однажды напал на меня медведь в совершенно дикой местности, и, имея при себе только револьвер, мне все же удалось отстреляться и обратить его в бегство. Было ли у меня хорошее «повествовательное» настроение в это время, но дочери Николая с большим вниманием слушали мой рассказ, а через несколько дней Николай даже спросил через князя Долгорукова, нет ли у меня напечатанных описаний моих путешествий; Сибирская природа, по-видимому, производила хорошее впечатление на царскую семью. Они часто расспрашивали меня о ней. Их глаза привыкли к мягким, ласкающим картинкам юга. Русская династия почти не интересовалась севером России. Ежегодно она или путешествовала за границу, или в Крым и на Кавказ. Очутившись поневоле в Тобольске, куда, конечно, никогда бы она не заглянула и даже знала бы о нем только понаслышке, теперь сама наблюдала особенности суровой природы. 

Сибирь — моя вторая родина. После четырнадцати лет одиночного заключения в Шлиссельбургской крепости и после целого года путешествия по сибирским тюрьмам и этапам под суровым конвоем я очутился на свободе в Вилюйске в конце февраля. Несмотря на суровые морозы, в это время солнце дольше держится на горизонте, а краски его до того разнообразны, нежны и прихотливы, что я целыми часами любовался чудным небесным сводом, и должен сознаться, что в первый раз так глубоко полюбил северную природу, и почувствовал к ней близость, и начал изучать ее и учиться на ней. Понятно, что при встречах с семьей Николая темою нашего разговора часто была Сибирь и ее природа.

Как мало знали они ее! Как мало интересовались они ею прежде! Их представления о Сибири мало чем отличались от представлений о ней итальянских красавиц, которые думают, что в сибирских городах по улицам бегают волки, медведи, что в Сибири вечный снег и морозы. 

Николай Александрович неоднократно под влиянием этих рассказов и разговоров повторял свою просьбу о прогулке за город, и каждый раз приходилось отказывать ему в этом. 

— Вам нечего бояться... Вы думаете, я решусь убежать. Назначьте конвой... — говорил он. 
— Я уже вам объяснил, что с этой стороны менее всего препятствий... 
— А если мы сами возбудим ходатайство перед правительством? 
— Пожалуйста. Разве я вам делал какие-нибудь препятствия в этом отношении? 
— Но мы обращаемся к вам как к представителю правительства. Теперь мы с Александрой Федоровной советовались и решили обратиться прямо. Но нам кажется, что вы могли бы и своей властью разрешить... 

О, как мало знал Николай, о том, что творилось кругом, несмотря на то, что я передавал им все газеты, из которых было видно, что Временное правительство уже пало и рассеялось, что его заменили Советы. Только у нас в Тобольской губернии Совет еще не имел полной власти, и у нас еще сохранялась власть Губернского комиссара, городского самоуправления и были произведены выборы в земство. Но натиск со стороны Советов, особенно Омского областного, производился с особою настойчивостью. Дважды делалось приказание чрез военного комиссара Омского Совета перевести бывшего царя с семьей в каторжную тюрьму и арестовать губернского комиссара. Необходимости прибегать к такой мере я абсолютно не видел. 

Однажды в праздник вечером является председатель местного Совета Писаревский к караульному дежурному офицеру и требует пропустить его к царю. 

— По уставу караульной службы я сделать этого не могу, — отвечает офицер. 
— Я председатель Тобольского Совета. До меня дошел слух, что Николай вчера бежал... Я хочу проверить...
— Этот слух ложен. Вы знаете, что сегодня он был в церкви... 
— Я должен в этом убедиться: вы должны меня пропустить,— настаивает Писаревский. 

Офицер отказывается: 
— Идите к комиссару, а я вас не пущу, кто бы вы ни были. 

Писаревский ищет меня и, найдя у полковника Кобылинского, повторяет свое заявление весьма взволнованно. 

— Не всякому слуху верьте, говорится в пословице, — отвечаю я ему. — Ваша проверка излишня. Не могу исполнить вашего любопытства. А вот кстати и солдат здесь тот, что был сегодня утром в карауле, когда семья и бывший царь ходили в церковь. 

Писаревский не знал, что ответить. 

И вот в такой период Николаю II особенно захотелось прогуливаться за город. Меня крайне поражало непонимание положения дел со стороны свиты — князя Долгорукова, Боткина и др. Они не переставали просить о том же в то время, когда прогулки их самих по городу вызывали негодование наших солдат, они уже предупредили меня, что, если Долгоруков не перестанет «шататься по городу, его побьют»... 

Мое положение становилось чрезвычайно сложным и тяжелым... Единственная надежда, которая еще жила во мне, — это Учредительное собрание, но и в нем я иногда сомневался, слишком оно запоздало. Все же я ждал созыва Учредительного собрания и приготовил уже свое ему заявление, чтобы оно освободило меня от моей обязанности. 

Началась предвыборная агитация в Учредительное собрание. Тоболяки обратились ко мне, чтобы я сделал доклад в Народном доме об Учредительном собрании, где изложил бы программу. Мне пришлось делать доклады не только в Народном доме, но и в нашем отряде, и в местном гарнизоне. Предвыборная агитация как будто на время отвлекла население от острой злобы в провинциях. 

Прихожу как-то утром в губернаторский дом, чтобы передать полученные письма и журналы, одна из княжон меня спрашивает: 
— Неужели правда, что Учредительное собрание вышлет нас всех за границу? 
— Откуда у вас такие сведения?
— В газетах пишут. 
— Мало ли что пишут в газетах? Учредительное собрание еще не созвано, и никто не знает, как оно решит этот вопрос, — отвечаю я. 

Княжна смутилась и через несколько минут вдруг заявляет: 
— Лучше пусть нас вышлют еще дальше куда-нибудь в Сибирь, но не за границу. 

Я посмотрел на княжну и невольно задал себе вопрос, что это значит. 

— Вам не хочется уезжать из России? 
— Лучше в России останемся. Пусть нас сошлют дальше в Сибирь... Вы тоже выбраны в Учредительное собрание? 
— Да, — ответил я. 
— И вы скоро поедете? Вы можете и не поехать. Кто вместо вас останется здесь? 

Я ответил, что, если не пришлют заместителя, должен буду остаться, но употреблю все усилия, чтобы быть в Учредительном собрании. 

Не знаю почему, но семья Николая II очень не желала, чтобы я уезжал, — об этом мне не раз говорили фрейлины, Боткин и другие. 

Собственно говоря, с падением Временного правительства моя официальная связь с Питером и вообще с Россией прекращалась. Тобольск существовал как бы сам по себе. Никакой переписки ни официальной, ни неофициальной с новой властью у меня не было. 

Надежда моя на Учредительное собрание была единственная. С каким нетерпением приходилось ждать этого созыва! 

Даже Николай II неоднократно спрашивал: «А скоро ли будет созвано Учредительное собрание?» 

Я отвечал уклончиво, ибо сам не имел точных сведений... Да и кто тогда мог ответить на этот вопрос? 

— Полагаю, чго, во всяком случае, не позже начала января. 
— Мы с Александрой Федоровной просим вас разрешить священнику отцу Алексею преподавать закон божий нашим младшим детям. 
— Ведь с ними занимается сама Александра Федоровна. 
— В настоящее время она не может, — возражает бывший царь. — Кроме того, отец Алексей, вероятно, более опытен и сведущ. Александра Федоровна находит, что он был бы очень подходящим преподавателем закона божия. Почему бы вам не разрешить? Приходит же он сюда совершать службу. 

По существу, я сознавал, что просьба самая невинная и почему бы не допустить. Но, помня все происходящее кругом, я никак не мог удовлетворить просьбу бывшего царя, особенно не мог допустить отца Алексея. 

Насколько удалось присмотреться к нему, он оказался в высшей степени бестактен и несвободен от стяжательства. Это последнее его качество выбывало страшную зависть в дьяконе той же церкви. Он не раз просил меня допускать и его на вечернюю службу в губернаторский дом, чтобы иметь право участвовать в доходах за эту службу. За то, что Алексей служил всенощные в доме губернатора для бывшей царской семьи, он получал 15 рублей и брал себе, не делясь с причтом. 

— Я человек бедный, многосемейный, - доказывал мне дьякон, — пятнадцать рублей для меня доход. Почему вы даете зарабатывать отцу Алексею, а мне нет? Надо быть справедливым... 
— Вы, значит, желаете иметь доход? — спрашиваю я дьякона. 
— Разумеется. 
— Я полагаю, что с такими же претензиями могут ко мне обратиться и из других церквей города Тобольска. 

Что же я им должен ответить? Вы понимаете всю нелепость вашей просьбы, даже претензии, — говорю дьякону. Но никакие доказательства не действуют. После этого я просто категорически отказываю ему. 

Служитель церкви у шел очень недовольный, не отказавшись, однако, от своего намерения «иметь доход»... 

И что же он придумал для достижения этой цели? Так как и священник Алексей остался недоволен моим отказом допустить его законоучительствовать в бывшей царской семье, то они составили заговор против меня. 

И вот что устроили. Во время молебна 6 декабря, когда вся семья бывшего царя была в церкви, дьякон вдруг ни с того ни с сего громогласно провозглашает многолетнее здравие «их величеств государя императора, государыни императрицы» и т. д. и приводит всех присутствующих в крайнее изумление и возмущение, особенно некоторых из команды.

Оно и понятно: никогда такое величание в Тобольске не допускалось и не совершалось. Так как это совершилось в самом конце молебна, я сейчас же подошел к дьякону и спросил: по чьему распоряжению он это сделал? 
— Отца Алексея, — ответил тот. 
Вызываю также священника, который в полуоблачении вышел ко мне из алтаря. Нас окружили возмущенные солдаты и любопытные свитские. 
— Какое вы имели право давать такие распоряжения отцу дьякону? — говорю я священнику. 
— А что же тут такого? — отвечает он как-то вызывающе. 
Меня это крайне возмутило и даже испугало: возле меня стояли два солдата, сильно возбужденные, и один даже грубо буркнул: «За косы его .да вон из церкви...» 
«Оставьте», — решительно остановил я его. 
— Если так, отец Алексей, то знайте, что больше вы не будете служить для семьи бывшего царя, — сказал я священнику. 

Тот что-то начал говорить в свое оправдание, но я уже не стал продолжать с ним разговор, ибо в церковь стала набираться посторонняя публика, начался какой-то говор, и дело могло кончиться величайшим скандалом, над попом мог совершиться самосуд. Хорошо, что в этот день в карауле был хороший взвод солдат, он сразу успокоился. Но инцидент этим не кончился. 

Весть о происшедшем моментально облетела весь город и, попав в Рабочий клуб, превратилась здесь в величайшее событие. Тобольский Совет, который в то время соединился с городской управой, вмешался в это дело по настоянию Писаревского, Кочаницкого и других. 

Живо была составлена следственная комиссия, в нее попали и городской голова, и председатель местного гарнизона. В тот же день начались допросы попа и дьякона, которые единогласно показали, что за всенощной в губернаторском доме всегда бывший царь и царица величались «их величествами», что я, комиссар, никогда не протестовал и не запрещал попу это делать. Вот почему в день тезоименитства Николая дьякон провозгласил их величества. По городу уже пошла гулять эта ложь, пригласили меня на допрос. Отец Алексей, улыбаясь, протягивает мне руку как ни в чем не бывало.

— Я вам руки не подам: вы священник, а так беззастенчиво лжете и клевещете, отец Алексей, — говорю я ему в присутствии всех. — Вы утверждаете, что величание их величеств совершалось всякий раз, когда совершалась всенощная. В неправде вас может уличить весь хор, весь отряд, если вашей совести мало. 

А вы, — обращаюсь к городскому голове и председателю гарнизона, — могли бы меня и не допрашивать, а опросить хотя бы солдат нашего отряда, чтобы убедиться в нелепости и лживости этих обвинений. 

Священник посмотрел на меня, дьякон тоже как-то тупо, равнодушно. Последний, впрочем, сейчас же как только я ушел, сознался, что оклеветал меня. 

— Зачем же вы это сделали? — спросил его председатель гарнизона.— Ведь вы служитель церкви, Христа! 
— Мне так посоветовал отец Алексей, — ответил дьякон. 

Призывают попа. И тот, видя, что дьякон сознался, тоже не выдержал и заявил вместе с дьяконом, что этим способом они хотели скинуть меня, потому что я не дал им увеличить свои доходы службою в семье бывшего царя. 

В результате всей этой истории наши солдаты чуть-чуть не избили дурного попа. Хорошо, что своевременно удалось его выпроводить в Ивановский монастырь, а на его место назначить другого для совершения службы в бывшей царской семье. 

Я ПОКИДАЮ ПОСТ КОМИССАРА

Совершился разгон Учредительного собрания, между тем как я оставался в Тобольске, ожидая из Питера делегации, которая была отправлена в Учредительное собрание с моим заявлением. Делегация возвратилась, но с инструкцией местному Совету о ликвидации всех учреждений и организаций Временного правительства. 

Говорили, что с делегатами Совет Народных Комиссаров собирался отправить мне заместителя, но, не желая вмешиваться в дела Омского Совета, он предоставил решить этот вопрос Омскому областному, приказав переменить весь командный состав и комитет нашего отряда посредством перевыборов.

Семья Николая, очевидно, знала обо всем этом. На смену выбывших старых солдат в отряд были присланы новые, прибывшие из Петрограда. Раздоры в отряде приняли невероятный характер. Мои противники старались выставить причиной всего этого меня, как комиссара, который не устанавливает никаких отношений с центром. 

Мои сторонники, солдаты отряда, приходили меня уговаривать, уверяя, что если я соглашусь уступить, то отряд успокоится. 

О своем намерении уйти я сообщил прежде всего своему помощнику Вл. А. Никольскому, этому смелому и бескорыстному другу. Затем полковнику Ев. Ст. Кобылинскому. И 24 января 1918 года подал следующее заявление комитету отряда особого назначения: 

«В комитет Отряда особого назначения комиссара В. С. Панкратова. Заявление. 

Ввиду того, что за последнее время в Отряде особого назначения наблюдается между ротами трение, вызываемое моим отсутствием в Отряде, как комиссара, назначенного еще в августе 1917 года Временным правительством, и не желая углублять этого трения, я — в интересах дела общегосударственной важности — слагаю с себя полномочия и прошу выдать мне письменное подтверждение основательности моей мотивировки. 

Хотелось бы верить, что с моим уходом дальнейшее обострение между ротами Отряда прекратится и Отряд выполнит свой долг перед родиной. В. Панкратов. Январь 

24 дня 1918 г. Тобольск».


В ответ на это заявление мне было выдано следующее удостоверение: 

«Удостоверение. Дано сие от отрядного комитета Отряда особого назначения комиссару по охране бывшего царя и его семьи Василию Семеновичу Панкратову в том, что он сложил свои полномочия ввиду того, что его пребывание в отряде вызывает среди солдат трения, и в том, что мотивы сложения полномочий комитетом признаны правильными». Председатель комитета (подпись Кирсева) Секретарь (подпись Бобкова). 

26 января 1918 г. Тобольск. Печать отрядного комитета.


24 января 1918 года я последний раз видел бывшего царя и его семью, но в Тобольске прожил до 26 февраля. С моим уходом за этот короткий промежуток моего пребывания в Тобольске произошли значительные перемены в условиях жизни царской семьи. Об их судьбе я узнал уже в Чите, куда мы с помощником уехали из Тобольска в начале марта.